Глава 8. Наваждение
Ли Минхо перебирал в памяти воспоминания, словно пыльные свитки в древней, забытой библиотеке, где каждый фолиант хранил отпечаток прожитых лет. Он прокручивал их один за другим — лица, имена, мимолётные встречи и долгие знакомства, — но так и не нашёл того, кто занимал бы его мысли так же навязчиво, как Хан Джисон.
Да что там люди — даже среди вампиров, среди своих, с кем он делил столетия, не было никого, кто бы укоренялся в его сознании с такой пугающей силой. Самый обычный смертный, ничем, казалось бы, не примечательный — ни богатством, ни красотой, ни умом, — стал его наваждением, его тиранической идеей фикс, той самой занозой, которую невозможно вытащить, сколько ни ковыряй.
Хо не находил объяснения. Он перебирал варианты, строил теории, пытался разложить своё состояние по полочкам — и каждый раз терпел поражение. Собственная шутка о «недотроге не в его вкусе» обернулась горькой иронией, от которой хотелось выть. С первой же секунды — нет, с первого же мига, когда его взгляд случайно упал на Джисона на той злополучной фотографии — что-то в нём сдвинулось с мёртвой точки.
Мир замер.
Буквально. Как будто время, это неумолимое, безжалостное течение, вдруг споткнулось и остановилось, поражённое тем, что увидело. А сердце Минхо — то самое сердце, что давно позабыло, как его каменную, выкованную веками твердыню может тронуть простое человеческое чувство — вдруг забилось вновь. Яростно. Требовательно. Почти болезненно.
«В нём нет ничего особенного», — твердил он себе. Тысячу раз. Миллион. На разные лады, разными интонациями, с разной степенью убеждённости. Но это лишь разжигало жажду. Не физическую — не ту, что утоляется кровью и плотью, — а глубинную, эмоциональную, первобытную. Желание чувствовать. Желание гореть. Желание отдаться этому пламени целиком, без остатка, даже если оно сожжёт его дотла.
Он понял это в ту секунду, когда в очередной раз пересматривал сохранённое фото Джисона — тот смеялся, запрокинув голову, и солнце играло в его волосах, делая их золотыми. Это был один из тех поворотов судьбы, которых яростно не желаешь, но в глубине души признаёшь их единственно верными. Как удар молнии — не выбираешь, куда она попадёт. Как цунами — не договариваешься с волной.
Смириться с этим оказалось невыносимо больно. Больно до тошноты, до ломоты в костях, до желания вырвать из себя это чувство голыми руками. Хо осознал: это не просто влюблённость — ветреная, поверхностная, проходящая. Это зависимость. Настоящая, химическая, необъяснимая зависимость, возникшая на расстоянии, почти что из ничего. Ни одного слова. Ни одного взгляда. Ни одного прикосновения. Только изображение, только улыбка на чужой фотографии — и всё.
Его щекастик — так он окрестил Джисона про себя, и это прозвище прижилось мгновенно — даже не подозревал о существовании тайного поклонника. Спал, ел, учился, смеялся с друзьями, не зная, что где-то в тени, за гранью его смертного мира, за ним уже наблюдают. Что чьё-то бессмертное сердце бьётся в такт его дыханию.
Но разве Ли Минхо позволит этому остаться в тени? Нет. Он не из тех, кто довольствуется crumbs со стола — крохами чужого внимания. Он жаждал битвы. Настоящей, кровопролитной, где каждый шаг может стать последним. Но главным трофеем в этой битве было бы не внимание Джисона — нет, нечто большее. Право оберегать покой этого человека. Право стоять между ним и всем миром. Право называть его своим.
Даже если этот мир — сам Минхо.
---
— А знаешь, теперь я понимаю, почему он тебе так приглянулся, Хо, — голос Чана прозвучал где-то за спиной, и от его язвительной усмешки у Минхо свело скулы.
Он не обернулся. Не мог. Потому что знал: если сейчас встретится с Бан Чаном взглядом, то не сдержится. А сдерживаться приходилось — пока, по крайней мере.
