Глава 17. Последний проект
— Итак, ребята, вы выполнили мою просьбу? — Ли Минхо — профессор, которого студенты обожали больше всех остальных преподавателей вместе взятых — вопросительно обвёл глазами аудиторию.
Его взгляд скользнул по первому ряду, перешёл на второй, третий, четвёртый... Он словно сканировал каждое лицо, каждую эмоцию, каждую тень сомнения или неуверенности. Но в конце концов задержался на одних-единственных глазах — тех, которые вечно прятались, избегали прямого взгляда, терялись в толпе, но никак не могли спрятаться от него.
Тех глазах, которые принадлежали Хан Джисону.
В ответ дружное, оглушительное «да» прокатилось по залу. Студенты кричали, хлопали, свистели — кто-то даже подпрыгнул на месте от переполнявшей его гордости. Атмосфера в аудитории была тёплой, почти домашней — такой, какую Минхо создавал с первого дня своего появления в этом университете.
— Это прекрасно! — Ли широко улыбнулся, и в его улыбке было столько искреннего, неподдельного тепла, что у некоторых студенток запершило в горле. — Я вами горжусь. Честное слово, вы — мои лучшие ученики за всю карьеру.
— Но, профессор Ли, — подала голос девушка с первого ряда, теребя край своей тетради, — мы же даже не представили вам наши общие проекты. Вы ещё не видели ни одной работы. Как вы можете гордиться нами, не зная, что мы сделали?
— А разве это обязательно? — Минхо наклонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то лукавое, почти мальчишеское. — Разве нужно обязательно видеть результаты, чтобы гордиться теми, кто тебе дорог? Я горжусь тем, что вы есть. Сами по себе. Каждый из вас — уже достижение. Каждый из вас уникален. И я рад, что судьба подарила мне возможность быть вашим преподавателем.
В аудитории стало тихо. Студенты переглядывались — кто-то улыбался, кто-то украдкой смахивал слезу, кто-то просто смотрел на профессора с восхищением, смешанным с неверием.
Как же его полюбили! И студенты, и коллеги, и даже строгий завкафедрой, который обычно никого не хвалил. За короткое время — всего за несколько месяцев работы — Минхо сумел завоевать сердца всех, кто его окружал.
Он объяснял всегда ясно, терпеливо, с той особенной манерой, когда сложные вещи становились простыми, а скучные — интересными. Он никогда не ругался из-за несделанного домашнего задания — вместо этого спокойно, без тени раздражения предупреждал, что в следующий раз придётся поставить двойку, и вежливо просил подготовиться к следующему занятию. Никогда не повышал голос, никогда не унижал, никогда не позволял себе грубости или фамильярности.
Самое удивительное, что его все слушались.
Не из страха — из уважения. Студенты не перебивали, не шептались на задних рядах, не листали соцсети во время лекций. Они ловили каждое его слово, жадно впитывали знания, задавали вопросы, спорили, искали истину. Его честность и открытость покорили студентов, сделав его всеобщим любимцем.
Некоторые преподаватели, впрочем, судачили за его спиной.
«Они ходят на его пары как на праздник, — шептались в учительской. — Принаряжаются, духами обливаются. А всё потому, что он симпатичный. Вот и весь секрет популярности». А Хо лишь удивлялся, откуда у этих людей после долгого рабочего дня находятся силы собираться в учительской и с таким жаром обсуждать каждую сплетню. Ему было всё равно. Он знал, что делает, и знал, зачем.
— Хорошо, — произнёс он, возвращаясь к делу. — Тогда начнём. Времени у нас не так много, как хотелось бы, поэтому если мы не успеем выслушать всех — ничего страшного. Остальные выступят на следующем занятии. Прошу прощения, что затягиваю, но должна сказать ещё кое-что.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:
— Я хочу напомнить: список ваших напарников составляла не я. Это сделала компьютерная система — нечто вроде мини-робота, если хотите. Поэтому если кому-то не повезло с партнёром... прошу не держать зла на меня. Обращайтесь к машинам.
В аудитории засмеялись. Напряжение, которое висело в воздухе с самого начала пары, немного рассеялось.
— Итак, начнём. — Минхо взял со стола список и пробежался по нему глазами. — Посмотрим, кто первый.
Сделав небольшую паузу — театральную, эффектную, — он прокашлялся и негромко, но отчётливо назвал имена:
— Пак Унси и Ын Гоин, прошу к доске.
