Ты крепко связан в моих цепях

— Я уже второй год только и слышу об этом Бан Чане, — Феликс отложил вилку и внимательно посмотрел на Сынмина, который сидел напротив, задумчиво ковыряясь в тарелке. — Неужели тебе не легче признаться ему и перестать мучить себя? Ты в последнее время сам на себя не похож, серьёзно.

— Вот-вот! — подхватил Джисон, с драматическим жестом прижимая руку к сердцу. — Даже свои любимые блинчики из столовой не доедаешь! — Он театрально смахнул воображаемую слезу со щеки и продолжил с притворной жалостью в голосе: — Сердце кровью обливается, когда на это смотрю! Наш Сынмин, который всегда был эталоном здорового аппетита, теперь клюёт, как птичка. Что за ужасный, ужасный мир!

Сынмин в ответ лишь грустно улыбнулся и тяжело вздохнул. Этот вздох был таким глубоким, словно он выдыхал весь накопленный за последние месяцы груз переживаний. Затем, собравшись с мыслями и подбирая слова, он ответил друзьям — тихо, почти шёпотом, потому что говорить об этом вслух было слишком больно:

— Но вы же понимаете... Он — самый популярный и талантливый музыкант. Его имя знает каждый, его песни звучат из каждого динамика. Он настолько прекрасен, что мне не подобрать слов, понимаете? Каждый раз, когда я пытаюсь описать его, язык немеет, а мысли путаются. Он за гранью слов. Он — это чувство. Он — это музыка.

Он замолчал на секунду, собираясь с духом.

— Даже если я признаюсь, я уже знаю, чем это закончится, — продолжал он, и голос его стал совсем тихим. — Лучше уж я буду молчать всю жизнь, чем увижу в его глазах... то самое. Сожаление. Неловкость. Жалость. Ему нравятся девушки, и мне страшно представить, что будет, если я свалюсь на него, как снег на голову, со своим признанием. Это разрушит всё. Нашу с ним хрупкую связь, мою мечту... его покой.

— Кто он и кто я? — Он горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого. — Он никогда не посмотрит в мою сторону — ему нужен партнёр, равный ему. Такая же звезда. Такая же яркая, такая же недосягаемая. Чан — это моя мечта. Мечта, которой не суждено сбыться.

— Не сочти за грубость, — осторожно начал Феликс, — но разве то, что он медийная личность, что-то меняет? Он такой же человек, как и мы, Сынмин. У него тоже есть сердце, которое болит. У него тоже бывают плохие дни. Он тоже плачет в подушку по ночам, когда никто не видит. И, судя по твоим рассказам, он ещё и самый добрый человек из всех, кого ты знаешь. Так почему ты решаешь за него? Почему ты думаешь, что он обязательно откажет?

— Он не просто человек, Ликс, — Сынмин покачал головой, и в его глазах загорелся какой-то странный, почти мистический огонь. — В нём есть что-то особенное. Честно, я до сих пор не могу понять что. Словно... словно он из другого мира. Словно он светится изнутри. Он слишком идеален, чтобы быть обычным смертным. Посмотри, как он любит своих фанатов, как старается для нас. Он жертвует большую часть своих доходов приютам, больницам, домам престарелых — всем, кто нуждается в помощи. Не ради пиара, не ради похвалы — просто потому, что не может иначе. Кто из «обычных» людей так поступает?

Мин настолько увлёкся своим рассказом, что не заметил, как на глазах выступили слёзы. И слёзы эти были от счастья — от невозможного, невыразимого, переполняющего счастья от осознания, что такой человек существует на свете. И одновременно от безысходной тоски, потому что этот человек никогда не будет его.

Он сбавил тон и тихо, едва слышно прошептал: «Простите...» — после чего принялся ковыряться вилкой в так и недоеденном салате, пряча влажные глаза за челкой.

— Минюшка, родной! — Джисон первым заметил, что друг вот-вот расплачется. Он вскочил со стула, подбежал к Сынмину и заключил его в тёплые, крепкие объятия, прижимая к себе так, словно хотел защитить от всего мира. — Что случилось? Почему ты так резко замолчал? Мы же здесь, мы с тобой.

Сынмин лишь уткнулся лицом в его плечо и, не сдержавшись, горько заплакал — тихо, судорожно, всем телом. Это были не те слёзы, которые можно остановить усилием воли. Это были те, которые копились годами.

Феликс, наблюдавший за ними, тоже не выдержал. Он вскочил со стула, подбежал к друзьям и, повторяя действия Джисона, обнял обоих что было сил — так крепко, что они замерли на секунду, а потом расслабились, принимая и это тепло.

