Ты крепко связан в моих цепях

— Что это за протесты, Чан? Что за бессмыслица? Фанаты на заводе ждут твоего нового релиза.

Голос Чон Хэ гремел в просторном кабинете, отражаясь от стеклянных стен и высокого потолка. В его интонациях слышалась не только досада — в них звучала искренняя, глубокая тревога. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и его силуэт на фоне вечернего неба казался высеченным из камня — неподвижным, строгим, несгибаемым.

Эти слова принадлежали человеку, которого Чан ценил больше, чем кого-либо в этом мире. Чон Хэ — близкий друг, главный продюсер и правая рука — был тем, кто на протяжении многих лет стоял за спиной кумира миллионов. Он продюсировал артиста, всегда терпеливо дожидаясь его согласия, тщательно проверяя каждый проект, каждую песню, каждое решение. Именно благодаря Чон Хэ Бан Чан мог спокойно выступать на сцене, не опасаясь за спину. Именно он помогал ему начинать новые эры, выпускать альбомы, подписывать контракты, выбирать направления, в которых стоило развиваться.

Чан ценил эту поддержку.

Он ценил её больше, чем мог выразить словами. Друг помогал ему во всём — следил за его здоровьем и моральным состоянием, замечал то, что сам Чан предпочитал игнорировать. Чон Хэ всячески старался улучшить его жизнь — организовывал отдых, находил лучших врачей, решал проблемы, о которых Чан даже не хотел думать. Он искренне радовался его успехам — каждой новой награде, каждой положительной рецензии, каждому восхищённому взгляду в толпе. Поддерживал в минуты отчаяния, успокаивал, когда паника сжимала горло ледяными пальцами, и давал мудрые советы, которые всегда оказывались нужными.

Чон Хэ был старше Чана на целую сотню лет.

За эти столетия он накопил огромный жизненный опыт — видел рождение и смерть империй, наблюдал, как меняются эпохи, как люди приходят и уходят, как любовь превращается в ненависть, а дружба — в предательство. И он изо всех сил старался уберечь своего молодого друга от ошибок, которые сам когда-то совершал. Он хотел, чтобы Чан прошёл по жизни легче, чем прошёл он сам.

Правда, иногда между ними возникали мелкие ссоры и недопонимания. Чан списывал это на разницу в возрасте — сто лет, в конце концов, это не шутка, они смотрели на мир с двух совершенно разных точек зрения. Но умудрённый опытом Чон Хэ знал, что корень проблемы лежит глубже. Дело было не в возрасте. Дело было в их характерах — слишком разных, слишком противоположных, чтобы всегда находить общий язык. И хотя во многом они не сходились, эта разность не только не мешала, но и укрепляла их многолетнюю дружбу. Как два разных инструмента в оркестре — каждый звучит по-своему, но вместе создают гармонию.

— Чон, пожалуйста, не начинай, — Чан устало потёр переносицу, чувствуя, как под веками пульсирует тупая, изматывающая боль. — Я же сказал — давай просто перенесём дату, и всё. Не хочу больше это обсуждать. Не сегодня.

— Хорошо, не будем. — Чон Хэ сделал шаг вперёд, и его голос смягчился — в нём исчезла резкость, осталась только забота. — Но тогда послушай меня, пожалуйста. Как друга.

Он помолчал, подбирая слова, и продолжил:

— Что с тобой происходит в последнее время? Ты закрываешься, избегаешь меня. Ты думаешь, я не замечаю? Ты думаешь, мне всё равно? Я вижу, что с тобой что-то не так — очень не так, — и я хочу помочь. Но для этого ты должен мне довериться. Хотя бы немного.

— Тебе не надоело моё вечное нытьё? — Чан горько усмехнулся, отводя взгляд. Он смотрел в пол, на дорогой паркет, на свои сплетённые пальцы — куда угодно, только не в глаза другу. — Я и сам не знаю, что со мной. Правда. Если бы я знал, я бы сказал. Давай назовём это... выгоранием.

Он замолчал, собираясь с мыслями, и закончил тише, почти шёпотом:

— Мне очень тяжело, Чон. Мои мысли буквально съедают меня изнутри. Они приходят ночью, когда я пытаюсь уснуть, днём, когда я должен работать, в машине, на сцене, в студии. От них невозможно спрятаться. Я не могу от них убежать. И я понятия не имею, как с этим бороться.

