Глава 9. Голоса в тишине
Что же могло измениться в жизни вампира, столетиями вынашивавшего проклятый план мести, так жаждавшего её и до сих пор пытавшегося сдержать обещание, данное отцу? Вопрос, на который Хёнджин боялся искать ответ. Потому что ответ, который подкрадывался к нему в тишине ночи, в недопитых бокалах, в случайных взглядах на прохожих, был слишком страшным.
Он привык, что от него всегда чего-то ждут. Бабушка ждёт провала. Дед ждёт мудрости. Подчинённые ждут решений. Клан ждёт силы. И он, как заведённый, должен помочь или выполнить то, о чём его просят. И нет, он не тряпка, об которую можно вытирать ноги кому попало. Он — Хван Хёнджин. Самый влиятельный вампир клана Вентур. Его мнение всегда в приоритете, независимо от возраста, статуса или возможностей собеседника. Его так сильно боятся и так же сильно уважают, что Хван часто удивляется: заслужил ли он всё, что имеет? Разве сделал он достаточно? Старался ли на все сто? Определённо нет. Он брал не усердием — он брал тем, что дала ему кровь: властью, холодным расчётом и умением ждать.
Каждый день он видел одни и те же заголовки в газетах и на первых страницах интернет-изданий. Жёлтые, липкие, как паутина, они опутывали его репутацию, год за годом, век за веком. «Кошелёк предков решает всё. Как хорошо родиться в семье, где за тебя всё сделали бабушка с дедушкой!» — издевалась одна статья. «Самый избалованный внучок, не способный ни на что без своих предков. Вот он, наш всеми любимый Хван Хёнджин» — вторила другая. И это ещё самое безобидное, что они могли написать. Хван даже немного в шоке — на этот раз его пощадили. Сколько Джин ни старался угодить всем, ничего не вышло. Этот факт он, конечно, принял. Но почему же так обидно? Почему каждая строчка, каждый крикливый заголовок вонзается под рёбра острой, холодной иглой? Почему так больно, когда о тебе думают именно так — как о бездарности, которая ничего не добилась сама?
Сейчас он полностью поглощён работой — единственным способом не забивать голову дурными мыслями. А эти дурные мысли — одна из главных причин его бед. Феликс. Мальчишка, который, по сути, ничего ему не сделал, но в то же время сделал всё. Каждый раз от этой мысли Хёнджин сходит с ума. Как поступить — не знает. Если сделать так, как велит сердце — прислушаться к этому глупому, веками спавшему органу, — итог станет худшим для всех. Кроме него самого. И того чуда, чьи веснушки заставляют трепетать грудь бесчувственного вампира. Каждый раз он тихо шепчет себе: «Чёрт бы тебя побрал! Стоит на секунду подумать о нём — и всё тело покрывается мурашками». А если поступить так, как велит разум — холодно, расчётливо, по-вампирски, — всё закончится хорошо для всех. Кроме них двоих.
И что же делать? Как выбрать между долгом и чувством, когда каждое решение — предательство чего-то важного?
---
— Снова думаешь о нём? — Хо привычно подтрунивает, входя в кабинет без стука. Но его весёлый тон гаснет, едва он видит друга. Минхо замирает на пороге, и его лицо, обычно насмешливое и беззаботное, становится серьёзным.
Он не сразу замечает, как измучен Хван. Как тот из последних сил пытается выглядеть непоколебимым — прямая спина, сжатые челюсти, пустой взгляд, устремлённый в окно. Но под глазами — тени, каких не было ещё неделю назад. Пальцы, сжимающие край стола, побелели от напряжения.
— Джин, — тихо говорит Минхо, закрывая за собой дверь. — Не делай вид, что всё хорошо. Больше это не прокатит. Я тебя слишком хорошо знаю. Давай, рассказывай, что на этот раз твоя... — он усмехается, подбирая слово, — «бабёза» нашептала?
Хван улыбается. Впервые за весь день. Слово «бабёза», такое грубое и нелепое, выбивает его из мрачной задумчивости. И откуда только этот умник берёт такие выражения? — всегда удивлялся Джин.
