Глава 10. Щекастик
— Ну же, Джисон, давай быстрее! — голос Феликса звенел от нетерпения, когда он почти бежал по университетскому коридору, то и дело оглядываясь на друга. — Мы и так уже на две пары опоздали! Если сейчас пропустим знакомство с новым преподавателем, нам точно несдобровать. Ты же знаешь этих новеньких — они всегда хотят показать себя с самой строгой стороны.
Слегка отдышавшись и утирая со лба выступившую испарину, Ликс ускорил шаг, на ходу поглядывая на друга, который из последних сил пытался догнать его стремительную, почти беглую походку.
— Я уже бегу, куда быстрее?! — простонал Джисон, чувствуя, как лёгкие горят от нехватки воздуха. — И всё равно не пойму, откуда взялся этот новый учитель. Только о нём и говорят в каждой аудитории, в каждой столовой, в каждом уголке. А самое странное — за все эти три дня я ни разу не видел его в университете. Может, его и не существует вовсе? Может, это коллективная галлюцинация?
— Занятий у нас с ним ещё не было, вот ты его и не встречал, — Феликс перешёл на быстрый шаг, чувствуя, что дыхание сбивается. — Насколько я знаю, он очень занятой человек. Говорят, он выдающийся профессор физики. Профессионал высочайшего класса. Чуть ли не гений, понимаешь? Хан, ты слушаешь?
Джисон хотел ответить, но в этот момент Ликс бросил взгляд на наручные часы, и его глаза расширились до предела. Зрачки сузились, лицо побледнело.
— Бежим! — коротко бросил он и, не дожидаясь ответа, сорвался с места, пустившись в стремительный бег, словно за ним гналась стая голодных волков.
— Ты что, с ума сошёл?! — крикнул ему вслед Джисон, но ноги уже сами понесли его вперёд. — Феликс, подожди!
---
Усилия Ликса и Хана, увы, не увенчались успехом.
С момента начала пары прошло почти сорок минут — целая вечность по меркам университетского расписания. Когда они, запыхавшиеся и красные, как раки, добрались до нужной аудитории,走廊 уже опустел, и только из-за закрытой двери доносился приглушённый голос преподавателя.
Феликс нервно сглотнул, поднял руку и постучал в дверь — три раза, коротко, почти робко.
Тишина. А затем — спокойное, но властное:
— Войдите.
Они толкнули дверь и вошли, чувствуя на себе взгляды всех одногруппников. Двадцать пар глаз уставились на них — кто с укоризной, кто с сочувствием, кто с любопытством.
— Простите за опоздание, профессор! — почти в унисон, чуть громче обычного, проговорили они, стыдливо опустив глаза в пол. Феликс чувствовал, как щёки горят от стыда, а Джисон так и вовсе мечтал провалиться сквозь землю. — Пожалуйста, простите нас!
За столом, скрестив пальцы в замок и положив руки на полированную поверхность, сидел мужчина. Молодой — на вид не больше тридцати — но с глазами, в которых читалась какая-то древняя, нечеловеческая усталость. Тёмные волосы, аккуратно уложенные, тонкие черты лица, пронзительный взгляд. Он смотрел на опоздавших без злобы, но и без особой радости — скорее с любопытством, как учёный разглядывает новый, необычный экземпляр.
— Полагаю, — произнёс он, и голос его оказался низким, бархатистым, почти гипнотическим, — вы и есть те самые Ли Феликс и Хан Джисон, которые вечно опаздывают? Мне уже успели рассказать о вашей... репутации.
— Простите, профессор, — повторил Феликс, не поднимая глаз.
— Я понимаю, у вас, наверное, были причины, — продолжал преподаватель, и в его голосе послышались лёгкие, едва уловимые нотки снисхождения. — Но я настоятельно прошу вас больше не опаздывать, господа. Это отнимает время у меня и отвлекает ваших сокурсников. Проходите и скорее занимайте свои места, — более строгим, не терпящим возражений тоном закончил профессор Ли, жестом указав на свободные стулья в заднем ряду.
Они поспешили на свои места, стараясь не шуметь и не привлекать лишнего внимания.
— Я уже успел познакомиться с вашими одногруппниками, — продолжил преподаватель, когда шум утих. — Но вас двоих, к сожалению, не дождался. Так что давайте восполним этот пробел. — Он встал из-за стола — высокий, подтянутый, с безупречной осанкой — и слегка поклонился, приветствуя их. — Меня зовут Ли Минхо, и я ваш новый преподаватель физики. У меня нет тех строгих, скажем так, драконовских правил, что устанавливал предыдущий учитель. Единственное, чего я от вас требую, — это прилежная учёба. Учитесь усердно, не пропускайте занятия без уважительной причины, и я думаю, мы поладим. — Он сделал паузу, обводя взглядом аудиторию, и его глаза на мгновение задержались на Джисоне. — А теперь откройте учебники на странице 345. Постарайтесь выполнить как можно больше заданий до конца пары — я хочу посмотреть, на что каждый из вас способен. Удачи, ребята!
