Глава 12.семейное проклятие
— Твоё детское поведение у меня уже поперёк горла стоит, — голос Ынсу звенел от едва сдерживаемой ярости. — И это спустя столько столетий!
Она стояла посреди кабинета, залитого мягким светом настольной лампы, и смотрела на Хёнджина так, будто он был её личным оскорблением. Высокая, статная, с идеальной укладкой и безупречным макияжем — она выглядело как королева, явившаяся вершить правосудие над непокорным подданным.
— Одним лишь щелчком пальцев ты мог бы положить конец существованию этого мальчишки. — Она щёлкнула пальцами, иллюстрируя свою мысль, и этот звук показался Хёнджину выстрелом. — Но что ты делаешь, Хёнджин? Цепляешься за любые отговорки, лишь бы не касаться этой темы. Тебе самому не надоело?
Хёнджин молчал. Он сидел за своим рабочим столом, перебирая какие-то бумаги, но на самом деле не видел ни единой буквы. Все его чувства были обострены до предела, но лицо оставалось бесстрастным — маска, которую он оттачивал веками.
Ынсу, словно ни в чём не бывало, гордо поправила волосы — длинные, чёрные, с едва заметной сединой на висках, которую она тщательно скрывала. Затем она устремила на Джина долгий, полный ненависти взгляд. Она смотрела так, будто хотела испепелить его, растерзать на мелкие кусочки, стереть с лица земли одним лишь усилием воли. В её глазах горело что-то древнее, первобытное — не просто злость, а настоящая, выверенная годами неприязнь.
Одним лишь этим взглядом она демонстрировала весь свой скверный характер, всю свою бескомпромиссность и жестокость, которую веками оттачивала на тех, кто осмеливался ей перечить.
Хёнджин до сих пор не мог понять, откуда в ней столько ненависти именно к нему. Что он сделал не так? Чем провинился? Он перебирал в памяти столетия — одно за другим, — но так и не находил ответа.
А ответ, если бы он захотел его увидеть, был до боли очевиден.
Всё дело в том, что он — Хёнджин. Просто Хёнджин. Этого было достаточно.
На этот раз, впервые за всю встречу, он абсолютно молча игнорировал её негатив. Он не вскочил, не закричал, не стал оправдываться. Вместо этого он поднял на неё свои тёмные глаза и одарил её взглядом, в котором не было ничего, кроме ледяного безразличия.
Лишь слегка ухмыльнувшись — так, что эта ухмылка скорее напоминала крик души, чем усмешку, — он произнёс спокойным, ровным тоном, в котором не дрогнул ни один мускул:
— Если вы, госпожа, закончили свой занимательный монолог, я попрошу вас покинуть мой кабинет. Дела не ждут.
Тишина, повисшая после этих слов, была подобна удару хлыста.
— Ах ты, сукин сын! — взорвалась Ынсу, и её голос, обычно такой выдержанный и холодный, сорвался на визг. — Как ты смеешь перечить мне!
Она сделала шаг вперёд, и на мгновение Хёнджину показалось, что она сейчас его ударит. Но Ынсу вовремя взяла себя в руки. Она глубоко вдохнула, медленно выдохнула, и на её лице снова засияла притворная, почти театральная улыбка — та самая, которую она надевала, как маску, когда собиралась нанести смертельный удар.
— Значит, так, — продолжила она уже спокойнее, но в этом спокойствии было что-то гораздо более пугающее, чем в крике. — Мне надоели твои выходки, Хёнджин. Раз ты не готов повзрослеть, я, так уж и быть, помогу.
Она прошлась по кабинету, касаясь кончиками пальцев предметы, которые попадались на пути — край стола, спинку кресла, корешок книги на полке. Каждое прикосновение было едва слышным, но Хёнджину казалось, что она оставляет на вещах ожоги.
— Даю тебе ровно три дня и три ночи, — объявила она, остановившись напротив него и глядя прямо в глаза. — Если за это время ты не закончишь это чёртово дело, я обещаю: труп Феликса будет лежать на твоём столе, а его голова будет висеть при входе в твой кабинет. Пусть станет твоим трофеем.
Она говорила так, будто обсуждала погоду — спокойно, буднично, без тени сомнения или сожаления.