— Для начала успокойся и глубоко вдохни, — посоветовал Чон Хэ, подходя ближе и кладя руку на плечо друга. — Ты же знаешь — нервная система одна. И даже у нас, вечно живущих, её не восстановить. Она не железная, и если её сломать — последствия будут непоправимы.

Он выдержал паузу, а потом добавил тише, с ноткой тревоги в голосе:

— Чан, но в тебе всё же течёт вампирская кровь. Она сильно на тебя влияет — больше, чем ты хочешь признать. И я думаю, твоё состояние во многом связано именно с ней. Когда ты в последний раз... кормился по-настоящему? Когда в последний раз чувствовал себя не полукровкой, а тем, кем ты являешься на самом деле?

---

Чан был полукровкой.

Не потому, что его самого укусили — нет, его история была иной, более запутанной и болезненной. Вампиром стал его отец. Бан Сонхо возвращался домой с подработки — обычный вечер, обычная улица, обычный усталый взгляд на пустой кошелёк — и не подозревал, что за углом его уже ждёт встреча с незнакомцем. Встреча, которая навсегда изменит его жизнь. Разделит её на «до» и «после».

В тот вечер было темно и сыро. Моросил мелкий дождь, и фонари мерцали тусклым, ненадёжным светом. Сонхо спешил домой, мечтая о горячем чае и тёплом одеяле, но судьба распорядилась иначе. Из какого клана был тот вампир — осталось тайной, покрытой мраком. Сонхо никогда не пытался это выяснить. Может, боялся. Может, не хотел. А может, просто... смирился.

Он выжил после укуса — чудо, которое случается раз на миллион. И поначалу даже не заметил перемен. Первые дни, недели, месяцы всё шло как обычно. Ничего странного, ничего пугающего. Только через полгода начали проявляться первые признаки — изменившееся обоняние, странная чувствительность к свету, обострённый слух. Но Сонхо списывал всё на усталость, на работу, на недосып.

Его новую ауру сразу ощутила Ким Юань.

Невероятно красивая женщина с длинными чёрными волосами и глазами, в которых мерцал древний, нечеловеческий свет. Она была чистокровной вампиршей из Китая — наследница древнего рода, воспитанная в строгости и роскоши. Юань была обручена с мужчиной из знатного клана — влиятельным, богатым, безумно её любившим. Он носил её на руках, осыпал подарками, готов был ради неё на всё. Но взаимности не встречал.

Юань ценила свободу превыше всего.

Она не желала быть разменной монетой в родительских амбициях, не хотела становиться трофеем в чужой коллекции. Она не верила в любовь — считала сказки о вечных чувствах пустыми фантазиями, придуманными, чтобы оправдать чужую слабость. Так она думала долгие годы. Так она думала до встречи с Сонхо.

Их знакомство вышло до глупости нелепым.

Юань стояла в очереди за билетами в кино — в тот вечер показывали какую-то старую мелодраму, которую она уже смотрела сотню раз, но хотела пересмотреть снова. На ней было длинное белое платье с едва заметными серебристыми полосками — оно струилось в свете фонарей, делая её похожей на призрака или на невесту, сбежавшую с собственной свадьбы.

Сонхо, проходивший мимо с только что купленным кофе, уткнувшись в телефон, не заметил выбежавшую из-за угла девушку. Он листал ленту соцсетей, читал новости, прокручивал бесконечную череду постов и фотографий. Резкое «Осторожно!» прозвучало слишком поздно.

Столкновение было неизбежно.

Горячий кофе — чёрный американо без сахара — выплеснулся из стаканчика и широкой, некрасивой струёй разлился по идеально белому, девственно чистому платью Юань. В ту же секунду зазвучали крики. Юань требовала объяснений. Сонхо — извинялся. Прохожие — расходились в стороны, не желая вмешиваться в чужой конфликт.

Спустя час споров, взаимных обвинений и вынужденных извинений все трое участников инцидента — Сонхо, Юань и случайный свидетель, пытавшийся их помирить — нашли шаткий компромисс и разошлись в разные стороны.

Но с той самой встречи образ незнакомца — растерянного, неловкого, смешно извиняющегося — прочно поселился в голове Юань. Она не могла выкинуть его из мыслей. Не могла забыть его запах, его взгляд, его голос — даже голос, который она слышала всего несколько минут.

Она стала следить за Сонхо.

Сначала издалека — украдкой, стараясь оставаться незамеченной. Потом ближе — находя предлоги, придумывая встречи, оказываясь в тех же местах, где был он. Она пыталась привлечь его внимание — но все её попытки оказывались тщетными. Сонхо либо не замечал её, либо делал вид, что не замечает.