Он подмигнул — одногруппникам? Или кому-то одному? Джисон не понял. Но профессор Хо на долю секунды задержал взгляд именно на нём, а потом отвернулся, словно ничего не случилось.
— Как же он меня бесит! — тихо, почти беззвучно прошептал Джисон на ухо Ликсу. Губы его едва шевелились, но голос дрожал от непонятного, иррационального раздражения.
— А что он тебе сделал, Хан? — Феликс удивлённо поднял бровь, не отрываясь от учебника. — Вроде неплохой преподаватель. Нормальный. Не зверь. Не будь занудой.
— Не знаю... — Джисон нахмурился, пытаясь понять сам себя. — В нём есть что-то... Что-то, что меня отталкивает. Какое-то... наигранное спокойствие. Словно он смотрит на нас, но видит что-то другое. Словно он не отсюда.
— А может, ты просто в него влюбился? — С лёгкой, едва заметной ноткой сарказма в голосе Ликс продолжил делать задание, будто не говорил ничего особенного. Его ручка быстро скользила по бумаге, выводя формулы.
Джисон фыркнул.
— Не глупи! — прошептал он, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я скорее сдохну, чем влюблюсь в этого профессора физики. Видали, какая заноза! — мысленно добавил он, даже не подозревая, что его внутренний монолог может быть кем-то услышан.
— Тогда делайте задание! — раздался вдруг громкий, резкий, почти крикливый голос Минхо.
Он прозвучал так неожиданно, что в аудитории повисла мёртвая тишина. Одногруппники вздрогнули и уставились на профессора. А Джисон... Джисон почувствовал, как кровь отливает от лица. Слова профессора явно были адресованы ему — и только ему.
Ошарашенный Хан не знал, куда деться от стыда. Щёки его пылали, как в огне, уши горели, а сердце колотилось где-то в горле.
— Как он это услышал? — едва слышно, одними губами, прошептал он себе под нос, стыдливо прячась за учебником и желая, чтобы тот поглотил его целиком, скрыл от пронзительного, всевидящего взгляда учителя, который буквально пожирал его глазами.
Он чувствовал этот взгляд кожей. Он жег, сверлил, проникал под одежду, под кожу, в самую душу. Джисон опустил голову ниже, вжался в стул, стараясь стать незаметным, раствориться в воздухе, исчезнуть.
Но не получалось.
---
Ближе к концу урока Ликс уже почти всё закончил. Он перепроверил себя, исправил пару ошибок, аккуратно сложил листы. Но когда он взглянул на друга, сидевшего справа, то остолбенел.
Джисон сидел в той же позе, что и сорок минут назад, — укрывшись за учебником, сгорбившись, сжавшись в комок. Перед ним на столе лежал чистый лист бумаги. Абсолютно чистый. Даже имени на нём не было написано.
— Ты в порядке? — тихо спросил Феликс, касаясь локтя друга. — Что ты делаешь? Почему ничего не сделал? — Он засыпал его вопросами, с тревогой вглядываясь в побелевшее лицо. — Ты меня слышишь, Джисон?
— Я не могу, Феликс, — голос Хана звучал глухо, словно из-под воды. — Не могу сейчас думать. Понимаешь, это очень странно... как он это сделал? Как он смог услышать то, что я даже вслух не произносил? Я же про себя... я же мысленно...
— О чём ты? — Феликс нахмурился, не понимая друга.
— Чёрт, я что, с ума сошёл? — Джисон провёл дрожащей рукой по лицу, пытаясь унять нервную дрожь. — Но он же действительно ответил на моё оскорбление! Он сказал: «Тогда делайте задание» — именно тогда, когда я подумал, что он заноза! Он что, вампир, что ли?
Феликс на секунду замер, а потом тихо рассмеялся — чтобы разрядить обстановку, чтобы успокоить друга.
— Ты, похоже, переучился, — сказал он, качая головой. — Не дури, Хан. Какой вампир? В нашем университете? Среди преподавателей? Ты слишком много смотришь фильмов ужасов. Наверное, тебе просто показалось, что он ответил на твои мысли. Совпадение. Такое бывает.