— Уверяю тебя, — добавила она, наклоняясь ближе, — на этот раз я сделаю всё сама, если ты не начнёшь действовать. Моё терпение не безгранично, Хёнджин. Запомни это. Поэтому лучше поторопись.
Хёнджин, который до этого момента сохранял внешнее спокойствие, наконец дрогнул. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но в нём слышалась такая боль, что даже Ынсу на мгновение замерла.
— Ты что, угрожаешь мне Феликсом? — спросил он, и в его глазах промелькнуло что-то, чего она не видела уже очень давно — страх. Не за себя. За другого. — Прошли годы... Почему именно сейчас ты решила контролировать меня и мою жизнь? Это уже слишком.
— Называй это шантажом, — пожала плечами Ынсу, — но не неси чушь. Мы оба прекрасно знаем: Феликс — причина, напомню, всех твоих бед. — Она сделала ударение на последних словах, будто вбивая гвозди в крышку гроба. — Чувствуешь ли ты к нему жалость, ненависть или, может, влюблённость — меня не касается. Мне плевать.
Она выпрямилась и окинула его взглядом сверху вниз — оценивающим, презрительным, как смотрят на нашкодившего щенка.
— Вовремя я взялась за твоё воспитание, — продолжила она, качая головой. — Ты бы уже давно со всем покончил. И смысл мне тебе это говорить? Бездарь всё равно не поймёт. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько яда, что могло хватить на небольшую армию. — Но не могу не отметить: причиной всех моих проблем являешься именно ты, Хёнджин. Запомни это на будущее.
Ынсу вновь ухмыльнулась — самодовольно, победоносно. «Как же точно и прекрасно я формулирую!» — промелькнуло у неё в голове. Она всегда восхищалась собственной способностью подбирать слова, которые ранят больнее любого оружия.
Она ждала ответа. Ждала эмоций. Ждала, когда Хёнджин сорвётся, закричит, начнёт умолять или угрожать в ответ. Но он молчал. Он просто сидел, глядя в одну точку на столе, и не произносил ни звука.
Разочарованно фыркнув, Ынсу развернулась и быстрым шагом направилась к выходу. Её каблуки цокали по паркету, отсчитывая секунды до финала этой сцены. Но почти выйдя, она резко остановилась, словно что-то вспомнив, и обернулась к Джину.
Она не отводила взгляда от его спокойного, бесстрастного лица — этого лица, которое она когда-то любила, а теперь ненавидела всей душой.
— Время пошло, Хёнджин, — бросила она через плечо.
И скрылась за дверью, оставив после себя лишь запах дорогих французских духов и тяжёлое, гнетущее молчание.
Секунд десять Хёнджин сидел неподвижно, как изваяние. А затем всё рухнуло.
В считанные секунды он превратил кабинет в настоящий хаос, не оставив нетронутым ни одного уголка. Первыми полетели со стен портреты предков — тяжёлые рамы с грохотом ударились об пол, стёкла разбились вдребезги, и осколки разлетелись во все стороны, сверкая в тусклом свете, как тысячи маленьких лезвий.
Затем его гнев обрушился на кофейный столик. Журнальный столик из красного дерева, который стоял в этом кабинете больше ста лет, перевернулся с глухим стоном, отправив на пол чашки, графин с водой и вазу с цветами.
Рабочее место Хёнджина — его святая святых — тоже пострадало. Все бумаги, важные договоры, векселя, документы, которые он собирал годами, полетели на пол, смешиваясь с осколками стёкол и лепестками роз. Клавиатура и компьютер отправились вслед за ними — в стену, с такой силой, что на обоях осталась вмятина.
Хёнджин тяжело дышал, стоя посреди этого апокалипсиса, и смотрел на свои руки. Они дрожали. Дрожали так, будто он только что поднял тяжесть, которую не должен был поднимать никто.
Он не понимал, что творится у него в голове. Мысли перемешались, чувства зашкаливали, и единственное, что он мог делать — это разрушать. Разрушать всё вокруг в надежде, что вместе с осколками стёкол и бумаги рассыплются и его страхи.
«Только бы никто не вошёл», — подумал он, оглядывая учинённый им погром. — «Только бы никто не увидел меня таким».