Время летело незаметно.
К своему удивлению, Хо успел выслушать уже почти всю группу — студенты выступали так быстро, чётко и слаженно, будто репетировали всю ночь. Они не сбивались, не запинались, не теряли нить повествования. Их презентации были продуманы до мелочей, макеты — аккуратны и информативны, ответы на вопросы — уверенными и полными.
Минхо не мог скрыть восторга. Он сидел за своим столом, сжимая в руке ручку, и на его губах то и дело появлялась довольная, почти гордая улыбка.
Остались последние три пары. Ещё три выступления — и ещё один пункт учебного плана будет официально закрыт. Можно будет выдохнуть, расслабиться, позволить себе немного тишины.
Последними в списке значились Чве Бомгю и Хан Джисон.
Как же Ли ждал этого момента! Сидел будто на иголках — хотя на лице это никак не отражалось. Его профессиональная выдержка была безупречна: спокойное выражение, ровная осанка, легкая, едва заметная улыбка. Но внутри всё кипело. Сердце билось быстрее обычного, ладони слегка вспотели, а взгляд то и дело скользил в сторону Джисона, который сидел на последнем ряду, судорожно перелистывая свои заметки.
Бомгю первым поднялся с места.
Он игривой, почти танцующей походкой направился к доске — уверенный, расслабленный, улыбающийся. Чве знал себе цену и не боялся публики. Но, заметив, как дрожит от волнения его напарник — как трясутся его руки, как побелели костяшки пальцев, как он кусает губы, пытаясь успокоиться, — Бомгю остановился.
Он мягко, с той особенной нежностью, которая бывает только между близкими друзьями, взял Хана за руку и потянул за собой.
— Пойдём, — прошептал Чве, наклоняясь к самому уху Джисона. Его голос был тихим, но твёрдым. — У нас всё получится. Мы же готовились. Ты готовился. Всё будет хорошо, обещаю.
В этот момент Хо до боли, до хруста сжал кулак под столом.
Он не видел, что именно происходит — слишком далеко, слишком много голов между ними. Но он видел, как Бомгю наклонился к Джисону. Видел, как его губы шевельнулись. Видел, как Хан кивнул — и густо покраснел.
Почему ему было так невыносимо больно видеть, как другой касается его руки? Как другой смотрит на него с такой нежностью? Как другой шепчет ему что-то ласковое, ободряющее, принадлежащее только им двоим?
Ли понимал, что не имеет права. Не имеет права ревновать. Не имеет права смотреть. Не имеет права даже думать о нём так, как думал.
Но чувства оказались сильнее разума.
Они всегда оказываются сильнее, когда речь идёт о тех, кто стал для тебя целым миром.
Минхо собрался — взял себя в руки, глубоко вздохнул, выдохнул. Его лицо снова стало спокойным, безмятежным, почти скучающим. Он слабо, едва заметно улыбнулся и произнёс слегка дрогнувшим — надрывным — голосом:
— Вы последние, ребята. Последняя пара, последнее выступление. Давайте смелее — мы все верим, что у вас всё получится. Я верю.
Он посмотрел прямо на Джисона. Только на него. Сквозь толпу, сквозь шум, сквозь всё — только на него.
Джисон и сам не понимал, чего боится.
Он выступал на сцене сотни раз — в школе, в университете, на конкурсах, на фестивалях. Он пел перед тысячами людей, читал стихи перед строгим жюри, защищал диплом перед комиссией. Он не должен был бояться. Он умел держаться на публике. Он знал, что нужно делать, чтобы не опозориться.
Но сейчас его трясло.
Ему был не важен этот проект — не важен в том смысле, что он не боялся провала. Оценка, репутация, мнение одногруппников — всё это казалось таким мелким, таким незначительным по сравнению с тем, что происходило у него внутри.
Его волновало другое.
Всё время их выступления профессор будет смотреть на него. Смотреть — не отрываясь. Будет говорить с ним, спрашивать, задавать вопросы. Будет стоять рядом — так близко, что можно будет разглядеть каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждый оттенок его тёмных, бездонных глаз.
И Хан даже боялся подумать, почему именно рядом с этим преподавателем физики его сердце начинало бешено колотиться. Почему в его присутствии пересыхало в горле. Почему он ловил себя на том, что ищет его взглядом в толпе, запоминает его голос, его запах, его манеру поправлять очки.
