Глава 14. Чужое прошлое
— Я ожидал увидеть кого угодно, Хёнджин, но только не этого парня в твоей комнате.
Голос Минхо, раздавшийся с порога, сочился притворной обидой, но под ней явственно угадывалось неподдельное любопытство. Он опёрся плечом о дверной косяк, скрестил руки на груди и с нарочитой подозрительностью прищурился, переводя взгляд с Хёнджина на безмятежно спящую фигуру на кровати и обратно.
— Когда ты только успел? — добавил он с интонацией человека, который застал друга за чем-то немыслимым.
Хёнджин даже не поднял головы. Он сидел в кожаном кресле, полуразвернувшись к постели, и его взгляд был прикован к спящему — к тому самому парню, чьё присутствие в этой комнате вызывало у Минхо столько вопросов. Джин наблюдал за тем, как мерно, спокойно вздымается грудь незнакомца, как тени от ночника ложатся на его лицо, делая черты ещё более мягкими, почти призрачными.
— Это долгая история, Хо, — ответил Хёнджин рассеянно, словно его мысли витали где-то далеко. — Лучше скажи, ты выполнил моё поручение?
Минхо фыркнул, делая шаг в комнату. Он прошёлся по паркету с ленивой грацией кота, которому некуда спешить, и остановился у письменного стола. Тяжёлая, внушительная папка из плотного картона с глухим, удовлетворяющим стуком легла на поверхность, сдвинув в сторону несколько исписанных листов.
— Как ты можешь спрашивать? — в голосе Минхо зазвучала обида, но скорее наигранная, чем настоящая. — Конечно, выполнил.
Он провёл ладонью по обложке, будто поглаживая проделанную работу, и добавил с едва заметной гордостью:
— Взгляни. Здесь собрано всё о Феликсе. Детские фотографии — полный комплект, начиная с роддома. Сведения о школьных друзьях, о нынешнем окружении, о родителях, о сестрах. В общем, всё, что ты хотел знать, и даже то, о чём ты не догадывался спросить.
— Ты, как всегда, не подвёл. — Хёнджин наконец оторвал взгляд от спящего и потянулся к папке. Его пальцы скользнули по шероховатой, пахнущей типографской краской и чем-то ещё — пылью архивов, чужими тайнами — обложке. Он придвинул находку к себе, откинулся на спинку кресла и, устроившись поудобнее, добавил почти небрежно: — Спасибо.
В его голосе, однако, не было и следа небрежности. Была тихая, почти благоговейная серьёзность. С лёгкой, едва заметной ухмылкой — той самой, что появлялась на его лице в моменты особого, острого интереса — он поднял глаза на Хо. Минхо всё это время с неприкрытым недоумением косился на Феликса. Тот по-прежнему спал на широкой кровати Хвана — спал на чужой постели, под чужим одеялом, на чужой подушке — и выглядел так, будто всегда здесь и был. Свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, он казался одновременно крошечным и каким-то невероятно, пугающе уместным в этом пространстве.
— Я только не думал, что информации будет так много, — признал Хёнджин, и в его голосе скользнуло уважение к проделанной работе. — Ты превзошёл самого себя, Хо. Это... впечатляет.
— Знаешь, о чём я подумал, Хёнджин? — Минхо переменил позу, скрестил руки на груди иного — небрежно-защитным жестом. Его голос дрогнул, и в нём проявилась странная смесь. Там было и искреннее недоумение, и давно сдерживаемая ревность, и даже что-то вроде уязвлённой гордости. — Не то чтобы я ревную, — начал он с нажимом, словно оправдываясь заранее. — Ты меня знаешь, я не из тех, кто устраивает сцены. Но, чёрт возьми...
Он замолчал, собираясь с мыслями, и закончил с чувством, которое трудно было назвать иначе как детской обидой:
— Почему за столько лет нашей дружбы я ни разу не прилёг на твою кровать? Даже не присел на край. А его ты укладываешь туда собственноручно. Как хрустальную вазу. Как сокровище.
Обиженный тон Минхо, его слегка взъерошенные брови, то, как он топтался на месте, явно не решаясь подойти ближе и в деталях рассмотреть загадочного незнакомца — всё это показалось Хвану настолько трогательным, настолько живым и искренним в своей простоте, что он невольно улыбнулся.
