Глава 7. Семейные узы
— Сегодня у тебя встреча с бабушкой, — напомнил Минхо, пробегая взглядом по страницам ежедневника. Его голос звучал ровно, по-деловому, но Хёнджин уловил в нём едва заметную нотку сочувствия.
Хван, сидевший в своём кресле с полузакрытыми глазами, дёрнулся, словно от внезапной боли.
— Неужели сегодня? — Он потёр переносицу, пытаясь отсрочить неизбежное. — Как этот месяц пролетел? Даже не заметил. Опять придётся выслушивать, какой я плохой внук и главная обуза в семье. Слово за словом — и к вечеру будет болеть голова.
Минхо отложил папку и скрестил руки на груди. В его взгляде читалась непривычная серьёзность.
— А ты вообще обязан её слушать? — спросил он, и в голосе его прозвучала плохо скрываемая резкость. — Прости за прямоту, но она не имеет права так с тобой разговаривать. Ты, чёрт возьми, возглавляешь компанию после деда. Ты — глава клана. Что её в этом не устраивает?
— То, что во главе не её любимый внучок Квон, — Хёнджин горько усмехнулся, и в этой усмешке не было и тени веселья. — Она всегда ставила его выше. С пелёнок. Сколько я себя помню, Квон был для неё солнышком, а я так, досадное недоразумение. Мне, конечно, плевать, кого она там больше любит — честное слово, — но её вечные упрёки и указания на мои ошибки уже порядком надоели. По её мнению, я просто слабак. Неудачник. Человек, который случайно оказался на месте, достойном другого.
— Может, сказать, что ты уехал по рабочим вопросам в другой город? — предложил Минхо, хотя по его тону было понятно, что он сам не верит в успех этой уловки.
— Не пройдёт, — Хёнджин покачал головой. — Ты её не знаешь. Вернее, не так: ты не знаешь, насколько она упряма. Хван Ынсу. — Он произнёс это имя так, словно пробовал на вкус что-то горькое и давно знакомое. — А в нашем с тобой случае — госпожа Ынсу. Она явится, скажет всё, что думает, и уйдёт, оставив после себя чувство, будто тебя вываляли в грязи. Посмотрим, что она скажет на этот раз. Может, удивит меня чем-то новеньким.
— Надеюсь, всё пройдёт хорошо, — Минхо вздохнул и уже потянулся к двери. — Тогда, с вашего разрешения, босс, я откланиваюсь.
Хёнджин закатил глаза — жест, который он перенял у Минхо много лет назад и теперь использовал исключительно против него самого. Он заметил, что друг выглядит уставшим и подавленным, хотя старается скрыть это за привычными шутками. Мешки под глазами, тусклый взгляд, нервное подёргивание пальцев — Хёнджин видел всё.
— Сегодня не время для шуток, — сказал он, жестом останавливая Хо. — Минхо, останься. Мне нужно с тобой поговорить. Сядь, пожалуйста.
Минхо замер на полпути к двери, потом медленно развернулся. На лице его мелькнуло удивление, смешанное с тревогой.
— К чему тратить на меня время? — попытался отшутиться он. — Пустяки. Просто вчера перебрал с алкоголем. Немного. Бывает.
— Хо, — Хёнджин посмотрел на него в упор, и в этом взгляде не было ни капли насмешки, только спокойная, твёрдая требовательность, — кого ты хочешь обмануть? Меня? Себя? Я прекрасно знаю, что это из-за того парня... Джисона, кажется. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Садись и расскажи, что он тебя так взволновал. Я не видел тебя в таком состоянии лет сто, наверное. А может, и больше.
Минхо не ответил. Он стоял посреди кабинета, растерянный, словно мальчишка, пристыженный за свою оплошность перед строгим отцом. Пальцы его нервно теребили край пиджака, губы были плотно сжаты. Наконец он молча опустился в кресло рядом с Хёнджином и несколько минут просто сидел, уставившись в одну точку и бессознательно перебирая пальцы — жест, который Хван знал как верный признак глубокого внутреннего смятения.