Сделав над собой нечеловеческое усилие, Джисон взял себя в руки.
И помогло ему в этом не крепкое, ободряющее рукопожатие друга — хотя и оно было важно. Не тишина в аудитории, когда все взгляды устремились на него. Даже не осознание того, что от этого выступления зависит его оценка за семестр.
Ему помог взгляд профессора.
Спокойный, проникающий в самую душу, он одним лишь молчаливым участием внушал уверенность. В этом взгляде не было осуждения, не было сомнения, не было «а вдруг у него не получится». В нём была только вера. Твёрдая, несокрушимая, как скала. Вера в то, что Джисон справится. Что он сможет. Что он — лучший.
Хан глубоко вздохнул, расправил плечи и сделал смелый шаг вперёд. Он снял плёнку с их макета Земли — аккуратной, красивой модели, которую они с Бомгю клеили три вечера подряд — и передвинул её к центру стола, так, чтобы было видно всем.
— Тема нашего проекта — «Как мы видим наше будущее», — начал он, и его голос, поначалу тихий и неуверенный, постепенно креп. — Я бы хотел предоставить слово своему напарнику, Чве Бомгю.
Он повернулся к другу и слабо, виновато улыбнулся.
— Потому что Бомгю готовился дольше меня. Он искал материалы, читал статьи, собирал информацию. И волнуется он меньше — вы же знаете нашего Чве, он никогда ничего не боится. Мне же нужно ещё немного времени, чтобы собраться с мыслями. Если можно...
— Конечно, — кивнул профессор. — Бомгю, начинайте.
— Спасибо, — Чве шагнул к доске, взял маркер и начал писать тезисы.
А Джисон отошёл в сторону, прижался спиной к стене и закрыл глаза. Всего на секунду. Чтобы выдохнуть. Чтобы перестать дрожать. Чтобы напомнить себе, что он справится.
— Хан Джисон, — раздался вдруг тихий, почти шёпотный голос прямо над ухом.
Хан открыл глаза и увидел профессора Ли — тот стоял в двух шагах, смотрел на него с мягкой, ободряющей улыбкой.
— Пожалуйста, не переживай так. У тебя всё получится, я знаю. Садись на моё место и спокойно прочитай свой текст, когда придёт твоя очередь. Так тебе будет легче.
Джисон вытаращил глаза.
— Что вы, профессор Ли! — воскликнул он, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Это неуважительно — занимать ваше место. Я лучше постою, честное слово. Спасибо большое за заботу, правда, но... я не хочу доставлять вам неудобства.
— Неудобства как раз будут, если ты не сядешь, — мягко, но твёрдо возразил Минхо.
Он на мгновение забыл, что они не одни в аудитории. Забыл, что на них смотрят сто пятьдесят пар глаз. Забыл, что он — профессор, а Джисон — студент, и что между ними должна быть дистанция.
Он забыл всё, кроме этого мальчика, который стоял перед ним, дрожащий и испуганный, и так нуждался в поддержке.
— Джисон, — произнёс он тихо, почти неслышно, но так, что каждое слово отозвалось где-то глубоко в груди. — Комфорт моих студентов для меня важнее всего на свете. А до твоего места идти — как до Эвереста добираться. Ты сидишь на последнем ряду, мне пришлось бы идти через всю аудиторию. Так что садись, пожалуйста. Не заставляй меня просить дважды.
Хан не стал спорить.
Он не хотел привлекать к себе ещё больше внимания — и без того все, кажется, смотрели только на них двоих. Он опустился на мягкое, всё ещё хранящее тепло профессорского тела кресло и почувствовал, как дрожь постепенно уходит. Запах — тот самый, едва уловимый, мужской, тёплый — окутал его со всех сторон, и на секунду Джисону показалось, что он находится в самом безопасном месте на земле.
Теперь он сидел, смирённый, на месте профессора, а Хо стоял рядом — всего в полуметре — и не сводил с него довольного, почти счастливого взгляда.
— Итак, Бомгю, — произнёс Минхо, возвращаясь к своему положению. — Если ты готов, можешь начинать.
— Да, конечно, профессор. — Чве отложил маркер и повернулся к аудитории. — Но если я начну без напарника, мне будет неловко. Джисон, ты прости, но я не могу забирать себе весь успех. Присоединишься ко мне? Хотя бы уже для того, чтобы стоять рядом и ловить мной одобрительные взгляды.
