Глава 15. Пробуждение
Хван Хёнджин успел переделать все дела — те бесконечные, скучные, необходимые дела, которые составляли его обычную жизнь. Подписал важные договоры, пробежавшись по строкам с холодной, механической внимательностью человека, чьи мысли были совсем в другом месте. Провёл несколько телефонных переговоров — говорил коротко, отрывисто, почти грубо, потому что каждая секунда, потраченная на чужой голос, казалась украденной у чего-то более важного.
А потом, в третий раз, перечитал досье на Феликса.
Он сидел за своим массивным письменным столом из тёмного дуба, и свет настольной лампы выхватывал из полумрака страницы — те самые, что уже выучились наизусть. Фотографии, заметки, даты, имена. Всё это плавало перед глазами, складывалось в картину чужой жизни, но один вопрос, словно заноза, засел в сознании и не желал выходить.
Главный вопрос, который не давал покоя, пульсировал в висках, мешал дышать, заставлял сжимать кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони:
«Кто такой этот Ян, мать его, Чонин? Что это была за любовь? Что они делали? Где встречались? О чём шептались в темноте?»
Хёнджин захлопнул папку, откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Тени от лампы плясали на лепнине, создавая причудливые узоры, но он их не видел. Перед глазами всё ещё стояла та фотография — юный Феликс, сияющий, счастливый, и этот... этот кто-то, кто посмел стоять рядом.
«Неужели кому-то повезло больше, чем мне?» — подумал он, и эта мысль обожгла кислотой.
Он не имел права так думать. Он знал это. Но ничего не мог с собой поделать.
Феликс не просыпался даже к вечеру.
Солнце за окном давно сменило своё положение, тени вытянулись, стали длиннее, а затем и вовсе исчезли, уступив место сумеркам. Комната погрузилась в мягкий, приглушённый полумрак, только ночник у кровати отбрасывал тёплый, золотистый круг на лицо спящего.
Ликс лежал на боку, поджав колени к груди, и выглядел таким маленьким, таким хрупким, таким... беззащитным. Он не был в обмороке — доктор подтвердил бы это. Он просто спал. Так сладко, так глубоко, так безмятежно, что будить его было бы настоящим преступлением.
Ресницы его чуть подрагивали — наверное, снилось что-то хорошее. Губы были чуть приоткрыты, дыхание ровное, спокойное. Никаких признаков беспокойства, никаких намёков на то, что он находится в плену у незнакомца, который перевернул его жизнь.
Внутри Хёнджина поднималась паника.
Она росла медленно, как прилив — сначала где-то глубоко, в солнечном сплетении, холодным комком. Потом поднималась выше, сжимала горло, мешала дышать. А вдруг доктор ошибся? А вдруг с Феликсом что-то не так? А вдруг он никогда не проснётся?
На лице Джина не дрогнул ни один мускул.
Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и пристально смотрел на спящего. Внешне — полное спокойствие. Сталь во взгляде. Никаких эмоций. Только тот, кто знал его очень хорошо, заметил бы, как чуть напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих собственные предплечья.
Он боялся. Боялся так, как не боялся никогда в жизни.
И этот страх делал его уязвимым. Делал его человеком — тем, кем он не привык быть.
В дверь постучали.
Три коротких, уверенных удара — профессиональная привычка человека, который привык входить в чужие кабинеты и сообщать плохие новости. Хёнджин вздрогнул — едва заметно, только плечи чуть дёрнулись — и повернул голову к двери.
— Войдите, — произнёс он ровным, ничего не выражающим голосом.
Дверь отворилась, и в комнату вошёл мужчина. Среднего роста, в строгом тёмном костюме, с неизменным чёрным саквояжем в руке — тем самым, что врачи носят с собой на вызовы. Доктор Чон Джей выглядел уставшим — под глазами залегли тени, в уголках губ залегла складка, — но держался собранно и профессионально.