— К счастью или к сожалению, — отвечает он, — на этот раз «бабёза» ни при чём. Она была на удивление... сдержанной. Даже ласковой. Что, признаться, пугает меня гораздо больше, чем её обычные тирады.
— Так я и знал! — Минхо довольно ухмыляется и плюхается в кресло напротив, закидывая ногу на ногу. — Просто обожаю называть её «бабёзой». Звучит так... душевно. Надеюсь, для тебя это не оскорбление в адрес твоей бабушки?
— Для меня это звучит как прекраснейший закат и серенада под окном в момент признания в любви, — Хёнджин кривит губы в подобии улыбки. — По сравнению с тем, что она говорит обо мне, «бабёза» — это комплимент.
— Ну, хоть где-то нам повезло, — Минхо хлопает ладонями по подлокотникам. — А если честно... — он наклоняется вперёд, и его голос становится ниже, серьёзнее, — ты из-за Феликса так переживаешь, да?
Хёнджин молчит. Секунду. Две. Три. Тишина в кабинете становится плотной, почти осязаемой.
— Почему я не могу ничего утаить от тебя? — наконец произносит он, и в голосе его звучит усталое восхищение. — Ты всегда всё знаешь, я просто поражаюсь. Да, я в курсе наших способностей, но иногда это сводит меня с ума и невыносимо злит. Хочется закричать: «Оставьте меня в покое! Дайте мне хоть одну тайну!»
— А зря, — Минхо пожимает плечами. — Без них мы бы не смогли нормально существовать в этом мире. Ты бы уже сто раз наступил на одни и те же грабли. — Он замолкает, обдумывая что-то. — Джин, может, попробуешь поговорить с... Бабаёзой? Переубедить её? Вдруг она одумается?
Хёнджин смеётся — горько, надтреснуто.
— Если бы я мог! — восклицает он. — Если бы я только мог! Каждый наш разговор заканчивается либо ссорой, либо она просто уходит, не сказав ни слова. Хлопнет дверью — и была такова. А я остаюсь сидеть, как дурак, и гадать, что я опять сделал не так.
— Тогда что будем делать? — Минхо смотрит на друга в упор. — Насколько я понял, ты не хочешь вредить Феликсу. И это правильно! Что этот паренёк сделал твоим родителям? Он же вообще не при делах. Это его мама предала всех в своём клане. Она совершила выбор. Она понесла наказание. Но почему-то мстить Бабаёза хочет именно этому тихоне, который и мухи не обидит? Не вижу логики.
— Я в замешательстве, — признаётся Хёнджин, и в этом признании столько боли, что Минхо невольно отводит взгляд. — Сам не знаю, как поступить. Сердце говорит одно, долг — другое, разум — третье. Но каждый раз я вспоминаю... — он замолкает, сглатывает. — Каждый раз я вспоминаю, как у меня на глазах у родителей отнимали жизнь. Как они смотрели на меня — на меня, маленького, беспомощного — и прощались. Как их никто не пощадил. Разве они были виноваты в том, что полюбили друг друга? Нет, Минхо, так продолжаться не может. — Он сжимает кулаки так, что костяшки белеют. — Его нужно как можно скорее привести в замок. И тогда начнётся его... сладкая жизнь.
— Как знаешь, — Минхо не спорит. Он знает, когда споры бесполезны. — Я буду рядом и поддержу тебя. Что бы ты ни решил. — Он встаёт, поправляет пиджак. — А сейчас просто постарайся не думать обо всём этом. Через час у нас совещание, и если твой дедушка увидит тебя в таком состоянии, он точно начнётся волноваться. А если начнёт волноваться он — начнём волноваться все. И тогда нам точно не поздоровится. Так что давай, взбодрись! Пойдём, я угощу тебя холодной кровью со льдом. За мой счёт, между прочим.
— Ничего себе! — Хёнджин приподнимает бровь, и в его глазах впервые за долгое время мелькает искра живого интереса. — Ты сегодня так щедр. Значит, настроение хорошее?
— Ну, пойдёт, — Минхо пожимает плечами, пряча улыбку. — Сегодня лучше, чем вчера, так скажем. Ни плохо, ни хорошо. Где-то посередине. — Он хлопает друга по плечу. — Идём, Джин. Кровь сама себя не выпьет.