Хан несколько секунд смотрел на друга непонимающим взглядом — он всё ещё был немного не в себе, всё ещё чувствовал тепло профессорского кресла и запах его парфюма — но потом до него дошло.
Он усмехнулся, кивнул и поднялся.
— И как же мы видим наше будущее? — начал Чве, и его голос разнёсся по аудитории — чёткий, уверенный, почти театральный.
Он сделал небольшую паузу, обвёл взглядом зал и продолжил:
— Мы с Ханом разделили тему на две части. Первая — «Наше будущее», вторая — «Что мы знаем о планете Земля». С вашего разрешения, профессор, я начну первым — с фактов о нашей планете. А потом передам слово своему гениальному напарнику, и он расскажет о самом важном.
— Конечно, — кивнул Хо, скрещивая руки на груди. — Как вам удобнее. Я вас слушаю.
Сжав кулак, Минхо напрягся.
Он не мог объяснить себе, почему внутри него поднимается эта глупая, иррациональная волна ревности. Они же просто друзья. Всего лишь друзья, которые делают совместный проект. Ничего лишнего, ничего предосудительного. Но горло сдавило от внезапной, острой горечи, когда он смотрел, как легко и свободно Чве общается с Джисоном.
Он хотел стоять на месте Бомгю. Хотел быть тем, кто шепчет ему на ухо ободряющие слова. Хотел быть тем, кто держит его за руку на пути к доске.
Но он не мог.
И от этого было больно.
— За такой короткий промежуток времени я, конечно, не смогу рассказать всё о нашей планете, — начал Бомгю, и его голос был полон энергии и энтузиазма. — Поэтому постараюсь быть кратким.
Он щёлкнул пультом, и на экране за спиной появилась первая фотография — снимок Земли из космоса. Синий мрамор на чёрном бархате.
— Земля — третья планета от Солнца. Это единственное известное нам небесное тело с кислородной атмосферой, океанами и, самое главное, жизнью. Мы до сих пор не нашли других мест во Вселенной, где жизнь могла бы зародиться сама собой — и это делает нашу планету по-настоящему уникальной.
— На самом деле Земля не имеет идеальной сферической формы, — продолжил он, переключая слайд. — Из-за дисбаланса гравитационной и центробежной сил в районе экватора существует небольшое вздутие. Оно составляет около 40 километров — по космическим меркам не так много, но для нас, жителей планеты, это заметно.
— Скорость вращения Земли вокруг Солнца — 107 826 километров в час. При этом мы даже не чувствуем этого движения — нам кажется, что мы стоим на месте, а на самом деле несёмся сквозь космос с бешеной скоростью.
— Приливы и отливы, которые мы можем наблюдать на побережьях, вызваны воздействием Луны. Единственного спутника нашей планеты. Луна буквально «тянет» на себя водную массу, создавая эти ритмичные колебания уровня воды.
Он переключал слайды, говорил быстро, но не сбиваясь, не проглатывая слова. Было видно, что он готовился — и готовился хорошо.
— Из-за изменения климата Земля теряет запасы льда. Учёные подсчитали, что с 2004 по 2009 год — всего за пять лет! — объём льда сократился на 40 процентов. Это катастрофическая цифра, и она продолжает расти.
— Один удар молнии может нагревать воздух до 30 тысяч градусов Цельсия. Это в пять раз горячее поверхности Солнца. И при этом мы до сих пор не до конца понимаем механизм возникновения молний — одна из самых больших загадок физики.
— И последний факт: все континенты когда-то были единым целым. Огромный суперконтинент, который учёные называют Пангея. Затем он раскололся на части, и эти части разошлись, образовав те материки, которые мы знаем сегодня.
Бомгю замолчал, повернулся к профессору и широко улыбнулся.
— Что ж, Бомгю, — сказал Минхо, и в его голосе слышалось искреннее, неподдельное уважение. — Что я могу сказать? Ты молодец. Очень хорошая работа, спасибо тебе за эти интересные факты. Я действительно узнал кое-что новое.
Он кивнул в сторону свободных стульев.
— Можешь сесть, пока твой напарник будет представлять свою часть. Отдохни. Ты заслужил.
— Спасибо, профессор, — Бомгю поклонился и отошёл в сторону, но не сел — встал у окна, сложив руки на груди, и посмотрел на Джисона.