— Хо, — тихо сказал Хёнджин, и в голосе его зазвучала непривычная мягкость, — честно, ты меня начинаешь пугать. Скажи уже что-нибудь. Что угодно. Я выслушаю.
Минхо поднял голову, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный огонь, который Хёнджин видел всего несколько раз за всю их долгую дружбу.
— Я убью его, Хёнджин! — выпалил он, и голос его сорвался на хрип. — Клянусь, убью! Если он хотя бы палец на него поднимет — я сотру его в порошок! Он не имеет права! Даже смотреть на него не имеет права!
Глаза Хо снова налились яростью — той самой, древней, всепоглощающей, которая превращает вампира в зверя.
— Убьёшь кого? — спокойно уточнил Хёнджин, хотя внутри у него всё сжалось. — Чанбина?
— Да! — выкрикнул Минхо, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.
— Даже если бы очень захотел — не смог бы, — Хёнджин покачал головой, и в голосе его прозвучала усталая мудрость. — Вы ведёте себя как малые дети, честное слово. Зачем ты вообще ввязался в эту авантюру? Он, наверное, уже и не помнит ничего. Забыл и думать забыл.
— Помнит! — Минхо почти выкрикнул это, и в его голосе зазвучало отчаяние. — Ещё как помнит! Он присылает мне его фотографии — каждый день, каждую ночь, — следит за ним, узнаёт, где он бывает, с кем встречается. А я ничего не могу с этим поделать. Вообще ничего! Я сижу и смотрю, как этот... этот... — он запнулся, подбирая слово, — как этот идиот кружится вокруг Джисона, а я даже не могу приблизиться, потому что...
Он замолчал, не в силах закончить.
— Минхо, — Хёнджин подался вперёд, — скажи честно. Ты же вроде говорил, что этот недотрога не в твоём вкусе. Или это был не ты? Я начинаю путаться в твоих показаниях.
Минхо горько усмехнулся, провёл рукой по лицу.
— Я не знаю, Хёнджин. Так и думал. Честно думал, что это просто мимолётное... что-то. Пока Чанбин не показал мне его фото. А потом... потом пришло осознание. Понимание. — Он поднял на друга глаза — растерянные, почти умоляющие. — Что его может кто-то другой тронуть. Прикасаться к нему. Обнимать. Говорить с ним. Смотреть на него. Мне от этого плохо, Хёнджин. Физически плохо. Я просто хочу убить любого, кто посмеет к нему приблизиться. Любого. Даже если это будет старушка, которая попросит у него дорогу.
Хёнджин молчал несколько секунд, переваривая услышанное.
— Хо, — наконец произнёс он, — успокойся. Я понял: ты готов убивать. Но разве он не имеет права с кем-то говорить? Это же нормально. Сколько людей мы встречаем за день? Десятки? Сотни? — Он сделал паузу. — Подумай сам: он учится, наверняка работает, у него есть друзья, однокурсники. Конечно, ему приходится общаться. Иначе его примут за больного. — Он внимательно посмотрел на Минхо. — Я и не знал, что он тебя так сильно зацепил. Ты умеешь удивлять, друг.
— Знаешь, Джин, — Минхо вдруг слабо улыбнулся — впервые за весь разговор, — это, кажется, моя карма. Всего пару дней назад я тебе говорил то же самое, а сегодня ты — мне. Вот такой поворот. Вселенная любит шутить.
— Если Чанбин готов бороться, почему ты не можешь? — спросил Хёнджин, и в голосе его зазвучал вызов. — Попробуй и ты. Поборись. Кто знает, может, этот твой недотрога окажется именно тем, кто тебе нужен. — Он пожал плечами. — Давай, Хо, иди и покажи, на что способен. Лучше сделать и потом пожалеть, чем бездействовать и жалеть о том, чего никогда не было.
Минхо замер. Что-то щёлкнуло в его глазах — словно включилась лампочка, которую долго не могли найти.
— А ты прав, Хёнджин, — медленно произнёс он, и в голосе его просыпалась прежняя уверенность. — С чего это я должен сомневаться? С чего я должен отступать, даже не попробовав? — Он встал, расправил плечи. — Спасибо, друг. Я всё понял. Правда, спасибо.
