Ты крепко связан в моих цепях

Попрощавшись с Ханом на углу оживлённой улицы, Феликс неспешно зашагал в сторону общежития. Джисон, бросив на прощание что-то ободряющее и пообещав позвонить, как только доберётся до матери, быстро исчез в потоке вечерних прохожих, оставив друга наедине с самим собой.

Ликс не торопился. Он наслаждался свежим вечерним воздухом, который после дневной духоты казался особенно сладким и чистым, и той редкой, драгоценной возможностью побыть наедине с собой, которую жизнь дарила ему не так часто, как хотелось бы. Город шумел где-то на периферии сознания — далёкий, приглушённый, почти нереальный. А здесь, на этой тихой улочке, царил свой мир.

Феликс парил в облаках настолько сильно, что реальность вокруг него словно растворилась. Он думал о чём-то своём — о сегодняшнем разговоре с Джисоном, о странном беспокойстве, которое не отпускало его уже несколько дней, о том, как же всё-таки прекрасна жизнь, несмотря на все её тревоги. Мысли текли плавно, лениво, как река в жаркий полдень. Он настолько погрузился в себя, что даже не заметил высокую стройную фигуру, которая уже несколько минут бесшумно следовала за ним по пятам.

Тень скользила за ним, как тень — бесшумно, грациозно, неотвратимо. Расстояние между ними сокращалось с каждым шагом, но Феликс, убаюканный тишиной и покоем, ничего не замечал.

Ли по-прежнему блаженно щурился, подставляя лицо лёгкому ветерку, который играл с его волосами. Как же он любил эти моменты одиночества, когда рядом никого нет! Когда можно просто остановиться, замереть и насладиться тишиной — не той, давящей и пугающей, а той, целебной и очищающей. Можно разобраться в своих чувствах, перебрать их, как чётки, и понять, что на душе, а можно просто побыть в уединении, ни о чём не думая и ни о чём не жалея.

Порой такие мгновения помогают куда больше, чем бесконечные размышления и мучительные попытки разложить всё по полочкам. Иногда лучшее решение — не думать вообще. Просто быть. Просто дышать. Просто идти вперёд, не глядя по сторонам.

Он отчаянно верил, что всё наладится. Что его нынешние тревоги — и не проблемы вовсе, а так, мелкие неприятности, которые рассосутся сами собой, стоит лишь немного подождать. Что чувство постоянного беспокойства, которое преследовало его последние недели, — всего лишь игра воображения. Что за ним никто не идёт. Что ему просто внушил это собственный разум, уставший от бессонных ночей и бесконечных переживаний.

Но это было не так.

Потому что того человека — того, кого он никогда не видел, но чьё присутствие чувствовал всем своим существом, — Феликс помнил слишком хорошо. Он не знал его лица, не знал имени, не знал ничего, кроме одного — его голоса.

Невероятно прекрасного голоса.

В этом голосе всегда слышались нотки надменности — лёгкие, едва уловимые, словно аромат дорогого парфюма. Властный и одновременно чарующий. Голос, от которого хотелось одновременно бежать без оглядки и падать к ногам, умоляя говорить ещё и ещё. Ликс был уверен: если бы существовала поэма, вобравшая в себя всю боль и всю любовь, созданную величайшими романтиками мира, он посвятил бы её одному только звучанию этого голоса.

Но сейчас он не думал об этом. Сейчас он просто шёл.

Он снова погрузился в свои мысли — глубоко, безвозвратно, как ныряльщик, уходящий на дно океана. Спокойно шагая по тропинке, ведущей к общежитию, он почти не смотрел по сторонам, лишь изредка поднимал глаза, чтобы убедиться, что не сбился с пути. Взгляд его был устремлён под ноги — туда, где асфальт сменялся плиткой, а плитка — старой, выложенной ещё неизвестно кем брусчаткой.

Дорога двигалась под ним в унисон с его шагами. Каждый шаг — удар сердца. Каждый удар — новая мысль. Новая вспышка воспоминаний.

Тропинка была длинной. Очень длинной. И большая её часть практически не освещалась — фонари здесь стояли редко, да и те, что были, горели тускло, словно стесняясь собственного света. Тьма сгущалась по краям, образуя причудливые тени, которые дрожали и переливались при каждом порыве ветра.

Но разве это могло сейчас волновать Ли? Феликса, который с детства до чёртиков боялся темноты? Того самого Феликса, который в детстве отказывался засыпать без ночника и до сих пор вздрагивал, когда в квартире внезапно выключали свет?