И тогда Юань решилась на отчаянный шаг.

Однажды вечером, когда Сонхо шёл по привычной тропинке — той самой, где они столкнулись в первый раз — она остановила его. Встала на пути, преградила дорогу и, глядя прямо в глаза, призналась:

— Я люблю тебя. Я не знаю, почему. Я не знаю, как. Но я поняла это в тот самый миг, когда ты пролил на меня кофе. Ты — моя судьба, Бан Сонхо. И я не собираюсь тебя отпускать.

Так началось их общение.

А потом — их отношения. Сильная, почти безумная любовь с первого взгляда, которая вопреки всем прогнозам, вопреки всем препятствиям переросла в нечто большее. В нечто, что не поддавалось объяснению. И они поженились — вопреки протестам родителей невесты, вопреки древним традициям, вопреки всему миру, который был против их союза.

Так на свет появился Бан Чан.

Мальчик, обречённый на вечную муку из-за смешанной крови. Полукровка — ни человек, ни вампир. Слишком сильный для людей, слишком слабый для вампиров. Не принадлежащий ни к одному миру, ни к одной расе. Он не винил родителей — они не выбирали свою судьбу, они просто полюбили друг друга. Чан просто... смирился. Как когда-то смирился его отец.

— Может, записать тебя к психологу? — предложил Чон Хэ, возвращая Чана в реальность. — Прости, что напоминаю, но в прошлый раз он тебе помог. Помнишь? Ты сам говорил, что после тех сеансов тебе стало легче. Что ты наконец смог дышать.

Чан устало поднял взгляд на друга.

Его глаза — тёмные, глубокие, полные неизбывной печали — встретились с глазами Чон Хэ. Сто лет разницы между ними, сто лет опыта и мудрости, и всё равно Чан чувствовал себя мальчишкой, который заблудился в темноте и не знает, как выбраться. Он слабо, почти бессильно улыбнулся — той улыбкой, которая не касалась глаз, оставаясь лишь движением губ.

— Пожалуй, откажусь, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мне хватило одного раза.

Он отвёл взгляд, посмотрел в окно — на темнеющее небо, на первые звёзды, которые только начинали проступать сквозь вечернюю дымку.

— Я не схожу с ума, Чон. Правда. Мне просто нужно побыть одному — вот и всё. Немного тишины, немного покоя, немного времени для себя. Чтобы собраться с мыслями. Чтобы понять, чего я хочу на самом деле.

Он повернулся к другу и продолжил уже более спокойно, почти деловито:

— Давай договоримся так. Я беру небольшой отпуск. Сообщаю об этом фанатам — честно, без лжи, без отговорок. А когда вернусь, обязательно выпущу все запланированные песни. Все до единой. И даже больше, если получится.

Он помолчал, собираясь с духом, и добавил, глядя прямо в глаза:

— Я знаю, что доставляю тебе хлопоты. Знаю, что подвожу тебя и всю команду. Но мне это необходимо, Чон. Поверь, если бы был другой выход, я бы его нашёл.

— Я тебя понял, Чан. — Чон Хэ глубоко вздохнул и кивнул. В его глазах не было осуждения — только понимание и лёгкая, скрытая тревога. — Я тебя понял и... поддерживаю. Ты обязательно справишься, слышишь? Ты всегда справлялся. И сейчас справишься.

Он сжал плечо друга — крепко, по-отечески, так, как умеют только те, кто прошёл через многое.

— Иди домой и выспись, — велел он мягко, но настойчиво. — Отдохни. Приведи мысли в порядок. А с остальным я разберусь сам. Контракты, фанаты, пресса — всё под контролем. Только...

Он замолчал на мгновение, а потом добавил:

— Только будь на связи, пожалуйста. Если станет совсем плохо — позвони. В любое время дня и ночи. Я приду, чем бы ни был занят. Обещаешь?

— Обещаю, — тихо ответил Чан, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Они обнялись — крепко, по-настоящему, как братья, связанные не кровью, но чем-то гораздо более сильным. Чан чувствовал тепло друга, чувствовал его поддержку, его веру, его любовь — и на секунду ему стало легче. Всего на секунду. Но и этого было достаточно.

— Обязательно, — бросил Чан на прощание, выходя из кабинета.

---

У Чана был личный водитель и VIP-машина для любых поездок.