Хёнджин открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Минхо выскочил из кабинета с такой скоростью, что бумаги на столе взметнулись в воздух и медленно опали обратно. В его походке было что-то от атакующего хищника — целеустремлённого, уверенного, готового к бою.
Хван смотрел на закрывшуюся дверь и качал головой.
— Впервые вижу его таким потерянным, — пробормотал он в пустоту. — И очень надеюсь, что в последний.
Он откинулся в кресле и закрыл глаза, но тишина не принесла облегчения. Наоборот — в этой тишине мысли о Феликсе становились только громче.
Снова Джин отчаянно пытался прогнать их, стереть, выжечь калёным железом. Но они возвращались — навязчивые, липкие, сладкие. Он действительно не понимал, почему тот, простой смертный мальчишка, постоянно у него в голове. Всё должно было закончиться ещё в том кафе. Одна встреча. Одна ночь. Один укус — и забвение. Но всё пошло явно не по плану, и вампир так и не смог понять, почему его рука дрогнула. Почему он ушёл. Почему теперь не может заснуть, не представив это лицо.
— И снова ты витаешь в облаках, — тихо сказал он себе, и в голосе его прозвучало презрение. — Как глупо, Хёнджин. Как по-детски глупо.
---
Дверь открылась без стука — так, как могла открыться только у человека, который считал себя выше любых правил приличия.
— Здравствуйте, госпожа Ынсу, — Хёнджин поднялся из кресла, и на лице его застыла вежливая, ничего не выражающая маска. — Рад вас видеть, бабушка. Я тоже по вам скучал.
Ёнсу даже не взглянула на него. Она прошла в кабинет, как королева входит в зал для аудиенций — с таким видом, будто всё вокруг принадлежало ей по праву рождения. Только когда она опустилась в кресло напротив, её холодные глаза скользнули по фигуре внука.
— Не отвечу взаимностью, — отрезала она. Голос её был сухим, как старая бумага, и таким же ломким. — Я по делу и засиживаться не собираюсь. Не ждите от меня любезностей.
— Как пожелаете, бабушка, — Хёнджин опустился в своё кресло, стараясь не показывать, как её тон действует ему на нервы.
— Просила не называть меня бабушкой! — злобно процедила сквозь зубы Ынсу, и в её голосе зазвучала такая неприкрытая ненависть, что даже стены, казалось, содрогнулись.
— Как скажете, госпожа Ынсу, — покорно кивнул Хёнджин, хотя внутри у него всё кипело.
Он уже давно привык к характеру старухи. Но даже спустя годы — десятилетия — он не понимал причины её неприязни. Ведь он такой же её внук, как и Квон. Такая же кровь. Такая же плоть. Такая же фамилия. Но сколько Джин ни старался, для неё это всегда было мало. Недостаточно хорошо. Недостаточно правильно. Всю свою любовь и внимание — всё, на что было способно её чёрствое сердце, — она отдавала младшему брату Джина. Хван Квону.
Квон, наверное, был самым избалованным и невыносимым вампиром на свете — по крайней мере, из тех, кого знал Хёнджин. Нет, он любил брата. По-настоящему любил, несмотря ни на что. Они же братья! Но у Квона и бабушки был свой отдельный мир, в котором идеальными были лишь они двое, а все остальные — пустое место. Квон привык, что ему всё достаётся само собой, стоит только посмотреть невинными глазами и сказать своё коронное: «Ну, бабуль...» — и она готова мир свернуть к его ногам. А Джин за всю свою долгую жизнь не услышал от неё ни одного доброго слова. Ни одного. Даже в дни рождения. Даже когда он, маленький и напуганный, плакал по ночам после смерти родителей.
Сначала это его ранило. Резало по живому, оставляя кровоточащие раны. Пока однажды он не понял: он не нуждается в её любви. Он никогда в ней не нуждался. Ему хватало деда — того, кто любил его просто за то, что он есть. Того, кто не требовал подвигов и не сравнивал с Квоном. Теперь же Джин иногда поддевал бабушку просто ради забавы — её «важные разговоры» всегда были утомительно долгими, и это был единственный способ сделать их хоть немного короче.