Да, это был он. Но сейчас в его голове звучал лишь тот самый голос. Снова и снова. Манил к себе. Звал. Обещал что-то такое, чему невозможно было сопротивляться.

Словно под гипнозом — а может, и вправду под ним, — Ликс ускорил шаг. Ноги сами несли его вперёд, в темноту, туда, где прятался тот, кого он так боялся и так желал увидеть одновременно.

Эстетикой эта улица не отличалась от предыдущих: такие же однотипные, унылые здания по бокам, такие же редкие фонари, такая же мрачная, давящая атмосфера. Тёмная. И в какой-то степени даже манящая — той особой манящей силой, которая заставляет детей заглядывать в тёмные подвалы, а взрослых — идти на неоправданный риск.

В темноте таились свои ужасы. Об этом можно было говорить часами — о том, что скрывается за пределами видимого света, о том, какие монстры рождаются в воображении, когда реальность отказывается давать ответы. Но Феликс не хотел об этом думать. Не сейчас.

Он прошёл уже почти полпути. Ему казалось, что это шествие будет вечным — что он будет идти по этой тропинке, окружённой тенями, до самого рассвета, а может, и до конца своих дней. Но потом он замер.

Резко. Внезапно. Словно наткнулся на невидимую стену.

Шорох. Сзади.

Совсем близко.

Сначала Феликс подумал, что и вправду сходит с ума. Что это очередная игра его разума, уставшего от недосыпа и постоянного напряжения. Что сейчас он обернётся — и никого не увидит. Только пустую улицу, тусклые фонари и собственный страх, отражённый в лужах после недавнего дождя.

Но в следующий миг он почувствовал это.

Ту самую ауру.

«Чудовища» с прекрасным голосом.

Оно было здесь. Прямо за его спиной. Совсем близко. Так близко, что Феликс мог бы протянуть руку и коснуться его — если бы осмелился. Если бы его тело слушалось.

Он остановился. Замер. Как вкопанный. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие отказывались вдыхать воздух, а ноги, которые ещё минуту назад несли его вперёд с такой лёгкостью, вдруг стали ватными и непослушными.

Повернуться он не решился. Не мог. Боялся. Боялся увидеть то, что скрывается за этим голосом. Боялся, что реальность окажется страшнее любых фантазий. Боялся, что, увидев его лицо, он потеряет себя навсегда.

Единственное, что нарушало гробовую тишину, окутавшую эту сцену, — оглушительно громкий звук его же собственного глотка. Феликс сглотнул. Так шумно, так отчаянно, что эхо от этого звука, казалось, прокатилось по всей улице и вернулось к нему многократно усиленным.

— Я думал, свихнусь, если не увижу тебя сегодня, — раздалось из темноты.

О боже!

Снова этот голос. Этот пленительный, завораживающий, гипнотический голос. От одного его звука у Феликса подкосились колени.

Мысли спутались окончательно. Они кружились в голове, как перепуганные птицы, не находя выхода. Феликс не знал, что делать. Бежать? Кричать? Звать на помощь? Или остаться? Стоять и слушать? Слушать этот голос вечность?

Он по-прежнему стоял недвижимо, уставившись в одну точку на асфальте. Тупо. Беспомощно. Он даже боялся поднять глаза к небу — боялся, что это движение станет для него роковым.

— Снова вы с запинками, — наконец выдавил Ликс, и его голос прозвучал чуть громче шёпота. Он старался скрыть дрожь, которая сотрясала всё его тело, но это было почти невозможно сделать. — Что вам от меня нужно?

В ответ — тишина.

Абсолютная, ледяная, давящая тишина. Такая, какая бывает только перед самой страшной бурей.

Опять он так: появляется, чтобы так же быстро исчезнуть. Приходит из ниоткуда, бросает несколько загадочных фраз, вселяет в душу Феликса надежду и страх одновременно — и уходит. Растворяется. Испаряется. Оставляя после себя лишь вопросы, на которые нет ответов.

Но зачем? Зачем пугать и рушить мечты мальчишки? Зачем играть с ним, как кошка с мышкой, наслаждаясь его беспомощностью? Зачем?

— Я пришёл за тобой, сладкий.

Эти слова прозвучали прямо у уха.

Так неожиданно. Так близко. Так до мурашек приятно, что Феликс вздрогнул всем телом, будто к его спине прикоснулись раскалённым железом.