— Не знаю, Феликс... — Джисон опустил голову, пряча глаза. — Но теперь я не просто его недолюбливаю — я его боюсь. Пуще прежнего. Понимаешь? Когда я смотрю на него, у меня мурашки по коже. И не от холода.
— Не пугай меня, пожалуйста, — Феликс сжал плечо друга, пытаясь придать ему уверенности. — Давай успокойся и сделай хоть несколько заданий. Хоть что-нибудь. Разве плохие оценки нам сейчас к месту? Ты же сам понимаешь: ещё одна тройка — и о красном дипломе можно забыть. А ты так хотел его получить.
Джисон глубоко вздохнул, задержал дыхание, медленно выдохнул.
— Ты прав, — сказал он, расправляя плечи. — Лучше я займусь делом. Меньше слов — больше дела. А там — будь что будет.
Он взял ручку и, стараясь не думать о профессоре с пронзительным взглядом, начал писать.
---
С того случая на физике Хан старался избегать профессора Минхо, держаться от него как можно дальше. Ему было невыносимо стыдно за свой поступок — за те глупые, обидные мысли, которые он позволил себе. Разумеется, он ходил на его пары — пропускать было нельзя, — вовремя сдавал рефераты, отвечал на вопросы, когда его спрашивали, и добросовестно выполнял все задания. Но за всё это время он ни разу не посмотрел преподавателю в глаза.
Ни разу.
Он постоянно отводил взгляд — в окно, на доску, на учебник, на свои руки — куда угодно, лишь бы не встречаться с этим тёмным, глубоким, пугающим и одновременно манящим взглядом.
Профессор Хо, конечно, заметил это. Он замечал всё, что касалось Джисона. Каждое движение, каждый вздох, каждое колебание ресниц. Но если бы он начал расспрашивать его на уроке о вещах, не касающихся темы, это породило бы лишние сплетни — ненужные, опасные, способные всё разрушить. Поэтому он решил, что обязательно поговорит с ним наедине. Когда никого не будет рядом. Когда можно будет сказать всё, что накипело.
«Как же невыносимо хочется прикоснуться к этому прекрасному лицу, — думал Минхо, глядя, как Джисон выходит из аудитории. — Обнять его. Заключить в самые нежные объятия, чтобы никто другой не смел до него дотронуться. Как паршиво от осознания, что я не могу себе этого позволить. Не имею права. Потому что я — его учитель. Потому что он — всего лишь смертный. Потому что... потому что это неправильно.
Но почему же тогда это чувство кажется таким правильным?»
---
— Надеюсь, вы не забыли о рефератах на тему «Электродинамика. Магнитное поле», которые должны были сдать сегодня, — произнёс Минхо, когда занятие подошло к концу. Его голос звучал ровно, по-деловому, но внутри всё трепетало в ожидании. — Если они готовы, прошу подходить и класть их на мой стол. По одному, не толпитесь.
Студенты потянулись к выходу, аккуратно складывая свои работы на край стола. Один за другим они проходили мимо профессора, клали стопки листов и торопились на свободу — в коридор, на улицу, подальше от душной аудитории.
Все сдали. Все, кроме Хана, который стоял в заднем ряду, прячась за спинами одногруппников, и с надеждой смотрел на дверь, мечтая незаметно выскользнуть.
— Что ж, благодарю вас, — Минхо окинул взглядом стопку рефератов, делая вид, что пересчитывает их. — Я понимаю, что писать такие работы сложно, да и других предметов у вас хватает, так что на сегодня домашнего задания не будет. Вы свободны. — Он сделал паузу, и в этой паузе повисла тишина — напряжённая, ожидающая. — Все, кроме Хан Джисона.
Джисон замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной силой.
— Ты единственный, кто не сдал работу, — продолжал Минхо, не повышая голоса. — Поэтому я попрошу тебя остаться. Остальные — можете идти.
Одногруппники зашевелились, зашептались, бросая на Джисона сочувственные или любопытные взгляды. Потом, один за другим, они покинули аудиторию. Дверь закрылась с мягким, почти ласковым щелчком.
— Твою ж... — прошептал Джисон, чувствуя, как ноги становятся ватными. — И что же мне теперь делать?
— Подойди, пожалуйста, — тихо попросил профессор Хо. В его голосе не было ни приказа, ни злобы, ни суровости. Он звучал нежно. Бережно. Почти умоляюще. — Прошу тебя, подойди, щекастик.
Это прозвище — «щекастик» — прозвучало так интимно, так тепло, что у Джисона перехватило дыхание. Он не мог пошевелиться. Стоял, вцепившись в лямку рюкзака, и смотрел в пол.