— С ним явно не соскучишься, — продолжал Бин, и в его тоне сквозило такое самодовольство, что пальцы Минхо непроизвольно сжались в кулаки. — Такой... живой. Такой настоящий. Я понимаю, чем он тебя зацепил.
В глазах Минхо вспыхнули молнии. Любое упоминание о Джисоне — даже случайное, даже вскользь — высекало в нём искры гнева, а не страсти. Он не хотел делить этот образ. Не хотел, чтобы кто-то ещё произносил это имя. Не хотел, чтобы кто-то ещё смотрел на него — даже мысленно.
— Хватит болтать о нём, — отрезал Минхо, и голос его прозвучал глухо, как удар по стеклу. — Надоело. Серьёзно.
— А что так? — Чан приподнял бровь, и в его глазах зажглось любопытство — опасное, кошачье. — Словно ты не мечтаешь прикончить меня здесь и сейчас. Я же вижу, как ты на меня смотришь.
— Мечтаю, — признал Минхо, не отводя взгляда. — Но не пойму я твоих игр. Это на тебя не похоже. Ты всегда был... проще. Прямее. А теперь ходишь вокруг да около, говоришь загадками. Что с тобой?
Бан Чан молчал несколько секунд, и в этом молчании было что-то новое — то, чего Минхо раньше в нём не замечал. Какая-то усталость. Какая-то горечь.
— Всё течёт, всё меняется, Хо, — наконец произнёс он. — Разве не замечал? Мы часто страдаем от собственных же чувств. От того, что не можем их контролировать. От того, что они приходят, когда их не ждёшь, и уходят, когда они нужнее всего.
— С тобой что-то не так, — Минхо прищурился, вглядываясь в лицо друга. — Я тебя не узнаю. Словно подменили.
— Ты меня и не знал, — тихо ответил Бин, и в этом ответе прозвучала такая глубокая, вековая печаль, что Минхо на секунду забыл, как дышать. — Никогда. По-настоящему. Ты смотрел на меня, но не видел. Ты слушал, но не слышал. Тебя волновало моё состояние? Когда в последний раз ты спрашивал, как у меня дела? Не по делу, не по работе — просто так, потому что я твой друг?
Тишина, повисшая между ними, была густой и зловещей. Она заполнила собой всё пространство, вытеснила воздух, заставила стены сдвинуться. Минхо насторожился: Чанбин вёл себя странно. Слишком странно. Слишком откровенно для того, кто всегда прятал свои чувства за маской безразличия.
Он стоял, отвернувшись, и пытался перевести дыхание. Его плечи тяжело вздымались и опадали, пальцы судорожно сжимали край стола. Он не встречался с Минхо глазами — боялся, что в его взгляде тот прочитает слишком много.
А внутри у Чана всё ликовало. И плакало одновременно.
Он и сам не заметил, когда это случилось. Когда дружеская привязанность — привычная, удобная, безопасная — переросла в нечто большее. В нечто, что не влезало в рамки, не поддавалось контролю, не подчинялось логике. Это случилось внезапно, как землетрясение, ошеломив его самого, заставив пересмотреть всё, что он знал о себе.
Теперь он понимал: он безнадёжно влюблён в Ли Минхо.
Настолько, что бессмертие стало бременем. Вечность — наказанием. Потому что вечность, проведённая рядом с тем, кто никогда не ответит взаимностью, — это не дар, а проклятие. Хуже любого проклятия, которое могли наслать враги.
Заглушить чувства было невозможно — он пробовал. Всё. Кровь, алкоголь, бессмысленные интрижки, опасные приключения. Ничто не работало. Чувства возвращались, каждый раз сильнее, каждый раз болезненнее. Но и признаться — немыслимо. Особенно сейчас, видя, с какой одержимостью сердце Минхо занято другим. Тем, кто даже не знает о его существовании.
