Глава 6. Спор, достойный проклятых
— Ну что, Хо, — голос Чанбина прозвучал с той особой, ленивой насмешливостью, которая могла вывести из себя даже самого терпеливого вампира, — ты так и не нашёл себе любовь на всю жизнь?
Он откинулся на спинку дивана, с нескрываемым удовольствием отпивая из бокала густую, тёмную жидкость — свежую кровь, ещё хранившую тепло своего бывшего обладателя. Глаза его блаженно прикрылись, на губах застыла довольная, почти кошачья улыбка.
Минхо, сидевший напротив, только закатил глаза — жест, который он отточил до совершенства специально для таких моментов.
— Чанбин, — произнёс он ледяным тоном, — твои издёвки уже поперёк горла встали. Хватит.
— Успокойся, — Чанбин вскинул свободную руку в примирительном жесте, но в глазах его продолжали плясать бесенята. — Я же пошутил. Не злись, приятель.
— Да я не злюсь, — буркнул Минхо, отворачиваясь. — Просто задолбал ты уже. Честное слово, иногда кажется, что твоя единственная цель в жизни — довести меня до белого каления.
Чанбин хотел было ответить, но его опередил Хёнджин, который до этого момента молча наблюдал за перепалкой с видом уставшего отца, чьи дети никак не могут поделить игрушку.
— Если бы вы только знали, — произнёс Хван, элегантно меняя позу и закидывая ногу на ногу, — как меня задолбало постоянно вас контролировать. Мы ведь не дети, в конце концов. Даже смешно это говорить. Мне иногда кажется, что я присматриваю за детским садом, а не за двумя взрослыми вампирами, которым вместе больше пятисот лет.
— А что случилось с тобой, Джин? — Голос Бана Чана, до этого момента хранившего молчание, прозвучал мягко, но с отчётливой ноткой беспокойства. Он сидел в самом тёмном углу кабинки, почти сливаясь с тенью, но глаза его — внимательные, всё замечающие — блестели в полумраке.
Хёнджин повернулся к нему, и на лице его мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Чан, — сказал он, — я уж думал, ты разучился говорить. Рад слышать твой голос. Честно. А то сидишь там, как статуя, молчишь — я начинаю забывать, как ты звучишь.
Бан Чан не принял шутки. Его лицо осталось серьёзным, почти суровым.
— Нет, не разучился, — ответил он, чуть подаваясь вперёд, так что свет упал на его острые скулы и глубоко посаженные глаза. — Просто не знал, что сказать. Но твоё подавленное состояние с самого начала встречи меня беспокоит. — Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — Обычно ты за полчаса выпивал весь алкоголь в баре и начинал рыдать в туалете.
Последние слова он произнёс очень тихо — настолько, что их могли услышать только сидящие за столом. В его голосе не было насмешки, только констатация факта, подкреплённая многолетней дружбой.
Хёнджин дёрнулся, словно его ударили.
— И не смотри на меня так, — добавил Чан, перехватив взгляд Хвана. — Это останется между нами. — Он подался ближе, понижая голос до шёпота. — Джин, я просто не могу понять, что с тобой. Ты сам не свой уже который день. Я вижу это, Минхо видит, даже этот болван Чанбин, который обычно ничего не замечает кроме своей тарелки, и тот заметил.
— Чан, — в голосе Хёнджина зазвучало раздражение — острое, колючее, как битое стекло, — почему ты постоянно всё знаешь? Это меня бесит!
Его всегда злило, когда кто-то чувствовал его настоящие эмоции. Он привык прятать их за маской безразличия, за ледяной вежливостью, за насмешливыми улыбками — но Чан каким-то непостижимым образом всегда пробивался сквозь эту броню.
— Я просто догадываюсь, — спокойно ответил Бан Чан, не отводя взгляда. — Но хочу услышать от тебя лично. Как бы ты это ни отрицал, как бы ни пытался отмахнуться. — Он положил руку на плечо Хёнджина — тяжело, уверенно, по-дружески. — Ты же любишь меня и Чанбина так же, как этого... — он запнулся, подбирая слово, — как этого одноклеточного Минхо.