Переглянувшись в недоумении, Ли и Хан всё же решились спросить у рыдающего Мина, что заставило его так горько плакать. Феликс погладил друга по спине, Джисон мягко провёл рукой по его волосам.

— Мин, пожалуйста, не пугай нас, — тихо и осторожно спросил Ли, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и утешительно. — Если мои слова о Чане тебя задели, прости, я не хотел. Я просто... я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Вот и всё.

— Н-нет, Ф-Феликс, — Сынмин всхлипнул, пытаясь выдавить из себя слова, — ты меня не обидел... Ты ничего плохого не сказал, правда. Я... я просто... — последовала долгая пауза, заполненная только прерывистым дыханием и тихими всхлипами.

— Да я сейчас сам разревусь, как последняя плакса! — воскликнул Джисон, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Минни, пожалуйста, не плачь, умоляю. Твоё милое личико не должно быть в слезах. Кто посмел тебя обидеть? Я ему покажу! Не пугай нас, прошу. Скажи, что случилось?

— П-простите м-меня, — голос Мина дрожал, каждое слово давалось с трудом, — п-пожалуйста, п-простите...

Он тыльной стороной толстовки вытер слёзы — неуклюже, по-детски, размазывая влагу по щекам. Всхлипывая, будто слёзы лились ручьём и не собирались останавливаться, он постарался успокоиться, отдышаться, сделал несколько жадных глотков воды из стакана. Сынмин задирал голову вверх, к потолку, пытаясь сдержать новый поток слёз — и у него получилось. Ему удалось не расплакаться вновь, но дрожащий голос и предательски подрагивающие руки всё равно выдали его с головой.

Он старался придать лицу спокойное выражение, надул свои пухлые щёчки и несколько раз моргнул своими огромными щенячьими глазками, пытаясь взять себя в руки. Вышло не очень убедительно, но друзья сделали вид, что поверили.

— Я не знаю, почему так происходит, — тихо начал Ким, и в этом шёпоте слышалась такая усталость, словно он нёс этот груз целую вечность. — Но каждый раз, стоит мне заговорить о Чане или даже просто подумать о нём чуть дольше обычного, со мной творится это. Я плачу и чувствую себя таким... таким плаксивым, таким никчёмным трусом. Но сдерживать эмоции с каждым разом становится всё сложнее. Словно плотину прорывает, и я не могу её заткнуть.

Он замолчал, переводя дыхание.

— И с каждым днём мои чувства к нему лишь сильнее. Сильнее и... болезненнее. Эта любовь сделала меня счастливым, правда. Я никогда не был так счастлив, как в те моменты, когда слушаю его музыку, когда вижу его улыбку. Но порой... я чувствую такую тоску и такую боль, что хочется раз и навсегда от неё отказаться. Если она причиняет такую боль — может, она не нужна? Может, лучше убить её в зародыше, чем страдать всю жизнь?

Он вытер глаза, которые снова начали слезиться.

— Но потом я понимаю: это мой выбор. Я выбрал любить его. Тихо. Тайно. Никому не видно. Я выбрал оставаться в стороне и видеть его счастливым. Даже если это счастье — не со мной. И больше всего меня радует то, что когда счастлив он — счастлив и я. — Он слабо, едва заметно улыбнулся. — Мне этого достаточно. Правда. Этого достаточно, чтобы жить дальше.

— Да ты наше маленькое чудо! — выдохнул Джисон, чувствуя, как у самого сердце разрывается от нежности. Друзья вновь заключили Мина в тёплые, крепкие объятия — на этот раз все трое, сплетясь в единый клубок из рук, плеч и бьющихся сердец. — Наш самый добрый мальчик! — почти в унисон произнесли Ли и Сон, и в этих словах было столько любви, что Сынмин снова шмыгнул носом.

— Простите меня, — прошептал он, пряча лицо в плече Феликса. — Я не хотел плакать. Честно. Не знаю, почему сегодня так вышло. Обычно я держусь лучше.

— Знаешь, — Джисон отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть другу в глаза, — если в следующий раз будешь скрывать от нас свои чувства, мы серьёзно обидимся. Понял? Мы не для того здесь, чтобы ты при нас играл роль каменной статуи.

Сынмин обнял его крепче, боясь отпустить.

— Разве плакать — это слабость? — добавил Феликс, и в его голосе зазвучала мягкая, но непоколебимая уверенность. — Именно! Слёзы — это признак того, что ты не боишься проявлять эмоции. Когда держишь всё в себе, это в прямом смысле пожирает изнутри. Как черви пожирают яблоко — снаружи красивое, а внутри уже гниль. И никогда не думай, что из-за слёз ты слабак. Ты у нас самый сильный. И самый любимый. Понял?