— Бин, — голос Минхо стал тише, почти умоляющим, — что с тобой? Говори же! Не молчи!
— Отстань, — Чанбин выдавил из себя эти слова, и они прозвучали глухо, как выстрел из-под воды. — Не твоё дело. Оставь меня.
Он сделал шаг — и Минхо шагнул к нему.
Ещё шаг — и Бин отпрянул, будто обжёгшись. Словно прикосновение друга обожгло его сквозь одежду.
— Я всё узнаю, — Минхо не отступал. В его глазах горела решимость. — Так или иначе. Ты же меня знаешь. Я не успокоюсь, пока не докопаюсь до сути.
— Может, и узнаешь, — Бин наконец поднял глаза — всего на секунду, но этого хватило, чтобы Минхо увидел в них то, чего никогда не видел раньше. Что-то хрупкое. Что-то отчаянное. Что-то, от чего сердце пропустило удар. — Но не сейчас. Не сегодня. — Он отодвинул друга с дороги — резко, почти грубо. — Пропусти.
Резкий толчок — и Бин исчез в коридоре, растворился в полумраке, словно его и не было. Только звук удаляющихся шагов нарушал тишину.
Минхо остался стоять посреди комнаты. Он смотрел на дверь, за которой скрылся друг, и не мог совладать с яростью. Которая клокотала в нём, как лава в кратере вулкана. Но эта ярость была направлена не на Чана. Не на Джисона. Не на мир.
На самого себя.
За то, что мысль о возможной симпатии Бина к Джисону вызывала в нём такое жгучее, иррациональное раздражение. За то, что он не мог разобраться в собственных чувствах. За то, что стоял сейчас, растерянный и злой, и не знал, что делать дальше.
«Почему всё так сложно?» — подумал он. И ответа не было.
---
А теперь он стоял у здания университета.
Осенний ветер трепал его волосы, бросал в лицо сухие листья, которые кружились в воздухе, как маленькие золотые монетки. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и лиловые тона — цвета, которые Минхо всегда находил успокаивающими.
Но сегодня они не приносили покоя.
Он чувствовал, как предательски дрожат колени — он, вампир, переживший столетия, видевший войны и революции, смерти и рождения — дрожал, как нашкодивший школьник перед вызовом к директору.
Он знал, зачем пришёл.
Вакансия учителя физики, которую он заметил в местной газете, была не просто работой. Она была его билетом внутрь. К объекту его одержимости. К Хан Джисону, который учился на втором курсе и, по счастливому совпадению, нуждался в подтягивании знаний по этому самому предмету.
Поддельное резюме в его руках было настоящим шедевром вымысла. Он перечитал его раз, другой, третий — и каждый раз не мог сдержать усмешку. Молодой гений, профессор с тремя Нобелевскими премиями, автор десятков научных работ, переведённых на все языки мира. Выдумка была такой же прозрачной, как и грандиозной — но Минхо знал, что на таких должностях не слишком дотошно проверяют документы. А те, кто проверяет, уже получили свою долю — в конверте, под столом, в тёмном переулке.
Конечно, он не был гением. Он вообще никогда не интересовался физикой — слишком скучной, слишком приземлённой. Но его знаний, накопленных за долгие годы наблюдения за миром, хватило бы, чтобы ослепить этих смертных. И не таких ослеплял.
Дверь перед ним была всего лишь деревянной преградой. Обычной, ничем не примечательной, с потёртой ручкой и облупившейся краской. Но за ней — за этой дверью — начиналась его новая реальность. Та, в которой он больше не наблюдатель, сидящий в тени. Та, в которой он — участник. Игрок. Охотник.
Сделав глубокий вдох — настолько глубокий, что лёгкие наполнились холодным осенним воздухом до краёв, — Минхо поднял руку и постучал.
Три раза. Коротко. Уверенно.
— Войдите! — раздался из-за двери голос.
И сердце его — то самое, что веками хранило молчание — пропустило удар.
Минхо толкнул дверь.
И шагнул внутрь.