— Эй! — возмутился Хо из противоположного конца стола. — Я всё слышу!
— И мы тебя тоже любим, Хёнджин, — продолжал Чан, не обращая на него внимания. — Скажу это, наверное, в первый и последний раз, потому что мы не привыкли говорить о таких вещах вслух. Но мы действительно переживаем за тебя. Твоё состояние нам небезразлично. Мы твои друзья. — Он сжал плечо Хвана чуть сильнее. — Мы очень хотим тебе помочь. Знай, что ты всегда можешь на нас рассчитывать. Всегда. В любой ситуации. Даже если ты сотворишь что-то непоправимое.
Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями.
— Я не призываю тебя казаться хорошим, прячась под маской плохого парня, — продолжил он, и голос его стал тише, но от этого только весомее. — Нет. Ты — это ты, Хёнджин. Со всеми твоими демонами, со всей твоей тьмой, со всей твоей болью. И сейчас, пожалуйста, не спорь, просто выслушай. Знаю, что ты всё равно поступишь по-своему — ты всегда так делаешь, и я уже смирился с этим. Но я должен был это сказать. Просто... прислушайся к своему сердцу. Что оно тебе говорит? Как оно велит поступить? Не голова — она врёт, она запутана в клятвах и обязательствах. Сердце. Что говорит оно?
Хёнджин опешил. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и не смог произнести ни звука. Такой откровенности — прямого, безжалостного вторжения в святая святых — он не ожидал даже от Чана. Он попытался скрыть замешательство, нацепить привычную маску безразличия, но по тому, как дрогнули его пальцы, сжимающие край стола, Чан понял — слова достигли цели.
— Чан, я... — начал было Хёнджин, но голос его предательски сел.
— Да, знаю, — мягко перебил Бан Чан, избавляя друга от необходимости договаривать. — Ты поклялся отомстить. И сделаешь это, чего бы тебе это ни стоило. Я помню. Мы все помним. Эта клятва звучала так громко, что её, наверное, слышали даже мёртвые.
— Именно так, — выдохнул Хёнджин, и в этом выдохе было облегчение — от того, что не нужно ничего объяснять, что его понимают без слов. — Именно так, Чан.
Он хотел добавить что-то ещё, но в голове вдруг стало пусто. И тогда, повинуясь внезапному порыву, он сменил тему — резко, неловко, но единственно возможным способом.
— Но я хотел ещё сказать... — Он обвёл взглядом компанию, задержавшись на Минхо и Чанбине, которые до этого момента продолжали сверлить друг друга взглядами. — Давай отвезём этих «непьяных» оболтусов домой.
— Какой ещё домой, Хёнджин? — Минхо вскинул брови, и на лице его отразилось искреннее возмущение. — Ты что, шутишь? Я даже свою бутылку не допил! — Он демонстративно поднял бокал. — И в каком месте ты видишь, что мы пьяные?
— И то правда, — неожиданно поддержал его Чанбин, и в голосе его прозвучало такое редкое согласие, что Минхо на секунду опешил. — Впервые соглашусь с тобой, Хо.
— Ой, спасибо, Бинт... — Минхо растянул губы в сладкой, приторной улыбке, — то есть Бин.
Коварный взгляд, которым он сопроводил последние слова, был направлен прямо на Со Чанбина. Щёки того мгновенно покраснели — от злости, от унижения, от желания вскочить и наговорить другу таких слов, о которых потом пришлось бы жалеть.
— Хватит! — рявкнул Чанбин, ударив ладонью по столу так, что бокалы подпрыгнули. — Это и вправду начинает раздражать. — Он перевёл взгляд на Хёнджина. — Хёнджин, давай пересядем за другой столик.
Чан слегка подмигнул Хвану — едва заметное движение век, которое, однако, Хёнджин понял мгновенно. Игра. Чан вёл свою игру, и нужно было подыгрывать.