---
Совещания в компании Хванов, проходящие почти три раза в неделю, уже порядком надоели Хвану. Он бы всё понял, если бы на этих собраниях, где все обсуждают что угодно, кроме работы, был хоть какой-то толк. Но, как правило, из трёх часов драгоценного времени только минут двадцать уходит на реальные дела. Остальное — бесконечные дрязги, сплетни, выяснения отношений.
Конечно, разговоры о работе и её проблемах тоже присутствуют. Но чаще из уст старейшин он слышит о новых жертвах, принесённых ради продления их бессмертных жизней. О том, что бы они делали, не будь у животных достаточно крови... Наверное, смертных людей тогда бы и вовсе не осталось — все вымерли бы давным-давно, обращённые в высохшие кровавые тени. Но Джин не забивает себе голову этими вопросами. Сейчас у него только одна цель — Ли Феликс.
И всё-таки ненависти к нему у Хвана больше. Или нет? Он и сам бы хотел понять — это ненависть или нечто иное, чему ещё нет названия? Почему ему до побеления косточек в пальцах хочется своими руками сжать эту тонкую, изящную шею и долго-долго мучить? Чтобы смерть не казалась такой жалкой? Или чтобы продлить мгновения, когда он будет так близко? Разница между этими двумя желаниями пугающе мала.
— Земля вызывает Хёнджина! — голос Минхо врывается в его размышления. — Надеюсь, до космоса ты ещё не долетел. Ты на Земле нам ещё нужен. Кто будет подписывать бумаги, если ты улетишь?
— Очень смешно, Хо, — Хёнджин трёт переносицу, пытаясь прогнать навязчивые образы. — Мне сейчас не до смеха. Я чертовски хочу напиться. И не крови, а банального пива. А лучше всего — самого крепкого вина. Чтобы голова закружилась и мысли перестали быть такими... чёткими.
— Ничего себе! — Минхо округляет глаза, изображая шок. — Я просто потерял дар речи. Это точно ты, Хёнджин? Ты и алкоголь — худшие друзья на свете! Вы даже не здороваетесь при встрече!
— А знаешь, — Хван поднимается из-за стола и начинает расхаживать по кабинету, — говорят, нужно смотреть врагу в глаза. Давай просто представим, что у пива и вина есть глаза. Вот и всё. Пойду быстрее отсюда. Ещё одни сплетни об этой дурацкой крови... Я не выдержу. Честное слово, придушу кого-нибудь из этих старых сплетников.
— Как скажешь, — Минхо не спорит. Он знает, когда лучше уступить. — У меня есть предложение: в наших клубах крепкого алкоголя нет, Джин, так что предлагаю отправиться в небольшое путешествие по человеческим клубам. Там будет не только алкоголь, но и, уверяю, веселья — полные штаны. Живая музыка, танцы, люди, которые не боятся нас, потому что не знают, кто мы. Это... освежает.
— Звучит заманчиво, — Хёнджин натягивает пальто, не глядя на друга. — И мне совершенно плевать, куда идти. Так что пошли уже. Пока я не передумал.
---
Время близилось к полуночи, но для Джина это не имело никакого значения. Ночь была его стихией — холодной, тёмной, безжалостной. Он просто пил, не обращая внимания на разукрашенных и отполированных до блеска дам, которые так элегантно вились вокруг, словно мотыльки у пламени. Их духи, их смех, их притворные взгляды — всё это было таким знакомым, таким избитым, таким... ненужным.
Но то ли Джин устал от этой привычной картины, то ли он и правда сходил с ума, но ни одна из этих «цац» — как он окрестил их про себя — не могла привлечь его внимание. А о возбуждении и речи не шло. Тело молчало. Желание спало. И это пугало его больше, чем он готов был признать.
Пугало ещё больше то, что в слегка затуманенную алкоголем голову снова пришло это маленькое чудо с веснушками. Феликс. В его воображении он стоял где-то в тени, смотрел своими огромными глазами — и ничего не говорил. Просто смотрел.