Вконец озлобленный, обессиленный и опустошённый, он рухнул на диван — единственную уцелевшую вещь в комнате. Диван был старым, продавленным, и когда Хёнджин упал на него, пружины жалобно скрипнули, словно сочувствуя его горю.
Он уткнулся лицом в колени, обхватил голову руками и свернулся в комок — словно ёжик, желающий спрятаться ото всех. От бабушки. От Феликса. От самого себя.
Трусость. Он ненавидел это качество больше всего на свете. Считал его самым отвратительным, самым низменным, самым презренным из всех, что только могут быть в человеке. И сейчас, сидя в позе эмбриона посреди разгромленного кабинета, он с горечью осознал, что всю свою жизнь был трусом.
Он боялся бабушки. Боялся её власти, её влияния, её способности уничтожать всё, что ей не нравится. Он боялся её слов, её взглядов, её угроз. И этот страх парализовал его, заставлял подчиняться, даже когда внутри всё кричало «нет».
Но сейчас, в этом хаосе, среди осколков и разорванных бумаг, что-то щёлкнуло.
«Хватит», — сказал он себе. — «Хватит прятаться».
Потому что он понял: вместо того чтобы прятаться от бабушки и от собственного страха, нужно бороться. Нужно бороться за того славного паренька, который даже не подозревает о его существовании. За Феликса. За его жизнь. За его безопасность. За его право дышать, смеяться и радоваться каждому новому дню.
Решительно — впервые за долгое время по-настоящему решительно — Хёнджин поднялся с дивана. Его движения были твёрдыми, шаги — уверенными. Он подошёл к двери, распахнул её и, не глядя в сторону соседнего кабинета, бросил едва слышное, но весомое:
— Зайди. Нам нужно кое-что обсудить.
Зачастую мы сами привыкаем добавлять краски в нашу жизнь. Какими они будут? Светлыми, яркими, ласковыми, как солнце после дождя, прорвавшееся сквозь тяжёлые тучи? Когда они соединяются вместе, то порождают нечто чарующее, неописуемо прекрасное — радугу. Разве она не прекрасна? А главная её ценность в том, что появляется она редко, будто напоминая: цените эти мгновения, они не вечны.
Или же краски окажутся мрачными, тёмными, пугающими — такими, что хочется закрыть глаза и никогда больше не открывать? Самое страшное и гнетущее из всего, что может быть в этом мире, — это боль. И неважно, кем и как она была посеяна в сердце. Неважно, была ли это случайная обида или тщательно спланированное предательство. Когда тебе больно, ты вдруг с особой остротой понимаешь, как важно было ценить те мгновения, когда над головой сияла радуга.
Никогда не знаешь, где и когда тебе причинят боль. Возможно, глупо сравнивать её с мрачными красками жизни. Но, наверное, пока не испытаешь этого сам — не поймёшь. Так уж устроен человек: чужой опыт редко становится своим. До тех пор, пока боль не коснётся лично тебя, ты будешь думать, что это где-то там, не с тобой, не сейчас.
Так уж устроено. Но главное, что должно жить в каждом из нас, — это вера в хорошее. И совершенно неважно, сияет над вами сейчас радуга или вы испытываете боль. Даже когда всё хорошо, нужно уметь и погрустить — чтобы не забывать, что счастье не вечно. Но если сейчас плохо, если кажется, что мир рушится и нет выхода, помните: это не значит, что грустить придётся вечно.
После самой тёмной ночи всегда наступает рассвет. После самого сильного ливня выглядывает солнце. А после самой острой боли приходит облегчение — и, возможно, даже новая, более осознанная радость.
Как прекрасен ночной Сеул, сверкающий тысячами ярких огней! Цветные вывески магазинов, салонов, бутиков и прочих заведений для удобства горожан, которые неспешно прогуливаются или спешат по своим делам. Каждый огонёк — чья-то история, чей-то выбор, чья-то жизнь.
Ночные парки... Вот о них можно говорить вечно. Они — одна из причин, почему люди с таким нетерпением ждут наступления темноты. Парки, залитые мягким, волшебным светом, освещают тёмные улицы, и именно здесь, а не в душных клубах или шумных барах, собирается больше всего народа. Этот радужный рай — разноцветный, живой, дышащий — погружает в особую, ночную атмосферу, которую невозможно спутать ни с какой другой.