— А давай, — легко согласился Хван, поднимаясь. — Всё равно с ними нормально не посидишь. Только время зря теряем.
Минхо и Чанбин переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: шок, смешанный с зарождающейся паникой. Они только что, сами того не заметив, позволили загнать себя в угол.
— Нет! Стойте! — громко крикнул Минхо, привлекая внимание не только их компании, но и соседних столиков. Несколько голов повернулись в их сторону, но Хо было плевать. — Мы помирились, да? — Он повернулся к Чанбину, и в глазах его была отчаянная мольба. — Чанбин, мы обещаем, что больше такого не повторится. Клянёмся. Всем, чем можем.
Чанбин, секунду поколебавшись, кивнул. Они обнялись — неловко, по-мужски, хлопая друг друга по спинам, но в этом жесте было что-то настоящее, что-то, что не купишь за все сокровища мира. Правда, оба старательно прятали стыд и смущение, охватившие их под любопытными взглядами окружающих.
— Прошу заметить, — ухмыльнулся Хёнджин, вновь опускаясь на своё место, — вас никто не просил обниматься. Это была ваша личная инициатива.
— Всё, хватит, — устало и почти жалобно попросил Чанбин, отодвигаясь от Минхо. — Это не смешно. Давайте сядем и нормально поговорим. Без драк, без оскорблений, без споров о том, кто кого больше бесит.
— Я вот не пойму, Джин, — Чанбин, наконец успокоившись, откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на Хвана. — Ты говоришь, что нашёл того парня. Но почему он до сих пор жив? — В его голосе не было жестокости, только искреннее недоумение. — Не пойми меня неправильно, я не тороплю тебя и не требую крови. Мне просто... интересно. Что тебя остановило?
Хёнджин помолчал. Секунду, две, три. В баре играла тихая музыка — какая-то старая, грустная мелодия, которая, казалось, была написана специально для этого момента.
— Да, — наконец произнёс он, и голос его звучал глухо, словно издалека, — нашёл. И в этом-то всё дело. — Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него невидимую паутину. — Я не знаю почему, но не смог в ту ночь привести его в замок. Он стоял ко мне спиной, не видел моего лица, дрожал как осиновый лист, но... — Он запнулся, прокашлялся. — Он выглядел таким напуганным. Таким беззащитным. Я чувствовал его страх — он был почти осязаемым, как электрический ток в воздухе. И я... я ушёл. Просто развернулся и ушёл. Как трус. Как последний идиот.
— А ты... — Чан, до этого момента молча слушавший, подал голос. — Хёнджин, ты видел его лицо вблизи? Смотрел прямо в глаза, чтобы понять, боится ли он на самом деле? Или, может быть, там было что-то ещё?
Чан всегда выражал мысли необычно — прямо, иногда болезненно прямо, без прикрас и эвфемизмов. Обычно он молчал, предпочитая наблюдать. Но когда чаша его терпения переполнялась, он говорил — и тогда лучше было слушать.
— Нет, — признался Хёнджин, и в этом признании было столько горечи, сколько он не вкладывал, наверное, ни в одно слово за последние десятилетия. — В ту ночь я не видел. Но я знаю, как он выглядит. Я знаю о нём абсолютно всё. Выучил его биографию, распорядок дня, привычки, любимые места. Могу перечислить, что он ест на завтрак и какую музыку слушает по дороге в университет. — Он горько усмехнулся. — Вот только это не помогло. Совсем.
— Но мне реально непонятно, Джин, — Чан покачал головой, и в глазах его мелькнула тень, похожая на сожаление. — Ты должен мстить не этому невинному пареньку. Он здесь вообще ни при чём, пойми. Его мать — вот кто лишил жизни твоих родителей. Она совершила преступление, а расплачиваться должен её сын? Где здесь справедливость? Ты сам-то это понимаешь?