— Я не совсем понимаю цель вашего визита, госпожа, — сказал он, скрестив пальцы в замок и положив руки на стол.
Ынсу презрительно сощурилась.
— Слишком глуп, вот поэтому и не понимаешь, — бросила она. — Будь на твоём месте твой брат, он бы всё уже давно решил. Не пришлось бы тратить время на пустые разговоры. — Она сделала паузу, и её губы скривились в брезгливой усмешке. — Но почему твой недалёкий отец доверил компанию именно тебе? Должно быть, потому что вы одного поля ягоды. Не могу поверить, что ты до сих пор не избавился от того мальчишки. Что может быть проще?
Хёнджин медленно выдохнул, считая до десяти. Кровь стучала в висках, но он заставил себя сохранять спокойствие.
— Вы сейчас оскорбляете моего отца и меня, — произнёс он ледяным тоном, — или всё-таки переходите к сути тех важных дел, ради которых даже не стали звонить, госпожа Ынсу?
Он подождал секунду.
— Нет? Тогда, полагаю, я услышал всё, что хотел. Квон — лучший, я никчёмный, отец был недалёким. Если на этом всё, прошу покинуть мой кабинет.
Ынсу вспыхнула. Её лицо, обычно бесстрастное, как мраморная маска, исказилось от ярости.
— Вот ты наглец, Хёнджин! — выкрикнула она, и голос её сорвался на визг. — Меня от тебя просто зло берёт! Ты забываешь, с кем разговариваешь!
— Я прекрасно помню, с кем разговариваю, — спокойно ответил Хван. — Поэтому и прошу покинуть кабинет.
Ынсу сжала подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и заговорила снова — тихо, чеканя каждое слово:
— Слушай внимательно, Хёнджин. И не пропусти мимо ушей. — Она подалалась вперёд, и в её глазах горел фанатичный огонь. — Ты сдержишь обещание, данное отцу. Чего бы тебе это ни стоило. Ты сделаешь это. Ради семьи. Ради чести. Ради памяти.
— Я сделаю всё, о чём меня просил отец, — Хёнджин выдержал её взгляд, не отводя глаз. — Можете не беспокоиться, госпожа Ынсу. Это моё дело. Моя клятва. Моя ответственность. — Он слегка наклонил голову, и на лице его на пару секунд вспыхнула ледяная, красивая улыбка — та, от которой у врагов кровь стыла в жилах. — А теперь — выход, госпожа. Был рад встрече.
На мгновение выражение его лица смягчилось — тень искренности, которую он не мог контролировать. Но стоило ему встретиться взглядом с глазами бабушки — глазами, полными такой чистой, беспримесной ненависти, — как улыбка исчезла, словно её и не было.
Ынсу медленно поднялась. Она смотрела на внука сверху вниз, и в этом взгляде было столько презрения, что его хватило бы на тысячу жизней.
— Какой же ты всё-таки глупец, — прошептала она. — Бездарность. Пустое место. Я сказала всё, что хотела, и даже не надеюсь на тебя.
Она развернулась и вышла, не попрощавшись.
Дверь за ней закрылась с тихим, почти ласковым щелчком — таким несоразмерным той буре, которая только что пронеслась по кабинету.
Хёнджин остался сидеть неподвижно, глядя на закрытую дверь. В голове гудело. Где-то глубоко внутри, там, куда он никому не позволял заглядывать, ныла старая, забытая боль. Он подавил её, как делал всегда, — загнал в самый дальний угол сознания и накрыл одеялом безразличия.
Он не нуждался в её любви.
Он давно это понял.
Но иногда — только иногда, в такие моменты, — он задавался вопросом: почему? За что? Чем он заслужил эту ненависть?
Ответа не было. И не будет никогда.
— Что ж, — сказал он пустому кабинету, — рабочий день продолжается.
И снова — одиночество. Только бумаги, только дела, только тишина.
И мысли о Феликсе, которые он никак не мог прогнать.