Он остановился на пороге, слегка поклонился и заговорил:
— Господин Хван, прошу меня простить. Меня задержал сложный случай в больнице — операция затянулась, пациент был в критическом состоянии, я не мог уйти. Приношу свои глубочайшие извинения за опоздание.
— Доктор Чон Джей, — Хёнджин жестом прервал его излияния. В голосе его не было раздражения — только усталая, нетерпеливая деловитость. — Давайте без лишних слов. Я всё понимаю, у всех бывают сложные случаи. Осмотрите его, пожалуйста. Он не приходит в себя с прошлой ночи.
Чон кивнул, поставил саквояж на пол и направился к кровати. Шёл он бесшумно, с той особенной лёгкостью, которую вырабатывают годы работы в палатах, где каждая лишняя секунда может стоить жизни. Остановился у изголовья, наклонился над Феликсом.
Его движения были точными, выверенными, почти хирургическими. Он приподнял веко Ликса — осторожно, но уверенно, — и с помощью диагностического фонарика проверил реакцию зрачков. Маленький луч света скользнул по радужке, и Чон удовлетворённо кивнул: реакция была в норме.
— Скажите, — спросил он, не оборачиваясь, — вы давали ему какие-либо лекарства? Снотворное? Успокоительное? Что-то, что могло повлиять на его состояние?
— Таблеток не давал, — ответил Хёнджин, всё ещё стоя у окна. Его голос был тихим, но отчётливым. — Но использовал гипнотизирующий щелчок, а затем ввёл минимальную дозу снотворного внутримышечно. Доза была рассчитана на его вес, я проверял.
Чон Джей на мгновение замер, переваривая услышанное. Потом выпрямился, повернулся к Хван и посмотрел на него с выражением, которое трудно было назвать иначе как профессиональной озабоченностью.
— Полагаю, незачем спрашивать, смертный он или нет... — начал он осторожно, подбирая слова. — Но вы в курсе, что применение гипноза в таких целях — особенно в сочетании с фармакологическим воздействием — может привести к непредсказуемым последствиям? Вплоть до пожизненной комы. Бывают случаи, когда никакая сила, никакое лечение уже не могут помочь. Это риск, господин Хван. Очень серьёзный риск.
Хёнджин оторвался от окна.
Это было внезапно — одно резкое, почти звериное движение, — и Чон невольно сделал шаг назад. Но Джин не смотрел на него. Он смотрел на Феликса. В его глазах плескалось что-то, чего доктор никогда раньше не видел в этом холодном, непроницаемом взгляде.
Страх. Настоящий, неприкрытый, почти детский страх.
— Доктор Чон, — голос Хёнджина дрогнул, и это была не слабость — это была мольба. Человек, который никогда никого ни о чём не просил, сейчас умолял. — Умоляю, сделайте что-нибудь. Только не такой конец. Я... — он запнулся, провёл рукой по лицу, будто пытаясь собраться. — Я вас умоляю. Он должен остаться. Должен проснуться. Пожалуйста.
Молящие нотки в голосе Хван Хёнджина делали его уязвимым. Они срывали с него броню, обнажали что-то глубокое, давно спрятанное. Он стоял посреди комнаты, и его руки чуть заметно дрожали — испуганные, дрожащие от страха и раскаяния.
Доктор Чон на несколько секунд застыл в ступоре.
Он знал Хёнджина — не близко, но достаточно, чтобы понимать: этот человек никогда не показывает эмоций. Никогда. Холодный, расчётливый, опасный. И сейчас, глядя на этого дрожащего мужчину, готового на всё ради спящего на кровати парня, Чон почувствовал, как его профессиональная невозмутимость даёт трещину.
«Неужели это мне уже мерещится?» — подумал он. — «Не может быть, чтобы это был тот самый Хван Хёнджин».
— Пожалуйста, успокойтесь, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Паника только навредит. И ему, и вам. Давайте сохранять спокойствие.