— Я... — начал он, и голос его сорвался. — П-простите, я не успел его доделать. Не хватило времени. Я принесу реферат завтра, я обещаю. Честное слово.
— Да плевал я на этот реферат! — вдруг выпалил Минхо, и в этом возгласе прозвучала такая искренняя, неприкрытая страсть, что Джисон поднял голову.
Профессор смотрел на него — и в его глазах горело что-то, чему Хан не мог найти названия. Что-то древнее, всепоглощающее, опасное.
— Что с тобой случилось, щекастик? — спросил Минхо, и голос его дрогнул. — Почему ты избегаешь меня? Зачем ты так мучаешь... меня? Себя? Нас обоих?
— Я вас не понимаю, профессор Ли, — Джисон сделал шаг назад, упёрся спиной в стену. — Честно, не понимаю.
— Что с тобой происходит? — Минхо медленно, очень медленно, как хищник, приближающийся к жертве, двинулся вперёд. — Почему ты не смотришь на меня? Почему отводишь взгляд, как нашкодивший котёнок? Зачем так мучаешь меня? — Он остановился в нескольких шагах, давая Джисону пространство. — Что я сделал не так?
Хо медленно приближался к растерянному Сону, который и вправду не понимал смысла его слов. Как и чем он мучает этого странного, слишком проницательного профессора? Он ничего не делал. Он просто... жил.
— Честно, — Джисон сглотнул, чувствуя, как горло пересохло, — я правда не понимаю вас, профессор Ли.
Голос Хана сорвался на последнем слове — сорвался и зазвенел, как натянутая струна.
— Ты избегаешь меня с того дня, как я ответил на твоё оскорбление, — сказал Минхо, и в его голосе не было обвинения — только констатация факта.
— Нет, что вы! — Джисон почувствовал, как к щекам прилила кровь. — Я просто... просто не понимаю, как вы это услышали. Ведь я мысленно, простите, мысленно оскорбил вас. Никто не мог этого услышать. Никто. Это невозможно.
Минхо остановился. Он смотрел на Джисона — на его растерянное лицо, на дрожащие губы, на огромные, полные страха и любопытства глаза — и чувствовал, как внутри него что-то рушится. Каменные стены, которые он строил веками.
— А ты разве не помнишь? — мягко сказал он. — Я профессор физики. Мне не нужны какие-то сверхспособности, чтобы читать мысли. — Он слабо улыбнулся. — Я их не читал и не собирался. И не умею, если честно. Но, знаешь... я уловил твой взгляд. И твою интонацию. И выражение лица. И догадался. — Он пожал плечами. — Это вышло случайно. Просто... совпадение. Или не просто. Не знаю.
Он замолчал, собираясь с мыслями.
— Признаю, мне было обидно, — продолжал Минхо, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Но злиться на тебя я не могу. Не получается, щекастик. Сколько ни пытаюсь — не выходит.
Хан стоял, словно загнанная в угол белочка — прижатый к стене, с широко раскрытыми глазами и быстрым, испуганным дыханием. А потом профессор сделал последний шаг.
Он подошёл так близко, что Джисон почувствовал его запах — что-то пряное, тёплое, древесное, с лёгкой горчинкой. Мускулистые руки Минхо упёрлись в стену по обе стороны от головы Хана, не оставляя ему ни сантиметра личного пространства. Он оказался в ловушке — в капкане из чужого тела, чужого дыхания, чужого желания.
Джисон видел, как профессор пожирает его взглядом — жадно, голодно, не скрываясь. Видел, что тот хочет что-то сказать, а возможно, и сделать. Но не понимал до конца. Не мог осознать. А главное — не понимал бешеной реакции собственного тела. И самого главного — сердца, которое сейчас билось в конвульсиях, словно пыталось вырваться из груди.
Хан не понимал, что делает. Не понимал, что ответит профессору. Не понимал, чего хочет.
— Профессор Ли, — сказал он, и голос его звучал умоляюще, — я приношу свои искренние извинения за те слова. Я больше не буду. Честно, не буду. Клянусь.
Умоляющий взгляд «щекастика» — огромные глаза, полные слёз, которые тот отказывался проливать, дрожащие губы, подрагивающий подбородок — растопил ледяное сердце бесчувственного вампира. Минхо изо всех сил сдерживался, чтобы не прильнуть к этой прекрасной, изящной шее. Чтобы не вдохнуть этот до боли родной аромат — такой сладкий, такой знакомый, такой необходимый, как воздух.
Он прикрыл глаза — чтобы не видеть. Сглотнул подступивший к горлу ком, мешавший дышать.
— Щекастик, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько всего — тоски, надежды, отчаяния, нежности, страха, — что слова потеряли свою обычную силу. — Ты не представляешь, как сильно ты мне нравишься.