Он привык к этому — к комфорту, к роскоши, к тому, что о его перемещениях заботятся другие люди. Но было одно «но», которое его раздражало больше всего: чрезмерная опека охраны. Телохранители, которые следовали за ним по пятам, смотрели на каждого прохожего с подозрением, проверяли каждый угол, каждую дверь, каждую тень. Чан понимал, что это необходимо — звёздам такого уровня нельзя быть беззащитными, — но это душило его. Превращало жизнь в золотую клетку.

Поэтому на время отпуска он решил отпустить охрану — с сохранением зарплаты, конечно, без обид и без нервов. Водитель остался — тот самый Лукас, который работал с ним уже несколько лет и знал его привычки лучше, чем кто-либо. Но остальные... остальные могли отдохнуть.

Теперь Чан ехал домой на своей новой Tesla Model S с чёрным кузовом, выполненной в строгом, элегантном дизайне, который он так ценил. Никаких вычурных деталей, никакой показной роскоши — только чистая, холодная красота металла и стекла.

Он удобно расположился на заднем сиденье — откинулся на мягкую кожу, вытянул ноги, положил голову на подголовник. За окном проплывали огни ночного города — жёлтые, оранжевые, белые — размытые полосы света, которые сливались в единую, непрерывную ленту. Чан смотрел на них и не видел. Его мысли были далеко.

Через несколько минут он сомкнул веки.

Это случилось незаметно — сначала просто тяжесть, потом полузабытье, потом тишина. И он уснул. Впервые за несколько дней. Впервые за долгое, мучительное время.

Бессонница мучила его годами.

Она приходила каждую ночь, ложилась рядом в постель, шептала на ухо тёмные, тревожные слова. Чан почти смирился с ней — научился работать, когда не спал по трое суток, научился делать вид, что всё в порядке, когда внутри всё рушилось. Но оставалось одно успокоение. Одна светлая, тёплая точка в этом бесконечном, ледяном мраке.

Парень, который снился ему уже несколько месяцев подряд.

Незнакомец.

Чан был уверен — абсолютно уверен — что никогда не видел его в реальной жизни. В толпе фанатов, на улице, в кафе, в студии — нигде. Это лицо было ему незнакомо. Эти глаза — эти бездонные, чарующие глаза — он никогда не встречал. И всё же, стоило ему наконец погрузиться в царство Морфея, как тот появлялся снова.

Юноша с ангельской внешностью.

С прекраснейшей улыбкой, которая становилась для Чана причиной жить — не существовать, а именно жить, полноценно, осознанно, со смыслом. Которая помогала ему не сдаваться, когда руки опускались, и идти вперёд, когда ноги отказывались нести. Эта улыбка была его якорем. Его маяком. Его обещанием того, что где-то там, в будущем, его ждёт что-то хорошее.

Во сне незнакомец всегда подходил молча.

Ни слова — только лёгкий шорох шагов, только тёплое дыхание на щеке, только мягкие, успокаивающие прикосновения. Он подходил и просто обнимал Чана — крепко, по-родственному, так, как обнимают самого дорогого человека. Его молчание и объятия исцеляли израненную душу музыканта. Затыкали те раны, которые не могла залечить никакая магия. Успокаивали ту боль, которая жила в нём годами.

— Кто же ты? — едва слышно прошептал Чан, уткнувшись носом в волосы парня.

Это был тот же самый сон — та же тёплая, золотистая комната, тот же мягкий свет, те же бархатные сумерки за окном. Незнакомец стоял перед ним, смотрел своими бездонными глазами и улыбался той самой улыбкой, от которой сердце Чана билось чаще.

Чан обнимал его в ответ — всегда обнимал. Не мог не обнимать. Не мог не прижимать к себе, не мог не вжиматься лицом в его волосы, не мог не вдыхать его запах — сладкий, как мёд, и свежий, как утренний ветер. Он держал его изо всех сил — до хруста в пальцах, до боли в мышцах, — боясь, что тот исчезнет навсегда. Растворится в воздухе, как дым. Исчезнет, как утренний туман.

В ответ была лишь тишина.

Незнакомец никогда не говорил. Никогда. Он только улыбался, только смотрел, только обнимал в ответ — но молчал. Словно его голос мог разрушить хрупкую магию их встречи. Словно слова были не нужны там, где и без них всё понятно.

Порой Чану казалось, что он сходит с ума.

Что он придумал этого человека — создал его образ из одиночества, из отчаяния, из бесконечной, невыносимой тоски. Что это просто галлюцинация — красивая, но фальшивая, созданная уставшим мозгом, чтобы не сломаться окончательно.

Но сердце упрямо твердило иное.