— Не называйте меня «господин», — резко перебил Хёнджин. Он провёл рукой по волосам — нервный, непривычный для него жест. — Я просто Хёнджин. Давайте уже на «ты». И я... — он сглотнул, снова посмотрел на Феликса, и в его голосе снова зазвучала та же отчаянная мольба. — Я begging тебя. Спаси его, пожалуйста. Я не переживу, если с ним что-то случится.
— Хорошо, — медленно кивнул Чон, всё ещё переваривая услышанное. — Хорошо, как тебе удобно, Хёнджин. Но ты должен меня выслушать.
Он подошёл к кровати, поправил одеяло, которое сползло набок, и продолжил:
— С ним всё в порядке. Я полностью его осмотрел — реакция зрачков нормальная, рефлексы сохранены, пульс ровный. Его организм так отреагировал из-за крайнего истощения. Он, скорее всего, хронически недосыпает — я вижу это по тёмным кругам под глазами, по лёгкой бледности. Этот сон сейчас — лучшее лекарство для него. Организм сам взял то, что ему было нужно.
Чон полез в саквояж, достал шприц и ампулу.
— Я сейчас вколю ему обезболивающее и общеукрепляющий препарат, чтобы при пробуждении не мучила головная боль и не было слабости. Но беспокоиться не о чем, честное слово. Он проснётся через пару часов, Хёнджин. Здоровый, живой и, надеюсь, полный сил.
Он сделал укол — быстро, профессионально, почти незаметно. Феликс даже не пошевелился, только вздохнул чуть глубже.
— Я так рад, — выдохнул Хёнджин, и в его голосе было столько облегчения, словно с его плеч сняли тонну груза. — Я так рад, что всё обошлось. Спасибо тебе. Спасибо огромное.
Он протянул руку, и Чон, немного удивлённый таким жестом, пожал её. Рукопожатие было крепким, искренним — не дежурным, а настоящим. И улыбка Хёнджина — самая искренняя, самая светлая улыбка, которую Чон когда-либо видел на его лице — заставила доктора задуматься.
Он отступил на шаг, собирая инструменты, и поймал себя на мысли: с Хёнджином явно творилось что-то неладное. Что-то изменилось в этом человеке. Что-то сломалось — или, наоборот, сложилось. Но что именно? Доктор не мог понять.
— Постой, Чон Джей, — окликнул его Хван, когда тот уже взялся за саквояж. Голос его стал тише, спокойнее — и холоднее. В нём снова появилась та стальная нотка, которая была так знакома доктору. — Всё, что ты здесь видел, останется в этих стенах. Забудь. Как будто ничего не было.
Он помолчал мгновение, а потом добавил с лёгкой, почти дружеской улыбкой:
— Кстати, деньги уже на твоём счету. Включая хорошие чаевые. За твою работу и за... твоё молчание.
Чон почувствовал, как вибрирует телефон в кармане пиджака. Он достал его, взглянул на экран — и его глаза округлились так, что, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Цифры на экране плясали перед глазами, и доктор на секунду испугался, что у него вот-вот начнётся сердечный приступ.
Сумма была... неприличной. Неприлично большой. Больше, чем он зарабатывал за год. Или за два.
Он слегка пошатнулся, чувствуя, как ноги становятся ватными. С жадностью пробежался глазами по цифрам — раз, другой, третий, убеждаясь, что не ошибся. Потом поднял взгляд на Хёнджина, быстро-быстро закивал и залепетал, почти проглатывая слова:
— Конечно, Хёнджин! Конечно, я всё понял. Я обещаю, об этом никто не узнает. Ни одна живая душа. Вы можете на меня положиться.
— Я знаю, — коротко кивнул Хван. — Можешь идти.
Чон Джей, всё ещё не веря в своё счастье и слегка пританцовывая на ходу, стремительно выбежал из комнаты. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, и в комнате снова воцарилась тишина.
Теперь Хван стоял гораздо спокойнее.
Слова врача — профессионала, которому он доверял — помогли ему обрести душевное равновесие. Паника отступила, ушла вглубь, спряталась там, где он держал все свои страхи. Оставалось лишь одно: ждать.