— Да, Чан, хватит, — голос Хёнджина сорвался на фальцет. — Почему именно сегодня, когда я не в духе, ты говоришь всё, что думаешь? Почему именно сейчас, когда у меня и так каша в голове?
— Без понятия, друг, — Чан развёл руками. — Настроение такое, наверное. Луна там неправильно встала, или звёзды иначе выстроились. Но ты всё же прислушайся к моим словам. Запомни их. А там — как знаешь.
— Да хватит вам! — вмешался Минхо, успевший за время их разговора осушить ещё один бокал. — Хватит! — Он хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание. — Давайте лучше выпьем и обсудим что-нибудь поинтереснее. И оставим Хёнджина в покое. Он сегодня не в духе, а значит, из этого разговора всё равно ничего не выйдет. Только нервы друг другу потреплем.
— Ты так говоришь, будто сам такой умник, Минхо, — немедленно отреагировал Чанбин, сверкнув глазами. Спортивный интерес вспыхнул в нём с новой силой.
— Слушай, Чанбин, чего ты добиваешься? — Минхо сощурился, и в голосе его зазвучали опасные нотки. — И я знаю — чего.
— И чего же? — Чанбин даже не думал отступать. Наоборот, он подался вперёд, готовый к схватке — словесной, но не менее ожесточённой.
— Хорошего удара кулаком в твою самодовольную морду, — отчеканил Минхо, не повышая голоса, но от этого его слова звучали только страшнее.
— Да пошёл ты! — огрызнулся Чанбин.
— Кто бы говорил про бессмысленные разговоры, — фыркнул Минхо, отворачиваясь. — Давайте признаем, что потратили время впустую. Уж с этим-то никто спорить не будет. Час сидим, а о чём говорили — непонятно.
— Кстати, о споре, — Чанбин вёл себя на удивление уверенно, даже самоуверенно. С довольной, почти злорадной улыбкой он полез в карман за телефоном, не сводя глаз с Минхо. — Ты это зачем такую довольную рожу скорчил? — насторожился Хо. — Аж ударить захотелось сильнее прежнего.
— Да мне тут один паренёк приглянулся, — Чанбин неторопливо разблокировал экран, явно наслаждаясь производимым эффектом. — Хотел похвастаться, так сказать, поделиться радостью. Смотри, Хо!
Он повернул телефон экраном к Минхо.
На дисплее мелькнуло изображение. Хан Джисон — улыбающийся, беззаботный, счастливый — смотрел с фотографии прямо в глаза смотрящему.
Минхо узнал его мгновенно.
Сердце вампира — то, что считалось мёртвым и бесчувственным — дёрнулось в груди с такой силой, что у Минхо перехватило дыхание. Оно готово было выпрыгнуть от умиления, от того странного, щемящего чувства, которое он отказывался называть своим именем. Но в ту же секунду — в ту же долю секунды — в груди вспыхнула ярость. Горячая, иррациональная, всепоглощающая ярость, готовая растерзать Чанбина на месте. Растерзать за то, что он посмел смотреть на Джисона. За то, что посмел произносить его имя. За то, что вообще осмелился дышать с ним одним воздухом.
Глаза Минхо расширились, налились кровью — неестественно яркой, пугающей. Конечности затряслись с силой, которой не должно было быть у вампира его возраста. Трясло так, что зубы стучали. Слегка потеряв равновесие, он ухватился за край стола, чтобы не упасть.
— Откуда у тебя это фото, Чанбин? — Голос его звучал низко, почти рычаще. — А? — Он не сдержался — дёрнулся с места, перегнулся через стол и вцепился в воротник рубашки Со с такой силой, что ткань жалобно затрещала. — Я спрашиваю тебя, — он почти прорычал это в лицо ошарашенному Чанбину, — откуда у тебя его фотография?!
Гневный крик заставил Со дрогнуть — всего на секунду, на долю мгновения. Но он быстро взял себя в руки, и на губах его снова заиграла прежняя, самодовольная ухмылка.