— Понял, — прошептал Сынмин, и голос его звучал чуть твёрже, чем минуту назад. — Спасибо вам. Наверное, я просто невероятно удачливый человек, раз в моей жизни есть такие прекрасные друзья, как вы.

— Мы тебя любим, — сказал Джисон, чмокнув друга в макушку.

— Я вас тожую, — ответил Мин, коверкая слово специально, чтобы разрядить обстановку.

Они рассмеялись — сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь ту боль, которая осталась, но стала чуть легче, потому что её разделили на троих. На этой тёплой ноте они завершили свой обеденный перерыв и вместе отправились на очередную пару, держась ближе друг к другу, чем обычно, будто боялись, что между ними снова вырастет невидимая стена.

---

Глава 12. Тот, кто светит в темноте

Бан Кристофер Чан — самый популярный молодой исполнитель среди молодёжи. Его имя знают все, его песни неизменно возглавляют все чарты, его лицо украшает обложки журналов и билборды по всему городу. Да, это он — Бан Кристофер Чан. Для фанатов он просто Бан Чан или ещё ласковее — Чан. Тот самый, чья музыка согревает души в самые холодные ночи. Тот самый, кто стал всеобщим любимцем, независимо от возраста, пола и социального статуса.

Самое ценное, что ценят в нём поклонники, — это его доброе сердце. И самая красивая улыбка на свете, что сияет ярче солнца и всех ночных звёзд вместе взятых. Когда он улыбается, кажется, что мир становится чуточку лучше. Что завтра наступит новый день. Что всё будет хорошо.

Чан не любит, когда его возносят до небес. Он терпеть не может пафосные речи и льстивые комплименты. Ему по душе быть для фанатов просто любимым артистом и так же сильно любить их в ответ — искренне, без оглядки на рейтинги и продажи. Он ничего не скрывает от своей «семьи» — ничего, кроме одной-единственной, самой важной тайны. Своей истинной сущности вампира.

Это единственное, чем он не может с ними поделиться. Даже если бы он признался, вряд ли кто-то поверил бы — сочли бы шуткой, розыгрышем, пиар-ходом. Да и смысла он в этом не видит. Зачем разрушать их веру в то, что чудеса — это просто чудеса, а не чья-то бессмертная природа? Пока что ему идеально удаётся хранить секрет. Но он не забывает о будущем и искренне верит, что всё будет хорошо. Что однажды, может быть, он сможет рассказать правду. И его примут. Или не примут — но по крайней мере он попробует.

Он не похож на других вампиров своего клана. Чан из клана Носферату — древнейшего и самого проклятого из всех. Некогда этот клан был проклят из-за ошибки своего патриарха Аксимильярда, который в порыве гордыни бросил вызов самой судьбе. Он поплатился за своё прегрешение тем, что было для вампира страшнее смерти — он утратил свою красоту навеки. С тех пор все потомки рода из поколения в поколение рождались уродами — с кожей, покрытой шрамами, с чертами лица, искажёнными до неузнаваемости. С тех же пор за кланом закрепилось презрительное прозвище «Крысы» — и оно приклеилось намертво, как клеймо на лбу.

Родители Чана не были уродливы. Напротив, они были воплощением красоты — и всю жизнь страдали от этого. Быть не таким, как все, в их клане было не благословением, а пожизненным наказанием. Быть красивым вампиром в семье, где красота считалась проклятием, — это хуже любой казни. Это лишало права на нормальную жизнь, на друзей, на спокойную старость. Их травили, презирали, боялись и ненавидели.

Как они встретились и нашли друг друга, Чан не знает. Он не видел родителей с самого рождения — ни лица, ни улыбки, ни даже фотографии, потому что в их мире таких вещей не хранили. Желая уберечь сына от пожизненных мук из-за своей «инаковости», они отдали его на попечение старому другу семьи из клана Тореадор — Хвеёнгу, который согласился вырастить мальчика как родного. О рождении ребёнка в клане не знали, и, пока не стало слишком поздно, родители обрекли себя на вечную разлуку с сыном — но зато обеспечили ему безопасность, нормальное детство, шанс на жизнь.

Больше о его родителях не известно ничего. Ни как их звали, ни где они сейчас, ни живы ли они вообще. Чан давно перестал искать. Он принял эту боль, как принимают хроническую болезнь — она всегда с ним, но он научился с ней жить.