Ждать, когда же это «чудо-юдо» — как он мысленно называл Феликса, не в силах подобрать другого, более точного определения — наконец проснётся.
Но время тянулось мучительно медленно.
Минуты складывались в часы. Часы — в бесконечность. Хёнджин ходил по комнате из угла в угол, останавливался у окна, смотрел на тёмное небо, возвращался к кровати, смотрел на Феликса — и снова уходил. Он не мог сидеть на месте. Не мог сосредоточиться. Не мог думать ни о чём, кроме этого спящего мальчика, который, даже в забытьи, держал его в своём плену.
Спустя пару часов Феликс всё так же мирно спал.
Его дыхание было ровным, спокойным, безмятежным. Лицо — расслабленным, почти детским. Он казался таким далёким от всей этой тёмной, сложной, опасной реальности, в которой кружился Хёнджин.
Терпение Хёнджина подходило к концу.
Ещё немного — и он, кажется, начнёт кричать. Или крушить мебель. Или сделает что-то ещё более идиотское, о чём потом пожалеет. Но потом он снова сел на край кровати — медленно, осторожно, чтобы не потревожить спящего — и просто посмотрел на Ликса.
Он смотрел на его лицо — на эти мягкие, почти женственные черты, на эту гладкую, бледную кожу, на эти длинные, пушистые ресницы — и чувствовал, как вся его злость, вся досада, вся ярость улетучиваются. Растворяются в воздухе, словно их и не было.
Как это возможно? Как один человек может оказывать на него такое действие?
Хёнджин трепетно, едва касаясь, провёл пальцем по мягкой щеке. Кожа была тёплой, бархатистой, живой. Он чувствовал под подушечкой пальца биение пульса — тихое, ровное, успокаивающее. И в этот момент он снова возненавидел себя.
За свои мысли. За свои желания. За ту тёмную, горячую волну, что поднималась внутри него каждый раз, когда он смотрел на Феликса.
Он не должен был так думать. Не должен был хотеть. Это было неправильно. Это было опасно. Это могло всё разрушить.
Но он не мог остановиться.
Ему до боли, до ломоты в зубах хотелось прикоснуться к губам Феликса. Провести по ним пальцем — или губами, неважно. Почувствовать их вкус, их мягкость, их тепло. Убедиться, что они такие же нежные, как и его лицо. Такие же сладкие, как его запах. Такие же...
Он легко, почти невесомо, коснулся большим пальцем губ Ликса. Провёл по нижней губе — медленно, осторожно, боясь разбудить. Чувствовал, как его собственное дыхание сбивается, становится прерывистым, как сердце начинает биться где-то в горле.
— Не сегодня, сладкий, — прошептал он едва слышно, наклоняясь к самому уху Феликса. — Я обязательно попробую тебя на вкус. Но только не сегодня. Сегодня... сегодня ты слишком устал.
Он замер на мгновение, осознав, что только что сказал.
А потом до него дошло.
Стыд — горячий, обжигающий, невыносимый — окатил его с головой. Он почувствовал, как у него горят уши, как краснеют щёки, как шея покрывается пятнами. Он выпрямился, с силой почесал затылок, потом ударил себя по лбу — звонко, со всей дури.
— Ты идиот, Хёнджин! — прошипел он себе под нос. — «Попробую на вкус»? Кто так вообще говорит? Что за чушь? Что за бред? Ты больной на голову!
Он закрыл лицо руками и застонал — тихо, сквозь зубы.
— Дурак, — повторил он с чувством. — Полный дурак. Хорошо, что он этого не слышал. Хорошо, что он спит. Я бы умер от стыда на месте.
— Слышал.
Низкий, бархатный, полный сна голос раздался прямо под ухом, и Хёнджин подскочил на месте, как ужаленный.
— Слышал, — повторил Феликс, не открывая глаз. Он лежал всё так же неподвижно, но на его губах заиграла лёгкая, едва заметная усмешка. — Но не совсем понял суть. Какую именно часть моего тела ты хочешь попробовать? И зачем?