— Если тебе так хочется — пожалуйста, — произнёс Хёнджин с той же ленивой, чуть насмешливой ухмылкой. Он ленивым, широким жестом махнул рукой в сторону своего ложа, будто приглашая на экскурсию. — Моя кровать в твоём полном распоряжении. Присоединяйся к Феликсу.
Он помолчал мгновение, делая вид, что задумался, и добавил с подчёркнутой щедростью:
— Места хватит на всех. Я даже постучусь, прежде чем войти, если хочешь.
В ответ Джин получил лёгкий, но чувствительный шлепок по плечу. Минхо не сдерживался — он умел бить так, чтобы было не больно, но обидно. И возмущённый взгляд, которым Хо наградил друга, казалось, пытался просверлить в его черепе дыру. Или, по крайней мере, заставить его хоть немного устыдиться.
— Пошёл ты, Хёнджин! — вспылил Минхо, и в его голосе, несмотря на резкие слова, не было настоящей злости. Там было только усталое, привычное раздражение старого друга, который давно смирился с чудачествами другого, но всё равно каждый раз заводился заново. — Разве я об этом говорил? Совсем нет, и ты это прекрасно знаешь.
Он отступил на шаг, поправил манжет рубашки — нервный, привычный жест — и закончил с нарастающей обидой:
— Если я ещё раз пущу тебя на свою кровать после таких слов, можешь называть меня как угодно, но только не Минхо. Я не обижаюсь, честно. Но мне почему-то невыносимо хочется тебя стукнуть. — Он помолчал, а потом добавил совсем тихо, почти жалобно: — Чем он лучше меня, а?
— Я тоже тебя люблю, Минхо.
Слова сорвались с губ Хвана внезапно, без предупреждения. Он и сам не ожидал их — они вырвались откуда-то из глубины, из того места, где чувства не проходят цензуру разума. Хёнджин откинулся на спинку кресла и разразился громким, искренним смехом — тем редким смехом, который не контролируешь и не подделываешь. Он смеялся невесть чему: нелепости ситуации, вытянувшемуся лицу друга, собственным неожиданным словам, странному уюту этого вечера — тёплому, опасному, неправильному и такому желанному.
Хо ещё несколько секунд стоял в полном ступоре. Шокированный. Поведением Хёнджина, который никогда не был столь откровенен. Этой внезапной, оглушительной исповедью, которая сорвалась с губ друга так же легко, как выдох, и так же тяжело, как камень, сорвавшийся с души. Он моргнул раз, другой, открыл рот, закрыл его снова и только потом нашёл в себе силы выдохнуть:
— Это было... слишком внезапно.
Он чувствовал, как к щекам приливает тепло. Чёрт бы побрал эти слова, эту комнату, этого спящего парня и особенно Хёнджина с его дьявольской способностью выбивать почву из-под ног в самый неподходящий момент.
— Хёнджин, — начал Минхо, проведя рукой по волосам — жест, означавший, что он собирается с мыслями, пытается навести порядок в голове, где вдруг всё смешалось. — Я даже не знаю, что сказать.
Он замолчал, подбирая слова, и продолжил медленно, с трудом:
— Я... я в ярости. Я запутался. И одновременно я совершенно не понимаю, что с тобой творится. Ты не похож на себя сегодня. Ты пугаешь меня, Хван. Я хочу помочь, и...
Он запнулся, опустил взгляд — не от слабости, а от избытка чувств — и всё же закончил, гораздо тише, почти шёпотом:
— Я тоже тебя люблю. Ты мой самый дорогой друг. Но этот твой тон... он меня пугает. Ты говоришь такие вещи, будто прощаешься. Будто собираешься сделать что-то непоправимое.
— Пожалуйста, давай сделаем вид, что я ничего не говорил, — попросил Джин.
Улыбка медленно сползла с его лица. Сначала исчезла насмешливость, потом тепло, а потом и сам намёк на веселье. Осталась только усталая, серая серьёзность. Взгляд ушёл вглубь, куда-то в себя, туда, где слова не имеют силы.
— Ладно? — добавил он почти просяще. — Я и так сказал слишком много лишнего. Прости.