И от одной только мысли о нём у Хвана... встало. Ровнее, чем строй солдат на параде. Твёрже, чем сталь, из которой были выкованы клыки его предков.
Это до дрожи напугало его. Он тут же постарался успокоиться, отогнать образ, залить его алкоголем, но забыть эти ощущения так и не смог. Они пульсировали где-то глубоко внутри, в том месте, которое он считал давно мёртвым.
— Ты в порядке? — голос Минхо вырывает его из тяжёлых раздумий. — Я сбился со счёта, какой это у тебя бокал. Хватит, Джин!
Хо возмущённо ставит свой стакан на стол. Его глаза, обычно насмешливые, сейчас серьёзны — настолько, что Хёнджин невольно сжимается.
— Ну что ты сразу злишься? — Хван пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой. — Я же не пьян. Мне это просто необходимо.
— Знаю я твоё «необходимо», — Минхо качает головой. — Потом всю ночь будешь сидеть у унитаза, а я — рядом. И, конечно, не смогу не помочь тебе, зараза такая. И потом я буду выглядеть как последний идиот, который таскает своего босса по ночным клубам.
— Из-за меня много проблем... — Хёнджин допивает очередной бокал и ставит его на стол с глухим стуком. — Но знаешь, Хо... я бы без тебя не справился. Честно. Не знаю, что бы делал.
После этих слов у Минхо глаза округлились. Его кошачий взгляд, обычно острый и насмешливый, стал больше похож на взгляд испуганного зайчонка. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и не смог произнести ни звука.
— Ты точно перепил! — наконец выдавил он. — Хватит, Джин, пошли отсюда. Сейчас же. Пока ты не начал признаваться в вечной любви.
— Нет, — Хёнджин поднимает руку, останавливая его. — Я не закончил, и мы не уйдём. — Он смотрит на друга — серьёзно, почти сурово. — Прошу, Минхо. Я говорю это абсолютно трезво и искренне. Но ты мне потом не напоминай, ладно? А то зазнаешься ещё. С тебя станется.
— Да уж... — Минхо опускается обратно на стул, потому что ноги вдруг перестали его держать. — Я сейчас не в состоянии что-либо думать. Ты меня сильно удивил, друг. Очень сильно.
---
Спустя пару часов Джин оставался так же трезв, хотя количество выпитого алкоголя было не сосчитать. Его вампирская природа сжигала спиртное быстрее, чем он успевал его глотать, оставляя лишь лёгкое, приятное головокружение — недостаточное, чтобы забыться, но достаточное, чтобы мир вокруг стал чуть мягче, чуть терпимее.
— Пойду подышу воздухом, — сказал он, поднимаясь. — Скоро вернусь.
— Только ненадолго, — предупредил Минхо, не отрывая взгляда от сцены, где какой-то смертный музыкант пытался изобразить рок-звезду. — Джин, нам скоро уходить. Через час рассвет. Не хотелось бы превращаться в пепел по дороге домой.
— Хорошо, — бросил на прощание Хван и вышел на улицу.
---
Выйдя на улицу и оглядевшись, он понял, что вокруг никого не было. Абсолютная тишина. Только ветер шуршал сухими листьями, гоняя их по асфальту, да где-то далеко лаяла собака — тоскливо, надрывно. И это неудивительно — кто станет гулять по холодным летним улицам в четыре утра? Только такие же потерянные души, как он.
Он почувствовал такой покой в этой тишине, словно заново научился дышать. Для Хвана тишина была единственным лекарством от дурных мыслей, пожиравших его изнутри. Впервые за весь этот проклятый день он почувствовал себя по-настоящему счастливым. Возможно, это прозвучит странно, но он и вправду был счастлив в этом одиночестве и покое. Никто не смотрел. Никто не ждал. Никто не требовал.
Только он и ночь.
Но не тут-то было.
Вампирские инстинкты сработали быстрее, чем Хван успел оглянуться. Как вспышка — как удар молнии в безоблачном небе. Он почувствовал сильный страх смертного где-то поблизости — и больно знакомую ауру. Ту самую, которую он не мог забыть, сколько ни пытался.
Феликс.