Хёнджин замер. Сердце его колотилось где-то в районе горла, пульс отдавался в висках. Он понятия не имел, что ответить. Как объяснить то, что сам не мог объяснить себе?
— И хорошо, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Тебе необязательно знать. Не твоего ума дело.
Он ответил автоматически, на рефлексах, как отвечал всегда — холодно, отстранённо, с лёгкой насмешкой. И лишь через мгновение до него дошло.
Феликс не только проснулся — он уже несколько секунд вступал с ним в диалог. И эти несколько секунд Джин провёл в каком-то странном, оцепенелом трансе, не осознавая происходящего.
Он вздрогнул — всем телом, как от удара током — и резко повернул голову. Глаза его расширились, на лице застыло выражение такого искреннего, такого неприкрытого удивления, какого Феликс, наверное, никогда в жизни не видел.
— Ты... — выдохнул Хёнджин. Голос его сел, превратившись в хриплый, почти беззвучный шёпот. — Ты когда проснулся?
— Давно, — Феликс наконец открыл глаза. Они были тёмными, глубокими, полными усталости и какой-то странной, недетской мудрости. — Где-то минут десять назад. Может, больше. Я не считал.
— И... — Хёнджин сглотнул. — И ты всё это время молчал?
— А что мне было делать? — Феликс медленно, с трудом приподнялся, опираясь на локти. Его тело, кажется, не слушалось — мышцы затекли, голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные круги. — Кричать? Звать на помощь? Я не знаю, где я, кто ты и что происходит. Я решил сначала понять, в каком дерьме я оказался, прежде чем паниковать.
Он поморщился, потёр виски и продолжил:
— Но теперь у меня есть вопрос. Более важный, чем всё остальное.
— Какой? — насторожился Хван.
— Что я здесь делаю? — Феликс посмотрел ему прямо в глаза — и в этом взгляде было столько вызова, столько силы, сколько не ожидаешь увидеть в таком хрупком, почти эфемерном создании. — И почему ты сидишь рядом со мной и говоришь какие-то странные вещи про мой вкус? Ты вообще кто такой — маньяк? Извращенец? И то, и другое?
— Тебя сейчас это волнует? — Хёнджин нахмурился, чувствуя, как возвращается его привычная, колючая защита. — Когда я задаю гораздо более важный вопрос?
— А что может быть важнее? — огрызнулся Феликс. Он попытался встать — резко, не рассчитав сил, — и его тут же повело в сторону. Мир накренился, пол ушёл из-под ног, и он бы непременно упал, если бы Хёнджин не подхватил его за плечи. — Пусти, — прошипел Ликс, отталкивая его руки. — Не прикасайся ко мне. Я не знаю тебя.
— Ты упадёшь.
— Мне плевать. Лучше упасть, чем быть в объятиях незнакомца.
— Ты уже в моей кровати, — напомнил Хван с лёгкой, почти злой усмешкой. — В моей комнате. В моём доме. Разве это не более странно, чем мои объятия?
Феликс замер.
Он обвёл комнату взглядом — большую, тёмную, с высокими потолками и тяжёлыми портьерами на окнах. Мебель была дорогой, массивной, старомодной. В углу стоял камин — настоящий, с дровами, хотя на улице была весна. Всё здесь кричало о деньгах, о власти, о чём-то... страшном.
— Ты... — голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Ты меня похитил, да?
— Можно и так сказать, — кивнул Хёнджин, не отводя глаз.
— Зачем?
— Это долгая история.
— А покороче нельзя?
— Нельзя, — отрезал Джин. — Не сейчас. Не сегодня. Тебе нужно отдохнуть, прийти в себя. А потом... потом мы поговорим.
— А если я не хочу ждать? — Феликс повысил голос, и в нём зазвенели истеричные нотки. — Если я хочу знать прямо сейчас? Ты не имеешь права меня здесь держать! У меня есть семья, друзья, работа! Меня будут искать!