— Сказал же — приглянулся, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, хотя воротник, сжимаемый пальцами Минхо, мешал дышать. — Ладно, признаюсь, хотел немного тебя позлить, родной. — Он сделал паузу, и ухмылка его стала ещё шире. — А ещё спросить: готов ли ты поспорить, кто первый добьётся его внимания — ты или я?
Глаза Со вспыхнули азартным огнём. Обожание споров было его второй натурой — после любви к еде. Он готов был спорить о чём угодно, с кем угодно, где угодно. Даже когда ставкой была не просто победа, а чья-то жизнь.
— Ты совсем с катушек съехал? — Минхо выпустил воротник, но не отошёл. Он стоял, тяжело дыша, и в глазах его читалось что-то среднее между яростью и ужасом. — Или это побочный эффект зверской крови? Головой ударился? Разум потерял?
— Нет, не съехал, — Чанбин поправил помятый воротник и, не отводя взгляда, ответил: — Просто хотел предупредить: если он достанется мне, я напьюсь его кровью до сыта, бро. До последней капли. — Он облизнулся, и в этом жесте было что-то животное, первобытное, от чего Минхо передёрнуло. — Представляешь, какой это будет вкус? Такая молодость, такая свежесть...
— Я тебя тогда лично прикончу, ублюдок! — выкрикнул Минхо, и в его голосе не было пустой угрозы. Было обещание.
— Вы оба совсем свихнулись! — Хёнджин привстал, опираясь руками о стол, и его голос, обычно спокойный и насмешливый, теперь гремел, как набат. — Сядьте на места и забудьте тот бред, который сейчас несли! Немедленно!
Чан и Чанбин переглянулись. В этом взгляде было что-то неуловимое — словно они оба вдруг осознали, что зашли слишком далеко, что та грань, которую они переступили, могла иметь необратимые последствия.
— Спрашиваю в последний раз, — Чанбин не обращал внимания на Хёнджина. Он смотрел только на Минхо, и в глазах его горел всё тот же азартный, безумный огонь. — Минхо, ты готов поспорить за этого аппетитного мальчика?
— Следи за словами, ублюдок, — процедил Минхо сквозь зубы. — Следи за своим поганым языком.
— Я же его не оскорблял, — Чанбин развёл руками, изображая невинность. — Констатировал факт. Минхо, я жду ответа.
— Не глупи, Чанбин, — устало вымолвил Бан Чан, массируя переносицу. Он выглядел так, будто за пять минут постарел на сотню лет. — Прекрати этот цирк. Мы не в балагане. Мы взрослые вампиры, в конце концов. Веди себя соответственно.
— Никакого цирка, — отрезал Чанбин. — Всё по-честному. Честный спор между двумя честными вампирами. Без подстав, без обмана. Кто первый — того и добыча.
Минхо молчал. Тишина затягивалась, становилась тяжёлой, почти невыносимой. Хёнджин замер, не дыша. Чан смотрел куда-то в сторону, не желая быть свидетелем того, что должно было произойти.
— Я готов поспорить, — наконец коротко бросил Минхо.
И, не добавив ни слова больше, метнув в Чанбина взгляд, полный такой ненависти, что тот на секунду отшатнулся, он развернулся и вышел. Дверь за ним хлопнула — негромко, но в этой тишине хлопок прозвучал как выстрел.
В баре снова заиграла музыка. Посетители, не обращавшие внимания на короткую вспышку драмы, вернулись к своим разговорам. А за столом вампиров повисла та особенная тишина, которая бывает после того, как кто-то переступает черту, за которой нет возврата.
Чанбин медленно опустился на стул, и только сейчас его рука, сжимавшая телефон, заметно дрогнула. Он добился того, чего хотел — но почему-то это не принесло ему радости.
Хёнджин смотрел на закрытую дверь, и в голове его билась одна-единственная мысль: что бы ни случилось дальше, этот вечер изменил всё.
И он даже не мог предположить — насколько.