Он почувствовал, как его тело странно отзывается на близость незнакомца. Каждая клеточка кожи покрылась гусиной — мелкой, колючей, возбуждающей. Сердце болезненно ёкнуло в груди — сначала замерло на мгновение, а затем забилось с утроенной силой, готовое выпрыгнуть наружу.

Всё это — от одного лишь обжигающего шёпота.

Феликс всё так же стоял неподвижно, удивляясь самому себе — как он до сих пор не рухнул в обморок? Как его тело, такое хрупкое и чувствительное, выдерживает это наваждение?

Незнакомец всё ещё находился опасно близко — Феликс чувствовал это каждой частицей своего существа. Его пышущее жаром дыхание обжигало затылок, заставляя волоски на коже вставать дыбом. А потом он провёл носом по прядкам волос — медленно, сладострастно, жадно. Опускаясь ниже, к шее. Вдыхая запах. Наслаждаясь им.

Его тяжёлое, прерывистое дыхание — такое горячее, такое нетерпеливое — заставило Ли прошибить холодный пот. Капельки выступили на лбу, на спине, на ладонях, которые вдруг стали липкими и влажными.

«Да отцепись ты!» — мысленно взмолился Ли, боясь, что вот-вот потеряет сознание. «Пожалуйста, отойди. Дай мне дышать. Я не могу... я сейчас упаду...»

Но вслух он, конечно, ничего не сказал.

— Прости, сладкий, — прозвучал сдержанный голос, и в нём — о, как же Феликс узнавал эту интонацию! — слышалась та самая надменность. Лёгкая, едва уловимая, но от того ещё более сладкая.

О, как же Феликс обожал эту надменность! Она действовала на него сильнее любого наркотика. От неё хотелось одновременно плакать и смеяться, проклинать и благодарить, убегать и падать в объятия. От неё хотелось взлететь до луны и обратно, не боясь разбиться.

— Я-я боюсь вас, — выдавил Феликс, и голос его предательски сорвался на последних словах, превратившись в жалкий, писклявый звук. — Кто вы такой? Хватит пугать меня! Пожалуйста... просто скажите, кто вы...

Он замолчал, поняв, что сейчас расплачется.

— То, что ты боишься меня, мне очень нравится, — раздался ответ. Спокойный, почти ленивый. — Но ещё рановато для этого.

Ли ошарашенно выпучил глаза. Он не знал, какую эмоцию ему следует испытывать. Страх? Облегчение? Радость? Бешенство? Всё смешалось в один тугой, болезненный комок, застрявший в горле.

— Вы больной, что ли? — выкрикнул он, и в его голосе, наконец, прорвалась злость — та самая, которую он так долго подавлял. — Я сейчас полицию вызову! Прекратите это немедленно! Вы не имеете права! Никакого права!

— Неужели мой сладкий уже так вырос? — наглая, самодовольная ухмылка расползлась по лицу этого «чудовища». Феликс не видел её, но чувствовал — спиной, затылком, каждой напряжённой мышцей. — Но не думаю, что дяденьки в фуражках смогут тебе помочь. Они даже не знают о моём существовании, сладкий. Никто не знает.

— Я просто не понимаю, почему именно я? — в голосе Феликса снова зазвучала мольба. — Почему вы надо мной издеваетесь? Что я вам сделал? Чем провинился? Почему я?

Он почти кричал теперь. Почти плакал. Почти сдавался.

— Я, конечно, старше тебя, — незнакомец проигнорировал его вопросы, но что-то в его тоне вдруг стало мягче, почти человечнее. — Но, когда ты обращаешься ко мне на «вы», я чувствую себя стариком. Не надо так, сладкий. Не надо.

Феликс, движимый внезапным порывом протеста — отчаянием, которое не знало границ, — попытался обернуться. Резко. Внезапно. Ему отчаянно захотелось увидеть — наконец, после стольких лет — того, кто прятался в тени.

Ему не позволили.

Его маленькое, трясущееся от страха и возмущения тело было грубо — но не больно, а как-то по-собственнически — прижато к «чудовищу» с чарующим голосом. Сильные руки обхватили его за плечи, удерживая на месте, не давая даже пошевелиться.

— Не делай этого, — голос звучал прямо над ухом. Властный. Непреклонный. — Ещё не время. Не смотри на меня. Не сейчас. Когда настанет час — ты сам всё увидишь. Но не сегодня.

— Да что, чёрт возьми, происходит?! — взорвался Ли. Он уже не контролировал себя. Страх, злость, обида, растерянность — всё выплеснулось наружу в этом отчаянном, почти истеричном крике. — Кто вы?! Что вам нужно?! Почему вы преследуете меня?!