— Это не лишнее, — возразил Хо, делая осторожный шаг вперёд. — Твои слова... они тронули меня. Сильнее, чем ты можешь себе представить. Но...
Он тяжело вздохнул, борясь с желанием подойти и обнять друга. Сжать в объятиях, как в детстве, когда мир был проще, а боль — не такой острой.
— Лучше не повторяй их больше, — закончил он жёстко. — Я не готов услышать это снова. Не сегодня. Не так. Не тогда, когда я не знаю, что происходит.
— Хорошо, — кивнул Хван, и в его глазах мелькнуло что-то болезненное. Благодарность? Разочарование? Облегчение? Минхо не смог бы сказать наверняка. — Я понял, Хо. Всё понял.
Повисла пауза — густая, тяжёлая, наполненная недосказанностью. Хо первым не выдержал её.
— Что ж... кажется, я засиделся, — произнёс он, намеренно придавая голосу лёгкость, которой не чувствовал. Он бросил последний взгляд на спящего Феликса — тот перевернулся на другой бок, и его золотые волосы разметались по подушке, словно нимб. Потом посмотрел на папку — источник информации и, возможно, будущих проблем. Потом снова на Хёнджина.
— Чую, скоро проснётся вулкан, — добавил Минхо с мрачной усмешкой. — А я очень не хочу быть свидетелем его извержения. Береги себя. Но знаешь...
Он замялся на пороге, уже взявшись за ручку двери, и всё же сказал то, что думал:
— Мне кажется, Хан сойдёт с ума, когда узнает о похищении его лучшего друга. Ты ведь понимаешь, что это не просто пропажа? Это война. И ты её начинаешь.
— Так сделай так, чтобы он не сошёл с ума, — ответил Хёнджин.
В его голосе, только что таком мягком и усталом, вдруг зазвенела сталь. Он подался вперёд в кресле, и его глаза сузились — в них зажёгся холодный, расчётливый огонь.
— Ты умеешь, Хо. Ты всегда умел находить слова. Думаю, мне не нужно объяснять, что и как делать. Сделай так, чтобы он понял. Не сразу. Постепенно. Но чтобы к тому моменту, когда он узнает правду, она не убила его.
— Будет сделано, — пообещал Минхо. Он уже открыл дверь, шагнул в коридор, но на мгновение задержался, обернувшись. — Тогда я, пожалуй, пойду. А ты смотри... будь поаккуратнее с ним.
— Всегда, — усмехнулся Хёнджин.
— Я серьёзно. — Хо нахмурился, и в его голосе прозвучала мольба. — Я не хочу убирать за тобой последствия. Я не хочу хоронить друзей.
— И в мыслях не было, — солгал Хёнджин, провожая друга взглядом.
Дверь за Хо мягко, почти беззвучно закрылась. Только лёгкое щёлк замка нарушило тишину. А потом она снова воцарилась — полная, глубокая, почти осязаемая.
В комнате стало тихо. Очень тихо. Только мерное, спокойное дыхание спящего Феликса — единственный живой звук в этом царстве неподвижности. Да тиканье старых настенных часов, которые висели здесь ещё с тех пор, как Хёнджин въехал в эту квартиру. Они отмеряли секунды с размеренной, безжалостной точностью, напоминая о том, что время не стоит на месте. Даже когда ты застыл.
Джин ещё долго сидел неподвижно.
Он не шевелился, не моргал — просто смотрел в одну точку на противоположной стене, где луч уличного фонаря рисовал дрожащую, призрачную полосу. Мысли его были где-то далеко, в тех лабиринтах сознания, куда он сам предпочитал не заходить. Что-то ворочалось там, в глубине — тёмное, тяжёлое, не имеющее имени.
Затем он глубоко вздохнул — так, будто поднимал неподъёмный груз — и словно очнулся ото сна. Моргнул. Провёл ладонью по лицу, прогоняя наваждение. И, наконец, повернулся к папке.
Он открыл её и углубился в изучение досье на Феликса.
С первой же страницы Хёнджин понял: это не просто подборка фактов. Это была жизнь. Чужая жизнь, упакованная в несколько десятков страниц. Он вникал в каждое слово, в каждую запятую, в каждую мелкую пометку на полях — словно от этого зависело его собственное существование. Словно он расшифровывал священный текст.