«Он настоящий, — шептало сердце. — Он самый настоящий. Ты чувствуешь его тепло, разве нет? Ты чувствуешь биение его сердца, разве нет? Это нельзя придумать. Этого не может быть в галлюцинации. Он существует, Чан. Где-то там, в реальном мире, ходит по тем же улицам, дышит тем же воздухом, смотрит на те же звёзды. И он ищет тебя так же, как ты ищешь его».

Незнакомец, которого Чан держал в объятиях, был настоящим. Самым настоящим. Ведь душа не просто так тянулась к нему с такой силой — через расстояния, через миры, через границы сна и яви.

— Я найду тебя, — прошептал Чан, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Слышишь? Найду, где бы ты ни был. Найду, даже если придётся перевернуть весь мир. И больше никогда не отпущу. Никогда.

И в этот миг произошло чудо.

Незнакомец впервые поднял на него взгляд.

По-настоящему поднял — не мимолётно, как раньше, а глубоко, осознанно, всем своим существом. Его глаза сияли — в них отражались все звёзды ночного неба, все огни всех городов мира. В них была любовь — чистая, бесконечная, не требующая ничего взамен. И нежность — такая сильная, такая всепоглощающая, что у Чана перехватило дыхание.

А губы тронула улыбка.

Та самая улыбка — любимая, дорогая, та, ради которой Чан готов был жить ещё тысячу лет. Улыбка, которая говорила: «Я здесь. Я рядом. Я жду тебя».

Чан почувствовал, как его собственные губы расплываются в ответной улыбке. Сердце билось где-то в горле, пульс отдавался в висках, и всё тело дрожало от нетерпения — сейчас, сейчас он скажет что-то важное. Сейчас всё изменится.

Незнакомец приоткрыл губы — медленно, словно собираясь с силами. Чан замер, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент. Он ждал. Он так долго ждал этого — услышать его голос. Узнать его имя. Понять, кто он.

Но вместо голоса — резкий, пронзительный скрежет тормозов.

Машина дёрнулась, и сон рассыпался, как карточный домик. Комната исчезла. Тёплый свет погас. Незнакомец растаял, превратившись в облачко золотой пыли, которую унёс ветер.

— Мы приехали, Бан Чан, — раздался громкий, бодрый голос Лукаса, водителя, который, кажется, не подозревал, что только что разрушил самый важный момент в жизни Чана.

— Чтоб тебя, Лукас! — взвился Чан.

Он вздрогнул от страха и внезапного шума — так, словно его окатили ледяной водой. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, в глазах всё ещё стояла пелена. Он резко выпрямился, провёл рукой по лицу, пытаясь прийти в себя.

— Ты... ты... — он не находил слов.

— Я парковался, — невозмутимо ответил Лукас, не понимая, в чём проблема. — Сказать, что приехали, — это преступление?

— В следующий раз, когда я сплю на заднем сиденье, ты будешь молчать, как рыба, — процедил Чан сквозь зубы. — Понял?

— Понял, — пожал плечами Лукас. — Не понял, но понял.

Чан вылез из машины, хлопнул дверью и, не прощаясь, направился к дому. Ноги не слушались, голова кружилась, и в груди всё ещё ныла острая, невыносимая тоска по тому, что он только что потерял.

Незнакомец почти заговорил. Почти назвал своё имя. А теперь Чан снова остался в неведении — и понятия не имел, когда увидятся вновь.

Он вошёл в дом, прошёл в гостиную, рухнул на диван и уставился в потолок.

— Кто же ты? — прошептал он в пустоту. — Где ты? И как мне тебя найти?

Ответа не было.

Только тишина — такая же одинокая, такая же пустая, как и он сам.

---

Чан закрыл глаза и снова попытался вызвать в памяти образ парня. Его улыбку. Его глаза. Его тёплые, надёжные объятия.

«Я найду тебя, — пообещал он мысленно. — Клянусь. Я переверну землю, но найду. И тогда... тогда ты никуда не денешься. Никогда».

Он не знал, что эта клятва обернётся для него испытанием, которого он не ожидал. Что поиски приведут его туда, куда он не планировал заходить. И что правда окажется гораздо страшнее и сложнее, чем он мог себе представить.

Но это будет потом.

А пока — пока он просто лежал в темноте, смотрел на невидимые звёзды и ждал. Ждал новой ночи. Нового сна. Нового шанса увидеть того, кто стал смыслом его существования.

И надеялся, что в следующий раз Лукас не испортит всё своим дурацким «мы приехали».