Джисон замер. Воздух, казалось, стал плотнее.
— Но я знаю, что ты меня ненавидишь, — продолжал Минхо, не открывая глаз. — Сам не понимаю почему, но ты мне дорог. Дорог так, как никого не было за всю мою... долгую жизнь. И я хочу, чтобы ты об этом знал. — Он открыл глаза и посмотрел на Джисона — прямо, честно, беззащитно. — И если ты позволишь мне обнять тебя сейчас, я буду неимоверно счастлив. Обещаю, что больше не трону тебя и пальцем. Никогда. Только не сейчас. Только на одну секунду. Просто желание обнять тебя сейчас сильнее всякого разума, всякой логики, всякой осторожности. Но без твоего согласия я никогда этого не сделаю. — Он наклонился ниже, почти касаясь губами уха Джисона, и прошептал так тихо, что это можно было принять за ветер за окном: — Ты позволишь?
Сон стоял в ступоре. Не понимая, что происходит. Не веря своим ушам. Не доверяя собственным чувствам.
Он не смотрел в глаза профессору — отводил взгляд, пытаясь вырваться из его ловушки, найти брешь, убежать. Но что-то явно пошло не так. Что-то внутри него — там, глубоко, где не было места разуму и логике, — щёлкнуло, как выключатель.
Потому что в следующее мгновение он сам, по собственной воле, прислонил голову к широкому плечу Ли. И обеими руками обхватил его спину, заключая в долгожданные, желанные, невозможные объятия.
Профессор явно не ожидал этого. Он на мгновение растерялся — замер, не дыша, не веря. А потом, не теряя ни секунды, обнял его в ответ. Сильно. Крепко. Так, словно боялся, что Джисон исчезнет, растворится в воздухе, окажется всего лишь плодом его больного воображения.
Джисон и сам был в шоке. Свои собственные руки казались ему чужими — они двигались сами, без его ведома, заключая в объятия того, кого он должен был бояться. Кого он боялся. Кого он... Кого он на самом деле не боялся вовсе.
Кто-то явно контролировал его. Но кто и как — он не знал. Может быть, его собственное сердце, которое наконец проснулось после долгой спячки? Может быть, та часть его души, о существовании которой он даже не подозревал?
Всё его тело дрожало — так предательски сладко было в этих объятиях. Профессор бережно обхватил голову Хана, прижимая его к себе сильнее, и прошептал куда-то в макушку:
— Что же ты со мной делаешь, моё щекастое чудо?
Уткнувшись в плечо Ли, Джисон улыбался. Он не видел своей улыбки, но чувствовал, как мышцы лица сами собой складываются в эту глупую, счастливую, неуместную улыбку. Почему в этих объятиях ему было так хорошо? Почему на душе стало невероятно спокойно и тепло? Почему мир за пределами этих рук перестал существовать?
Но постепенно сознание вернулось к нему. И он осознал, что натворил.
Не медля ни секунды — словно обжёгшись, словно его ударило током — он оттолкнул профессора. Резко, сильно, почти грубо. И отскочил на безопасное расстояние — насколько позволяла маленькая аудитория.
— Профессор, — выдохнул он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — прошу вас, не делайте так больше. Пожалуйста.
Минхо стоял, опустив руки, и смотрел на него — без обиды, без гнева, только с бесконечной, почти материнской нежностью.
— Прости, щекастик, — тихо сказал он. — Это моя вина. Я обещал не прикасаться к тебе и не должен был этого делать. — Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. — Прости меня, если сможешь.
Джисон молчал, не зная, что ответить.
— Иди лучше домой, — мягко продолжал Минхо, отворачиваясь к окну, чтобы не видеть, как Хан уходит. — Я отнял у тебя слишком много времени. Но реферат всё же сдай завтра. А лучше — сегодня вечером. Я буду в кабинете до восьми.
Он обернулся и подмигнул — так же, как в первый день. Легко, непринуждённо, словно ничего не случилось.
— Я всё сдам, — Джисон схватил рюкзак и попятился к двери. — Спасибо. Всего хорошего, профессор Ли.
Он выскочил в коридор и побежал. Не разбирая дороги, не видя ничего перед собой, с одним только желанием — оказаться как можно дальше от этой аудитории, от этого человека, от себя самого.
Но сердце его всё ещё бешено колотилось. А тело помнило те, казалось бы, обычные объятия, от которых по-прежнему бежали мурашки и в животе порхали бабочки.
«Что ты со мной делаешь?» — повторил он про себя слова профессора и понял, что теперь это его вопрос.
И ответа на него не было.