Фонтан в центре самого популярного городского парка «SILLA» невероятно прекрасен. Он необычно сверкает каждую ночь — вода переливается всеми цветами спектра, поднимается вверх и падает вниз тысячи раз, и каждый раз по-новому. Наверное, это единственное место в городе, где можно спрятаться от своих проблем. На время забыть о долгах, ссорах, невыполненных обещаниях и разбитых сердцах.
Жизнь здесь воспринимается иначе, когда ты далёк от всех забот — независимо от их масштаба, сейчас они не важны. Взрослые дяди и тёти, которые днём носят строгие костюмы и решают серьёзные вопросы, здесь, в парке, словно превращаются в детей. Они бегают по аллеям, смеются, фотографируются на фоне фонтана, покупают сладкую вату и мороженое.
Смех и улыбки каждого, кто пришёл сюда сегодня, говорят об одном: они счастливы. Пусть на один вечер, пусть ненадолго, но они счастливы.
Феликс и сам не знал, почему так любит этот парк именно ночью. Возможно, потому, что днём он слишком шумный и многолюдный? Или потому, что ночья прохлада успокаивает его вечно взволнованную душу? С подросткового возраста он приходил сюда почти каждый вечер. Этот парк стал его убежищем, его тайным местом, где он мог просто быть собой — без масок, без притворства, без страха.
Сейчас они с Джисоном прогуливались по главной аллее, украшенной гирляндами, и с одинаковой радостью наблюдали за людьми, наслаждающимися жизнью. Джисон шёл чуть впереди, покусывая яблоко в карамели, и что-то напевал себе под нос.
— Как же они счастливы! — невольно проговорил вслух свои мысли Феликс.
— Не могу не согласиться, — поддержал Сон, блаженно прикрывая глаза и вдыхая свежий вечерний воздух. — Знаешь, иногда мне кажется, что они знают какой-то секрет, которого не знаем мы.
— Ой! — Феликс вздрогнул, когда до него дошло, что он сказал это вслух. — Я что, вслух это сказал?
Джисон остановился и повернулся к нему. На его лице уже не было той беззаботной улыбки — сменилась она лёгкой, но искренней озабоченностью.
— Ты в последнее время очень странный, — сказал он, прищурившись. — Что случилось, Феликс?
— Не знаю, что со мной происходит, — честно признался Ли, потирая затылок. — Честно, Джисон. Я чувствую какое-то беспокойство, но не могу понять причину. Как будто что-то должно случиться. Как будто кто-то смотрит на меня из темноты.
— Думаю, ты просто устал, — пожал плечами Хан, хотя в его глазах промелькнула тень тревоги. — Это нормально. Ты много работаешь, мало спишь, постоянно на нервах...
— Нет, — перебил его Феликс, качая головой. — Дело не в усталости. Я знаю своё тело. Это что-то другое. — Он посмотрел на Джисона, и его взгляд стал почти умоляющим. — Можем присесть? Я хочу поговорить.
Джисон улыбнулся — той самой тёплой, дружеской улыбкой, которая умела успокаивать даже самые разбушевавшиеся бури.
— Слушай, да мы знакомы сто лет, а ты разговариваешь со мной, будто мы вчера встретились! — воскликнул он, обнимая Феликса за плечи. — Конечно, пойдём. Дурачок ты, Ли Феликс.
Они нашли свободную скамейку неподалёку от фонтана, сели, и на несколько секунд оба замолчали, глядя, как вода переливается в лучах вечерних огней.
— То, что я скажу, прозвучит глупо, — начал Феликс, теребя край своей куртки. — Очень глупо. Ты можешь посмеяться надо мной, и я тебя за это не осужу. Но... мне кажется, что за мной всю жизнь следует призрак.
Джисон замер.
— Не буквально призрак, ты понимаешь, — поспешно добавил Феликс, заметив его реакцию. — Не что-то сверхъестественное из фильмов ужасов. Просто... какое-то присутствие. Кто-то, кто наблюдает за мной. Кто-то, кто не оставляет меня в покое.