Фотографии сменяли одна другую. И Джин не мог сдержать улыбки.
На одном снимке маленький Феликс, щурясь от солнца, изо всех сил обнимал огромного плюшевого мишку — мишка был больше него самого, почти скрывал его целиком, но улыбка ребёнка сияла из-за плюшевых объятий, как маленькое солнце. На другом — он стоял посреди золотой осенней листвы, держа в руках воздушного змея. Ветер трепал его светлые волосы, в глазах отражалось небо, и улыбка была такой яркой, такой живой и настоящей, что, казалось, освещала всю комнату — даже сейчас, через годы, через бумагу и чернила.
На каждой странице Хо предусмотрительно оставил пометки на полях. Подробные, почти педантичные описания: где и когда был сделан тот или иной снимок, кто стоял за кадром, какая стояла погода. Хёнджин читал эти заметки с жадностью, упиваясь мелкими, ничего не значащими для постороннего деталями. В них была жизнь. Настоящая, тёплая, человеческая жизнь, к которой его никогда не допускали.
Но больше всего внимание Хёнджина привлекли именно детские фотографии. Их было больше всего — целая россыпь мгновений чужого, такого желанного и такого недоступного счастья. Каждый снимок Джин разглядывал с особой тщательностью, с какой-то пугающей, почти болезненной собственнической нежностью. Он будто пытался прожить эти моменты заново — вместе с Феликсом. Будто хотел украсть их у прошлого и сделать своими.
Он перелистывал страницы медленно, смакуя каждую находку. Детский сад. Первый класс. Выпускной. Семейные праздники. Походы на природу. Повсюду был он — Ли Феликс. Смеющийся, серьёзный, задумчивый, беззаботный. Разный, но всегда — одинаково прекрасный.
Перелистнув несколько страниц, Хёнджин наткнулся на раздел о друзьях и семье Ли. Его взгляд немедленно, будто намагниченный, выхватил фотографию его сестёр — Оливии и Рейчел. Две улыбающиеся девушки, стоящие по обе стороны от брата. В них чувствовалось то же, что и в нём — та же мягкость черт, тот же особенный, тёплый свет в глазах. Похожие, но разные — как отражения одной луны в разных реках.
Подробных сведений о сёстрах на этой странице не было — видимо, всё самое интересное ждало его в конце папки, в приложениях. Хёнджин мысленно сделал пометку вернуться к ним позже. Потом он перевёл взгляд дальше — на снимок лучших друзей Феликса. Группа молодых людей, смеющихся в объектив, счастливых и беззаботных. Он пробежался глазами по их лицам, стараясь запомнить каждое — на случай, если они когда-нибудь встанут на его пути.
Но прочитать их имена он не успел.
Потому что всё его внимание, всё его сознание, вся его душа вдруг сфокусировались на одной-единственной фотографии.
Она была не первой в ряду, не самой заметной — но Хёнджин увидел её так, будто она была подсвечена прожектором. На ней Феликс — совсем молодой, лет шестнадцати, семнадцати — стоял рядом с другим парнем. Незнакомым парнем. Тот парень улыбался в камеру — открыто, уверенно, по-хозяйски. А его рука лежала на плече Феликса. Легко, небрежно, привычно — так, как кладут руку на плечо своего.
Джин вгляделся в это лицо, пытаясь понять, что именно его задело. Почему сердце вдруг пропустило удар, а в груди разлился холод. И только потом, через бесконечные секунды, он заметил мелкую, почти неприметную пометку на полях.
Краткое резюме, оставленное Хо специально на тот случай, если у Хёнджина не будет времени или желания читать всю папку целиком. Чёртов Хо. Чёртова предусмотрительность. Чёртово любопытство, которое заставило его написать эти несколько слов.
«Первая школьная любовь. Ян Чонин, бывший одноклассник».
— Первая... школьная любовь? — прошептал Джин.
Голос его сел, превратившись в хриплое, смертельно опасное шипение. В этом шёпоте было столько угрозы, сколько не было в его обычном, нормальном голосе. Столько холода, что, казалось, стёкла окон должны были покрыться инеем.
— Ян Чонин, — повторил он, пробуя имя на вкус.
Имя чужака, который посмел. Который прикасался. Который стоял так близко, что их плечи почти соприкасались.