В его взгляде было: «Давай, я в тебя верю».
— Хан Джисон, — произнёс Минхо, и его голос изменился — стал мягче, почти интимным. — Начинай.
Он смотрел на Джисона так, словно пытался одним взглядом передать всю свою веру и поддержку. Словно говорил: «Ты сможешь. Я знаю. Ты лучший, и я ни секунды в этом не сомневаюсь».
Джисон глубоко вздохнул, шагнул к центру аудитории и начал.
— Будущее... — произнёс он, и его голос — тихий, чуть дрожащий в начале — постепенно креп, обретал силу, наполнялся уверенностью. — Наверное, это самая пугающая людей тема.
Он посмотрел на аудиторию — на студентов, которые замерли, глядя на него. На профессора, который стоял чуть сбоку и слушал, затаив дыхание.
— Мы боимся того, что будет завтра. Боимся, что наши надежды не оправдаются, что наши силы окажутся потраченными впустую, что мы не достигнем того, к чему стремились. Боимся ошибок, боимся разочарований, боимся, что не сможем изменить свою жизнь.
Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями.
— Но если посмотреть с другой стороны... разве не захватывает дух от одной только мысли: а что будет? Что случится через секунду? А через две? Кто знает... Может, в следующее мгновение произойдёт что-то такое, что изменит всю вашу жизнь. Может, вы встретите человека, которого будете любить всю жизнь. Может, найдёте дело, которое станете делать до самой старости. А может, просто поймёте что-то важное — то, что искали годами.
Он перевёл дыхание и продолжил:
— Если рассуждать с научной точки зрения, успех в будущем ждёт 99,9 процентов людей. Статистика — вещь упрямая, и она говорит, что почти каждый из нас добьётся того, к чему стремится. И остаётся вопрос: что же будет с оставшимися 0,1 процента?
В аудитории стало тихо — так тихо, что было слышно, как скрипит мел, забытый на подоконнике.
— Неужели им суждено всю жизнь терпеть неудачи? — спросил Джисон, и в его голосе зазвучала горечь. — Неужели они обречены на вечные поражения?
Он покачал головой.
— Я могу сказать одно: конечно, нет. Вам может казаться, что всё зависит лишь от логики. Что если просчитать каждый шаг, каждое действие, каждое решение — то можно гарантированно прийти к успеху. Логика, безусловно, важна. Как важны знания и опыт. Но есть кое-что ещё.
Он поднял руку и коснулся пальцем виска.
— Мечты. Вы спросите: что они дают? Как мечты могут помочь в реальной жизни? А мы ведь и правда иногда забываем, что мечтать — это полезно. Пока ты мечтаешь, пока ты представляешь себе то, чего хочешь достичь, — ты можешь изменить многое в своей жизни.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил тише, но от этого — весомее:
— К чему я всё это? Приведу пример. Допустим, я — плохой студент. Допустим, я не хочу учиться. У меня плохие оценки, я лентяй, и учителя только и делают, что жалуются моим родителям. Все вокруг говорят, что из меня ничего не выйдет. Что я никчёмный, безнадёжный, что моё будущее — работать дворником.
Он усмехнулся — горько, почти зло.
— О чём же мне мечтать в такой ситуации? Конечно, о хороших оценках! Не для учителей — чтобы они наконец отстали. Не для родителей — чтобы они перестали стыдиться. Для себя. Чтобы доказать самому себе, что я могу учиться. Могу быть лучшим в классе. Могу, если захочу.
Он сжал кулак и поднял его над головой.
— И что же даёт мне эта маленькая, глупая, никому не нужная мечта? Она даёт надежду. Надежду не сдаваться, когда всё идёт не так. Надежду вставать по утрам, даже когда не хочется. Надежду идти вперёд, даже когда ноги не слушаются.
— Я начинаю учиться как никогда. Стараюсь узнавать больше, запоминать новое, каждый день читаю, пишу и развиваюсь. Я прихожу к учителям после уроков, прошу дополнительные задания, занимаюсь с репетиторами, сижу над учебниками до ночи. Мои одноклассники смеются надо мной — «смотрите, этот двоечник вдруг решил стать отличником».
Он обвёл аудиторию взглядом.