— Так соблазнительно кричать запрещено, — наглый нос снова принялся блуждать по его шее и волосам, и в голосе незнакомца слышалась усмешка. — Ты же знаешь, как это на меня действует. Ты же чувствуешь.

И тогда что-то щёлкнуло.

Внутри Феликса.

Как пружина.

Как тетива лука, которая наконец лопнула.

— Знаешь что? — произнёс он, и его голос, прежде дрожащий и неуверенный, вдруг стал твёрдым, как сталь. — Пошёл ты.

Он замолчал на секунду, набирая в грудь побольше воздуха.

— Мне надоело это терпеть! — продолжил он, и каждое слово его было как удар хлыста. — Хватит! Сколько можно меня мучить? Отвали! Конченый придурок!

Не оборачиваясь — он и не мог обернуться, его держали слишком крепко, — Феликс резко поднял правую руку. Пальцы его — пять тонких, дрожащих пальцев — выпрямились и устремились к небу.

Спустя мгновение средний палец гордо — вызывающе, по-детски, но отчаянно смело — взметнулся вверх, направленный точно в сторону незнакомца.

Феликс замер в этой позе. Сердце его колотилось где-то в горле, но он не опускал руку. Он стоял так несколько секунд — гордый, испуганный, безумно красивый в своей безрассудной храбрости.

А потом до него дошло.

Какую чудовищную глупость он только что совершил.

Осознание пришло внезапно, как удар под дых. Кровь отхлынула от лица, руки и ноги похолодели, а внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

Он оскорбил того, кого боялся больше всего на свете. Того, кто мог уничтожить его одним щелчком пальцев. Того, от кого зависела его жизнь.

«Беги», — завопило всё его естество. — «Беги, пока можешь».

К счастью — или к несчастью, — ноги ещё слушались. Закоченевшие, ватные, но всё ещё живые.

Феликс рванул прочь.

Не оглядываясь. Не думая. Просто вперёд, в темноту, подальше от этого голоса, от этих рук, от этого наваждения.

Он не успел сделать и пары шагов.

Всего два шага.

А потом мир перевернулся.

Пол ушёл из-под ног, ноги подкосились, и он бессильно рухнул на холодную, твёрдую землю. Ударился коленом, потом локтем, потом головой — но боли не почувствовал. Только темноту, которая сгущалась на глазах, затягивая сознание в чёрную, непроглядную бездну.

Перед тем как сознание окончательно покинуло его, Феликс услышал, как в ушах зазвенело от щелчка пальцев. Один короткий, сухой звук — и всё.

А затем он различил шаги.

Медленные. Размеренные. Приближающиеся.

Кто-то приближался к нему — к его распростёртому на земле телу, к его беспомощному, отключившемуся сознанию. И Феликс ничего не мог с этим поделать.

— Для твоих пальчиков я найду более подходящее занятие, — успел он услышать сквозь накатывающую тьму.

А потом — ничего.

Только тишина.

Феликс не знал, сколько времени прошло — минута, час, вечность. Он лежал на земле, неподвижный и беззащитный, а над ним склонялась тень, которую он так боялся и так хотел увидеть.

Незнакомец долго смотрел на него. На бледное лицо, усыпанное веснушками. На приоткрытые губы, которые ещё минуту назад кричали от злости и страха. На тонкие запястья, на дрожащие пальцы, один из которых так и остался выставленным вверх — даже в обмороке.

— Сладкий мой, — прошептал Хёнджин, осторожно касаясь щеки Феликса. — Ну зачем ты так? Зачем злишь меня? Зачем провоцируешь?

Он вздохнул, поднимая бесчувственное тело на руки. Феликс был лёгким — слишком лёгким. Слишком хрупким. Слишком беззащитным.

— Я ведь действительно могу навредить тебе, — продолжил Хёнджин, обращаясь уже скорее к себе, чем к бессознательному мальчишке. — Должен навредить. Меня заставляют. Мне приказывают. Но я не могу.

Он крепче прижал Феликса к груди, чувствуя, как слабо бьётся его сердце.

— Три дня, — прошептал он, глядя в тёмное небо, на котором не было ни одной звезды. — У меня есть три дня, чтобы спасти тебя. Или чтобы погубить окончательно.

С этими словами он шагнул в темноту — и растворился в ней вместе со своей ношей, оставив после себя лишь лёгкий аромат дорогого парфюма и горькое послевкусие неотвратимой судьбы.