Что-то непонятное начало происходить у него в голове. Сначала — просто шёпот. Потом — голоса. Потом — крики. Хван, хватаясь за голову, пытался утихомирить их, заглушить, но они становились только громче. Сколько столетий прошло, а видений не было — и вот сегодня они навалились все разом, как стая голодных псов.
Он слышал, как кричат люди. Как молят о помощи. Как плачут дети. Как старики шепчут последние молитвы. Стоило закрыть глаза — и перед ним возникали их образы: захлёбывающиеся слезами женщины, умоляющие не трогать их детей; мужчины, падающие на колени и просящие пощады; лица, искажённые ужасом. И все они смотрели на него — на него, Хёнджина, — и просили спасти.
Но он не мог. Он никогда не мог.
— Какого чёрта именно сейчас? — прошипел Хван, падая на колени. Холодный асфальт обжёг колени, но он не чувствовал боли. — Что за хрень творится?!
Видения не отпускали. Они роились в голове, как осы, жалили, кусали, разрывали сознание на части. Джин чувствовал, как медленно лишается рассудка — не в переносном смысле, а по-настоящему, буквально. Границы реальности стирались. Прошлое и настоящее смешивались в один бесконечный кошмар. Он уже не понимал, где он — здесь, на холодной улице, или там, столетия назад, среди крови и пепла.
И в полуобморочном состоянии, собрав последние силы, он поднялся с земли, запрокинул голову к небу и закричал. Не сдерживаясь. Не стесняясь. Не скрывая. Кричал во всю силу своих голосовых связок, пока в горле не запершило, пока лёгкие не сжались в спазме.
— Я просто хочу не думать о тебе!
Крик замер в холодном воздухе, разбился о стены зданий, растаял где-то между звёзд. И следом — темнота. В голове и в глазах потемнело одновременно, как будто кто-то выключил свет во всей вселенной. Он рухнул на холодный асфальт, чувствуя, как сознание ускользает, но не отключается полностью. Он ничего не видел — только тьму, густую, липкую, всепоглощающую. Но он всё ещё чувствовал. Слышал. Дышал.
---
Хёнджин начал отчаянно паниковать. Его пугало это чувство — пограничное состояние между сном и явью, между жизнью и смертью, между безумием и ясностью. Даже сейчас, когда он сходил с ума от этих видений, когда в потемневших глазах плясали тени, а голова была готова взорваться от переизбытка нахлынувших за эти минуты образов, он всё равно видел его.
Феликса.
Тысячи голосов звучали в голове — умоляющие, кричащие, плачущие. Но его голос — тихий, испуганный, срывающийся на шёпот — было слышно сильнее всех. Тысячи лиц мелькали перед внутренним взором — искажённые страхом, обезображенные болью. Но его личико — с этими дурацкими веснушками, с этими огромными глазами, с этой испуганной, такой беззащитной улыбкой — навечно поселилось в памяти.
И Хёнджин понял — с ужасом, с отчаянием, с какой-то странной, почти сладкой безнадёжностью — что он больше никогда от него не избавится. Что бы ни случилось. Что бы он ни сделал. Феликс стал частью его. Частью, которую невозможно вырезать, не убив себя.
Он лежал на холодном асфальте, глядя в чёрное небо, и ждал. Не знал чего — прихода Минхо, конца видений, смерти или чуда. Ждал. И в этой тишине, нарушаемой только шёпотом безумия, ему показалось, что он слышит шаги.
Ближе.
Ближе.
Совсем близко.
— Джин? — голос Минхо прозвучал где-то над ухом. — Джин, твою мать! Что с тобой?!
А потом — тепло. Чьи-то руки обхватили его за плечи, приподняли. Знакомый запах — кровь, дорогой табак и что-то ещё, неуловимое, домашнее. Минхо.
— Я здесь, — прошептал Хёнджин, и собственный голос показался ему чужим. — Я здесь, Хо. Не уходи.
— Никуда я не уйду, — ответил Минхо, и в его голосе впервые за много лет прозвучал страх. — Держись, Джин. Я вытащу тебя отсюда.
Но вытащить его из того места, куда он провалился, было невозможно. Потому что это место находилось внутри него самого. И называлось оно — Феликс.