— И что в итоге? Моя мечта сбывается. Я на доске почёта. Я заканчиваю школу с красным дипломом. Учителя, которые раньше говорили, что из меня ничего не выйдет, теперь ставят меня в пример. Родители гордятся мной. А одноклассники... те, кто смеялись, — они приходят и просят помочь с домашним заданием.
Он разжал кулак и опустил руку.
— А потом я начну мечтать о чём-то другом. Может, о поступлении в престижный университет. Может, о хорошей работе. Может, о путешествии по миру. И это зависит только от меня. Если одна мечта исполнилась, это не значит, что нужно останавливаться. Это не значит, что нужно успокаиваться на достигнутом.
Он подошёл к макету Земли и коснулся пальцем голубой краски.
— Наше будущее — это мы сами. Не судьба, не обстоятельства, не другие люди. Только мы. Просто нужно искренне поверить, что потом всё обязательно будет хорошо. Что каждая неудача — это урок. Каждая боль — это опыт. Каждая слеза — это шаг вперёд.
Он поднял голову и посмотрел прямо на профессора — впервые за всё выступление.
— И, знаете... не зря наша Земля круглая. Может, это нам напоминание, что жизнь не бесконечна. Что у нас есть только один шанс — и нужно использовать его по максимуму. Мечтать, ценить и действовать. Прямо сейчас. Не откладывая на завтра.
Джисон смущённо опустил голову.
Он впервые так смело говорил у доски — перед всей группой, перед профессором, перед тем самым человеком, который вот уже несколько месяцев не выходил у него из головы. Впервые поборол свой страх — тот самый, который сидел в нём с детства, который заставлял молчать, когда хотелось кричать, и прятаться, когда хотелось быть на виду.
От смущения он даже не заметил, с каким интересом его слушали.
В аудитории стояла тишина — такая полная, такая глубокая, что можно было услышать, как бьются чужие сердца. Студенты замерли — кто-то с открытым ртом, кто-то с блестящими глазами, кто-то просто ошарашенный, не верящий, что этот тихий, застенчивый Хан Джисон, который всегда сидел на последнем ряду и никогда не поднимал руки, мог выдать такое.
Минхо тоже замер.
Он смотрел на Джисона — на его раскрасневшиеся щёки, на его смущённо опущенную голову, на его дрожащие пальцы — и не мог поверить, что этот мальчик, такой хрупкий и такой сильный одновременно, только что произнёс речь, от которой у него самого защипало в глазах.
Рассмотрев в последний раз прекрасное лицо своего щекастого студента — каждую чёрточку, каждую родинку, каждый оттенок его смущения — Ли поднялся и сделал шаг в его сторону.
Хан опешил.
Он почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз, как пол под ногами стал мягким и ненадёжным. Но он старался держаться уверенно — расправил плечи, поднял голову, встретил взгляд профессора.
— У меня действительно нет слов, Хан Джисон! — произнёс Минхо, и его голос — обычно спокойный, ровный — дрожал от переполнявших его эмоций. — Ты был настолько великолепен, что я не могу выразить своё восхищение.
Он оглянулся на аудиторию, на студентов, которые всё ещё сидели в оцепенении.
— И не только я — всем очень понравилось. Ведь так, ребята?
На секунду в зале повисла тишина — а потом её взорвали аплодисменты.
Студенты хлопали — громко, от души, не стесняясь. Кто-то свистел, кто-то кричал «Браво!», кто-то просто улыбался и качал головой, не веря, что этот тихий мальчик на последнем ряду оказался таким оратором.
Джисон покраснел ещё сильнее — его щёки стали пунцовыми, уши горели огнём, шея покрылась пятнами. Он растерянно заёрзал, не зная, куда деть руки, куда спрятать лицо, куда убежать от этого всеобщего внимания.
Профессор присоединился к овациям.
Он хлопал громче всех — не стесняясь, не сдерживаясь. Он подошёл к Джисону так близко, что между ними осталось не больше полуметра. Так близко, что можно было разглядеть каждую его ресницу, каждую пору на коже, каждый оттенок смущения в глазах.
— Я так тобой горжусь, — едва слышно, одними губами прошептал Хо.
Он смотрел прямо в сияющие радостью и смущением глаза Джисона — и в этом взгляде было столько тепла, столько нежности, столько того, чего нельзя выразить словами.