Ликс поднял глаза на Хана, который сидел в чистом шоке. Глаза Джисона расширились, рот приоткрылся, и он явно старался успокоить свой дёргающийся глаз, который вдруг начал выдавать нервный тик.
— Феликс, — медленно проговорил Джисон, подбирая слова. — Кажется, я сам схожу с ума, раз верю каждому твоему слову. Ты всегда мне это говорил — про призрака, про слежку, про странное чувство. Но почему-то именно сейчас... именно в этот момент... я готов тебе поверить.
Он замолчал, переваривая собственные мысли.
— Должно быть, это наше общение, — добавил он через паузу, криво усмехнувшись. — Такое дружеское проклятие, чтобы нам всякая дичь мерещилась. Вдвоём-то и с ума сходить веселее.
Феликс тихо хихикнул — сначала неуверенно, а потом всё громче и громче. Он застенчиво прикрыл свою чарующую улыбку ладонью, пряча лицо, усыпанное веснушками, которые он так не любил. Но Джисон видел их — и каждый раз удивлялся, как Феликс может стесняться того, что делает его таким особенным.
— Хм, возможно, — наконец выдохнул Ли, и его смех растворился в шуме фонтана.
Несколько минут они сидели в тишине — уютной, спокойной, такой, какая бывает только между настоящими друзьями. Но потом Феликс заметил, что Джисон уже в который раз смотрит в телефон. Не просто смотрит — вглядывается, хмурится, перечитывает что-то и снова убирает экран в карман.
— Почему ты постоянно смотришь в телефон? — спросил Феликс, осторожно касаясь его плеча. — Хан, что-то случилось? Я это по лицу вижу. Не пытайся скрыть.
Джисон вздохнул, потёр переносицу и, наконец, решился признаться.
— Не пойму, что происходит, — сказал он, и его голос дрогнул. — Мама просила меня перезвонить. Это было ещё днём. Я звонил ей раз десять, наверное. Но она уже несколько часов не берёт трубку.
Он замолчал, и Феликс увидел, как его друг побледнел.
— Я просто волнуюсь, — продолжил Джисон, и теперь в его голосе явственно слышался страх. — Вдруг что-то стряслось? Вдруг она упала, или ей плохо, или... — Он не договорил.
— Может, тогда проверим? — предложил Феликс, тут же поднимаясь со скамейки. — Поедем к ней прямо сейчас. Я с тобой.
— Ты прав, Феликс, — Джисон тоже встал, но отрицательно покачал головой. — Но я тебя с собой не возьму. Извини. Ты же знаешь, что нас снова накажут за прогул. А тебе ещё диплом защищать, тебе нельзя лишних проблем. Я быстро съезжу и вернусь.
— Ладно, — нехотя согласился Феликс, хотя внутри всё противилось этому решению. — Но только сразу звони, если что, понял? Хан, я серьёзно. Если через час от тебя не будет вестей, я сам поеду тебя искать.
— Обязательно позвоню, — пообещал Джисон, уже на ходу набирая номер матери в очередной раз. — Не переживай, Ликс. Всё будет хорошо.
Он улыбнулся — натянуто, но искренне — и быстрым шагом направился к выходу из парка, растворившись в толпе гуляющих.
Феликс остался один.
Он сел обратно на скамейку, закинул ногу на ногу и уставился на фонтан. Вода всё так же переливалась, люди всё так же смеялись, но мир вокруг вдруг стал каким-то чужим, незнакомым.
— Всё будет хорошо, — прошептал он себе под нос, повторяя слова друга. — Всё обязательно будет хорошо.
Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где жило его давнее беспокойство, что-то неприятно кольнуло.
«Три дня и три ночи», — звучало в голове Хёнджина, когда он смотрел на удаляющуюся фигуру Ынсу. — «Три дня, чтобы спасти его».
Он не знал, что Феликс сейчас сидит на скамейке в парке «SILLA», смотрит на фонтан и чувствует то же самое беспокойство. Он не знал, что их души, разделённые веками, расстояниями и проклятиями, сейчас бьются в унисон.
Но, возможно, именно в этом и заключается настоящая связь — когда вы чувствуете одно и то же, даже находясь в разных концах города.