— Не будут, — спокойно сказал Хёнджин. — Во всяком случае, не сразу. И не там, где ты думаешь.
— Что ты сделал с моими родителями? — Феликс вдруг побледнел — ещё сильнее, чем был. — С моими сёстрами? С моими друзьями? Ты... ты их тронул?
— Нет, — покачал головой Хван. — Пока нет. И не трону, если ты будешь вести себя хорошо.
Феликс смотрел на него — и в его глазах медленно разгорался огонь. Не страх. Не паника. Гнев. Чистый, яростный, почти ослепительный гнев.
— Значит, — сказал он, и голос его стал низким, опасным, — ты меня похитил, держишь взаперти, угрожаешь моей семье, а ещё имеешь наглость сидеть рядом и говорить какие-то пошлости? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Как тебя зовут, чтобы я знал, на кого буду писать заявление в полицию?
— Хван Хёнджин, — представился тот с лёгким поклоном. — Можешь звать меня Джином. Или господином Хваном. Или... как хочешь.
— Хёнджин? — Феликс прищурился. — Хван Хёнджин? Это имя мне ничего не говорит.
— И не должно, — пожал плечами Джин. — Пока что.
— Пока что? — переспросил Ликс. — Что это значит — «пока что»?
— Это значит, что рано или поздно ты запомнишь его. Навсегда.
Между ними повисла тишина — напряжённая, звенящая, полная недосказанных угроз и невысказанных чувств. Феликс смотрел на Хёнджина, а Хёнджин — на Феликса. Казалось, они оба ждали, кто ударит первым. Словом. Делом. Взглядом.
И в этот момент Феликс вдруг вспомнил.
Вспомнил тот странный, сбивчивый разговор, который он подслушал, ещё не до конца проснувшись. Чей-то голос — этот голос, принадлежащий мужчине напротив — говорил о каком-то Яне Чонине, о какой-то любви. Что-то просил. Что-то требовал.
И, кажется... кажется, он сказал «попробую на вкус».
— Ты идиот, — выдохнул Феликс, и напряжение вдруг спало — само собой, без всякой причины. Или по причине, которую он не мог объяснить. — Ты настоящий идиот, Хван Хёнджин.
— Это я уже понял, — устало ответил Джин. — Сегодня мне об этом напоминали несколько раз. В основном я сам.
— И правильно делали, — Феликс покачал головой. — Потому что нормальные люди не похищают других людей и не говорят им «я попробую тебя на вкус».
— Я не говорил тебе, — возразил Хёнджин. — Я говорил сам себе. Ты подслушал.
— Это не оправдание.
— Я и не оправдываюсь.
Они снова замолчали. И в этой тишине случилось что-то странное — что-то, чего не должно было случиться. Напряжение не исчезло — оно изменило свою природу. Из враждебного, угрожающего, оно стало... другим. Тёплым. Тягучим. Почти интимным.
Феликс вдруг понял, что смотрит на губы Хёнджина — и не может оторваться.
А Хёнджин вдруг понял, что смотрит в глаза Феликса — и тонет в них.
— Что мы делаем? — прошептал Ликс, не узнавая свой голос.
— Понятия не имею, — так же тихо ответил Джин. — Но мне кажется, что это неправильно.
— Всё, что происходит в этой комнате — неправильно, — кивнул Феликс. — Ты меня похитил. Это преступление.
— Знаю.
— Ты угрожаешь моей семье.
— Знаю.
— Ты говоришь какие-то странные вещи.
— Знаю.
— И я... — Феликс запнулся, сглотнул. — Я должен тебя ненавидеть.
— Должен, — согласился Хёнджин.
— Но почему-то не могу.
Тишина.
Очень долгая, очень тяжёлая, очень опасная тишина.
— Это пройдёт, — сказал наконец Джин, отводя взгляд. — Просто... последствия снотворного. Или гипноза. Или всего вместе. Ты не в себе.
— А ты? — спросил Феликс. — Ты в себе?
Хёнджин не ответил.
Потому что ответа у него не было.