Хёнджин с внезапной, почти животной яростью захлопнул папку.
Фотография, улыбка того парня, его наглая, собственническая рука на плече Феликса — всё это врезалось в сетчатку, выжгло там ядовитый, пульсирующий отпечаток. Он мог закрыть глаза, но всё равно видел. Мог захлопнуть папку, но образ никуда не делся — он вплавился в сознание, въелся под кожу.
— И кто ты такой, Ян Чонин?
Хёнджин медленно сжал челюсти — так сильно, что заныли зубы, застонали мышцы лица. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только глухую, первобытную ярость, которая поднималась из самых глубин его существа, из тех слоёв, которые он считал давно окаменевшими.
— Повезло же тебе, ублюдок, — прошептал он, и на его губах появилась кривая, нехорошая улыбка. — Не знаю, где ты сейчас, но отныне мне плевать.
На мгновение он почувствовал, как разум застилает багровая, густая пелена. Та самая, о которой говорят убийцы — когда мир сужается до одной цели, до одной ненависти, до одного желания — стереть, уничтожить, выжечь.
Он не думал о последствиях. Не думал о морали. Не думал о том, что Ян Чонин, возможно, был ни в чём не виноват. Всё, что имело значение — это то, что он существовал. Что он был. Что он стоял рядом с Феликсом. Что он дышал одним воздухом с ним. Что он смел называть его своим.
И за одно это Хёнджин готов был разорвать его на куски.
Эта фотография оставила в душе не просто неприятный осадок. Она выжгла там воронку — глубокую, тёмную, пульсирующую, наполненную чёрной, тягучей кислотой. Он несколько минут сидел в полном оцепенении, уставившись в одну точку на стене, но видел не стену — видел то лицо. Ту руку. Те глаза, которые смотрели на Феликса так, как, чёрт возьми, должен был смотреть только он. Только Хёнджин.
Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках глухими, болезненными ударами. Каждый удар пульса поднимал новую волну агрессии. Агрессия рождала тёмные, липкие мысли — одна страшнее другой, одна немыслимее другой, и они лезли в голову бесконечным, извивающимся потоком.
Ему не хотелось даже представлять. Даже думать о том, как кто-то другой держал Феликса за руку. Как целовал его — может быть, в щёку, может быть, в губы, может быть, в шею, в то самое место, где Джин совсем недавно, сам того не желая, оставил мысленный отпечаток. Как обнимал его — крепко, по-хозяйски, уткнувшись носом в его золотые волосы. Как называл ласковыми именами — теми, которые Хёнджин даже не знал. Как шептал на ухо всякую чушь — глупую, нежную, интимную. Как считал его своим. Принадлежащим. Доступным.
От этих мыслей становилось невозможно дышать.
Это было слишком мучительно для простого человека. Слишком больно для того, кто никогда не умел проигрывать. Слишком невыносимо — для того, кто только сейчас понял, что значит действительно хотеть.
Но пугало Хёнджина даже не это.
Пугало его то, что подобные чувства он испытывал впервые в жизни.
Он, Хван Хёнджин — тот самый Хван Хёнджин, который всегда держал дистанцию, никогда не позволял себе привязываться, презирал слабость и тех, кто ей поддавался. Тот, кто считал себя выше мелочной ревности, выше этой убогой человеческой черты — цепляться за другого человека так, будто он — воздух. Тот, кто смотрел на влюблённых свысока, думая, что их страдания — это не более чем театр.
Он сидел сейчас в своём кожаном кресле, сжимал подлокотники с такой силой, что костяшки пальцев побелели, и ненавидел. Ненавидел Феликса за то, что заставил его это почувствовать. Ненавидел этого Ян Чонина за то, что он существовал. Ненавидел себя — за то, что не может остановиться.
Он знал о ревности. Конечно, знал. Читал о ней в книгах — там она была поэтичной, страстной, почти красивой. Видел её в глазах других людей — жалких, слабых, потерянных людей, которые позволяли чувствам управлять собой. Но никогда, ни разу за все свои двадцать с лишним лет он не сталкивался с ней лицом к лицу. И уж тем более не желал этого.
Сейчас же он понял, почему все её так боятся.