Джисон замер. Ему показалось, что мир вокруг перестал существовать. Что нет ни аудитории, ни студентов, ни доски, ни столов. Есть только он и профессор. Только эти глаза. Только этот тихий, полный гордости шёпот.
— Вы все свободны, ребята! — произнёс Минхо, отступая на шаг и возвращаясь в роль преподавателя. — Впереди выходные, и я желаю вам чудесно отдохнуть. А потому... — он хитро прищурился и достал из шкафа большую, красиво упакованную коробку. — Я хочу подарить каждому по небольшому сувениру. В честь успешной защиты проектов.
Студенты зашумели, заулыбались. Очередь выстроилась почти мгновенно — никто не хотел уходить без подарка. Хо раздавал сувениры — маленькие коробочки с шоколадом и брелоки с символикой университета — и каждому говорил пару тёплых слов.
Вскоре в аудитории остался лишь Хан.
Он сидел на последнем ряду и в спешке пытался собрать вещи — учебники, тетради, ручки — всё валилось из рук, падало на пол, мешалось. Он забыл сделать это раньше, когда все остальные собирались, и теперь торопился, паниковал, не хотел оставаться наедине с профессором.
Но не успел.
— Пожалуйста, возьми, — Минхо подошёл к нему и протянул коробочку — чуть больше, чем у остальных, перевязанную серебристой ленточкой. — Я постарался сделать твой подарок особенным.
— Мне очень неловко, профессор Ли, — пробормотал Джисон, чувствуя, как уши снова заливает краска. — Правда, не стоило. Разве я чем-то отличаюсь от остальных?.. Огромное вам спасибо, но...
— Отличаешься, — перебил его Минхо. Он смотрел на Джисона — на его смущённое лицо, на его растерянные глаза, на его руки, которые дрожали, сжимая коробочку. — Отличаешься. И ты даже не представляешь, насколько сильно, моё щекастое чудо.
Джисон замер.
«Моё щекастое чудо?» — мысленно повторил он. — «Он что, только что назвал меня... своим?»
Хо задержал взгляд на глазах парня, который, казалось, был готов провалиться сквозь землю от стыда. Потом он аккуратно, почти невесомо откинул непослушную прядь волос, упавшую на лоб Джисона, и приблизился — так близко, что их лица разделяли считанные сантиметры.
— Ты особенный, — прошептал Минхо, и в этом шёпоте было столько нежности, столько тепла, столько того, что Хан не мог и надеяться когда-либо услышать. — Не только потому, что безумно нравишься мне. Ты особенный во всём. В каждой мелочи. В каждом жесте. В каждом слове.
Он помолчал секунду, словно собираясь с силами, и добавил:
— Пожалуйста, не забывай об этом. Даже когда меня не будет рядом. Даже когда тебе будет трудно. Даже когда мир будет против тебя — помни: ты особенный. Ты — чудо.
Он отступил на шаг, и в его глазах мелькнула тень — сожаления? Грусти? Тоски?
— А теперь беги домой, — сказал он уже обычным голосом, с лёгкой, почти веселой улыбкой. — Хорошенько отдохни. Выспись. Поешь что-нибудь вкусное. И... до встречи, моё чудесное чудо.
Он напоследок подмигнул — игриво, почти по-мальчишески — и отвернулся.
Хан застыл, словно статуя.
Коробочка выпала из рук — он поймал её в последний момент, чудом не уронив. Он смотрел на профессора, который уже отошёл к столу и начал разбирать бумаги, и не мог пошевелиться.
Сердце билось где-то в горле. В ушах шумело. В голове кружились обрывки фраз: «моё щекастое чудо», «ты особенный», «безумно нравишься мне».
— Чтоб тебя, профессор недоделанный! — выдохнул он наконец, когда дар речи вернулся к нему.
Он схватил рюкзак, сунул туда всё, что попалось под руку, и бросился прочь из аудитории — быстрее ветра, быстрее мысли, быстрее своего собственного стыда.
Он бежал по коридору, не разбирая дороги, и только когда захлопнул за собой дверь в туалетную комнату, остановился. Прислонился спиной к холодной стене, закрыл лицо руками и прошептал в пустоту:
— Почему я слушаюсь тебя, как маленький? Почему ты так на меня действуешь? Почему я не могу просто взять и... забыть? Почему?
Ответа не было.
Было только эхо в пустом коридоре. И где-то далеко — тихий, едва слышный голос профессора, который что-то напевал, собираясь домой.