Сейчас Чану 399 лет. По меркам вампирского мира он всё ещё подросток — «не дорос ещё, чтобы кровь пить и считать себя взрослым», как говорят старшие, с лёгкой усмешкой похлопывая его по плечу. И это правда — многие в его возрасте ещё учатся, ищут себя, совершают глупости. Чан же нашёл себя давно. В музыке.

У Чана невероятно красивая внешность — такая, что заставляет сердца замирать, а дыхание перехватывать. Невероятно длинные для парня ресницы, пухлые губы цвета спелой ягоды, крупный, но удивительно аккуратный нос, овальное лицо с мягкими, почти детскими чертами. Приглушённо-каштановые волосы, которые он то отращивает, то коротко стрижёт, но цвет почти никогда не меняет — этот оттенок кажется ему самым «своим». Его густые брови ему даже приходится периодически подкрашивать, иначе на сцене они совсем теряются в свете софитов.

А самое очаровательное в его облике — ямочки на щеках. Те самые, от которых тают сердца миллионов. Они появляются, когда он улыбается, и делают его улыбку не просто красивой, а какой-то по-настоящему волшебной. Эти ямочки идеально дополняют образ этого чарующего вампира, которого невозможно назвать иначе как прекрасным. Даже среди своего нового клана, где красота ценится превыше всего, он выделяется.

Сейчас он живёт, по сути, двумя жизнями, и это раздвоение давно перестало его тяготить. Для фанатов он Чан — двадцатисемилетний парень-музыкант, чья музыка дарует другим вторую жизнь. Многие из тех, кто хотел покончить с собой, нашли в себе силы жить дальше именно благодаря его песням — и он знает эти истории, хранит их в сердце, перечитывает в те ночи, когда самому становится невыносимо. Никто не знает, как и почему его музыка получается такой волшебной. Сам Чан никогда не смог бы ответить на этот вопрос — он просто пишет то, что чувствует. Но никто и не станет спорить, что это — прирождённый дар, талант, который не купишь ни за какие деньги.

А в мире вампиров о его творчестве почти никто не знает. Мало кто из сородичей слушает его музыку — она слишком... человеческая, слишком тёплая, слишком живая для их холодных сердец. Но все поддерживают его, особенно близкие друзья — Хо и Джин. Они приходят на его редкие концерты, маскируясь под обычных зрителей, и стоят в первом ряду с горящими глазами и гордой улыбкой. Они никогда не говорят ему «ты молодец», но Чан видит всё по их взглядам.

Стыдно признаться самому себе, но в человеческом мире ему нравится куда больше. Там он чувствует себя настоящим. Открытым. Искренним. Там никто не знает о его проклятии, о его клане, о его вечной жизни. Там он просто Бан Чан — парень, который любит музыку и любит своих слушателей. И он до безумия любит своих фанатов — настолько, что не называет их «фанатами». Он называет их «семьёй». Потому что для него они именно семья — та самая, которую он никогда не знал. Которая принимает его таким, какой он есть. Которая не спрашивает, откуда он взялся и сколько ему на самом деле лет.

И когда журналисты, вечно ищущие сенсацию, задают ему колкие вопросы — вроде: «Скажите, Бан Чан, вы поёте потому, что это сейчас очень прибыльно? Или вы просто решили заработать на подростковых страданиях?» — он не злится. Он не опускается до их уровня. Он с гордо поднятой головой и самой искренней, самой солнечной улыбкой отвечает — глядя прямо в камеру, прямо в глаза тем, кто его слушает:

— Я пою для души. Но самое главное и ценное для меня — я пою для своей семьи. Возможно, вы меня не поняли, и это нормально. Не всем дано. Но все мои слушатели — это и есть моя семья. Каждая строчка, каждая песня написана и спета для них. Я пою для своих любимых. А для меня это — самое ценное, что может быть в жизни.

Он замолкает, и на мгновение в студии становится тихо — так тихо, что слышно, как муха пролетит.

— И да, — добавляет он чуть тише, уже не для камер, а для себя. — Это абсолютно бесплатно. Любовь не продаётся.

Он улыбается. И в этой улыбке — вся его жизнь. Две жизни. Три, если считать ту, которую он дарит другим.

За окном темнеет. Ночь опускается на город, и где-то в своей квартире, укутавшись в плед и обняв старого плюшевого мишку, Сынмин слушает его песню. И плачет. Потому что не может иначе. Потому что любит.

И потому что это единственный способ любить — на расстоянии, через динамики телефона, в тишине своей комнаты.

Но Чан об этом не знает. Пока не знает.