Почему она разрушает семьи. Почему разбивает города. Почему развязывает войны. Потому что в ней нет ничего поэтичного. В ней нет красоты. Есть только ядовитая, разъедающая всё на своём пути кислота, от которой не защищает ни броня, ни цинизм, ни годы тренировок.
Потому что ревность — это не про любовь. Ревность — это про собственность. Про страх потерять то, что ты даже не имел права приобретать. Про бессильную ярость перед прошлым, которое ты не можешь изменить.
Ему хотелось лишь одного: найти этого Ян Чонина. Того, кто когда-то посмел дышать с Феликсом одним воздухом. Того, кто когда-то был рядом, когда Хёнджина не существовало в жизни Ликса. Того, кто, возможно, занимал место, которое по праву должно было принадлежать только ему.
И уничтожить его.
Собственными руками. С размахом, с наслаждением, с той жестокостью, на которую он никогда не считал себя способным. Разорвать на куски. Сжечь — чтобы не осталось даже воспоминаний. Перерезать глотку — глядя прямо в глаза, без сожаления, без колебаний. Зарыть заживо в сырой, холодной, безмолвной земле — и забыть, где именно.
Сколько же злобных, первобытных, совершенно безумных мыслей пронеслось в голове Джина за эти бесконечные несколько минут.
Его кровавые размышления прервал странный, глухой звук — словно что-то мягкое, но тяжёлое упало на пол. С глухим стуком, от которого, казалось, чуть дрогнули половицы.
Хёнджин не сразу сообразил, что это был Феликс. Только через несколько секунд, обведя комнату мутным от гнева взглядом, он понял: на кровати кого-то не хватает. Одеяло сползло на пол, подушка была смята, но самого Ликса нигде не было видно.
Он поднялся — медленно, словно неся на плечах непомерную тяжесть — и подошёл к кровати. Заглянул за её край. И замер.
Феликс лежал на полу.
Он свернулся калачиком, как котёнок, подтянув колени к груди и подложив ладони под щёку. Он сладко, безмятежно посапывал, прижавшись щекой к холодному паркету. Одеяло сползло полностью, волосы разметались по полу золотым, сияющим ореолом. В тусклом свете ночника его кожа казалась фарфоровой, почти прозрачной. Ресницы отбрасывали длинные, трепетные тени на щёки.
И даже в таком нелепом, неуклюжем, совершенно неподобающем положении — посреди чужой комнаты, на холодном полу, без одеяла — он был прекрасен.
— Надо же, — прошептал Хёнджин, и гнев вдруг отступил.
Схлынул, как волна, оставляя после себя только изумление и какую-то щемящую, почти болезненную нежность. Он смотрел на этого спящего мальчика — такого хрупкого, такого беззащитного, такого не от мира сего — и не мог понять, как вообще возможно быть настолько... настоящим.
— Даже на полу умудряется спать так умиротворённо, — добавил он почти неслышно.
Хёнджин опустился на корточки рядом с Феликсом. Протянул руку — и замер на мгновение, не решаясь коснуться. Пальцы дрожали. Это было странно — видеть собственные руки дрожащими от чего-то, кроме холода или страха. Но это не было ни тем, ни другим. Это было что-то иное. Что-то, для чего у него не было названия.
Осторожно, с бесконечной аккуратностью, он подсунул руки под тело Ликса — одна под шею, другая под колени — и поднял его. Феликс даже не проснулся, только чуть нахмурился во сне и прижался теплее к груди Джина — инстинктивно, неосознанно. Как цветок тянется к солнцу. Как ребёнок ищет защиты.
Это простое движение — этот лёгкий, бессознательный жест доверия — ударило Хёнджина под дых сильнее любого кулака. Он замер на секунду, чувствуя, как сердце пропускает удар. Потом медленно выдохнул и уложил Феликса обратно на кровать.
Он поправил подушку — долго, тщательно, разглаживая каждую складочку, чтобы Лику было удобно. Поправил одеяло — укрыл его до самого подбородка, заправил края, чтобы не сползало. Убрал прядь золотистых волос с его лица, заправил за ухо. Каждое движение было наполнено такой нежностью, что если бы кто-то посторонний увидел это, он бы не поверил своим глазам.
Потом Хёнджин присел на край кровати.
Он долго смотрел на Феликса — на его лиц