Глава 5. Узники собственных мыслей
Ли Минхо всегда замечал настроение друга. Замечал абсолютно всё — каждый жест, каждый едва уловимый вздох, каждую перемену в выражении глаз, которую посторонний никогда бы не различил. Он изучил Хёнджина досконально, как искусный реставратор изучает древнюю фреску, где каждый мазок имеет значение. Минхо знал, какими словами его успокоить, когда тьма сгущается над головой Хвана, и что может вывести его из себя — иногда достаточно было одного неосторожного взгляда.
Хёнджин, в свою очередь, очень дорожил своим единственным близким другом, хотя никогда этого не показывал — по крайней мере, открыто. Их дружба длилась буквально с пелёнок, что было редчайшим явлением в вампирском обществе, где само понятие дружбы считалось пережитком смертной жизни, а каждый был сам за себя. В мире, где предательство ценилось выше верности, а узы крови значили меньше, чем мимолётная выгода, Минхо и Хёнджин держались друг за друга, словно два дерева, чьи корни переплелись под землёй так сильно, что разделить их означало бы уничтожить оба.
Потрясённый встречей с Феликсом — а называть это потрясением было бы преуменьшением — Хёнджин уже несколько дней не мог разобраться в собственных мыслях. Они путались, наслаивались друг на друга, рождая хаос, которого он не испытывал уже много десятилетий. От этого он мучил всех в замке и за его пределами: слуги ходили на цыпочках, подчинённые боялись поднять глаза, а в городе ходили слухи о том, что молодой Хван «не в духе». Накануне он устроил настоящий погром в клубе «Лютый Хаус», пытаясь забыться, пытаясь выкинуть из головы образ этого юноши — его огромные глаза, его дрожащие губы, его запах, который, казалось, въелся в обоняние Хёнджина навечно.
Однако попытки заглушить внутренний голос громкой музыкой и разрушением не увенчались успехом. Образ Феликса не исчез. Напротив, он стал ещё более назойливым, ещё более живым.
— Хёнджин, — осторожно начал Минхо, наблюдая, как друг в сотый раз перечитывает один и тот же документ, — может, всё-таки расскажешь, что случилось той ночью? Я умираю от любопытства.
Никакой реакции. Хван продолжал водить пальцем по строчкам, но взгляд его был устремлён куда-то внутрь себя, в ту бездну, куда Минхо не было доступа.
— Ничего особенного, — наконец ответил Хёнджин, и голос его звучал глухо, словно из-под толщи земли. — И не доводи меня своими расспросами, Хо.
Он склонился над документами с демонстративным усердием, но даже Минхо, стоявший на другом конце кабинета, видел, что Хван не читает — он просто водит глазами по буквам, не вникая в смысл. Рука его нервно перебирала пряди волос — жест, который Минхо знал как верный признак глубокой внутренней борьбы. Наконец Хёнджин откинулся в кресле, уставившись в потолок, и замер.
— Понятно, — протянул Минхо, и в его голосе зазвучала та самая интонация, которую Хёнджин ненавидел больше всего — интонация всезнающего мудреца. — Значит, он тебе и вправду понравился.
Хёнджин дёрнулся, словно от пощёчины.
— Что? — переспросил он, и в глазах его вспыхнуло нечто среднее между яростью и растерянностью.
— У меня были такие мысли, — невозмутимо продолжал Минхо, и на его губах расплылась лёгкая, почти неуловимая ухмылка. — Но не думал, что он привлечёт твоё внимание так быстро. И так... основательно.
— Какой бред ты несёшь, Хо! — Хёнджин вскочил с кресла, опрокинув стопку бумаг, которые разлетелись по полу белыми птицами. — Он мне не понравился! Совсем не в моём вкусе этот... недотрога. — Он сделал паузу, подбирая слова, и в этой паузе Минхо услышал то, что Хёнджин пытался скрыть. — И не забывай, зачем я всё это затеял. Я поклялся отомстить за своих родителей — и я сделаю это. Так было, так есть и так будет.
Минхо молча смотрел на друга. Он видел, как дрожат его руки — этот непроизвольный, почти незаметный тремор, который Хван пытался скрыть, сжав кулаки. Он видел, как в глазах Хёнджина борются две силы: многолетняя ненависть и что-то новое, незнакомое, пугающее своей свежестью.
— Я знаю и понимаю твои чувства, — мягко сказал Минхо, делая шаг вперёд. — Но... — он запнулся, понимая, что сейчас скажет то, о чём потом, возможно, пожалеет, но остановиться уже не мог, — а если вдруг... случайно...
— Минхо, — голос Хёнджина стал вкрадчивым, опасным, как затишье перед бурей, — говори прямо, прошу тебя! У меня сейчас голова взорвётся от твоих «а если»!
Минхо глубоко вздохнул. Время было упущено.
— А вдруг ты влюбишься, Хёнджин? — произнёс он, и в голосе его не было ни капли привычной насмешки — только тихая, почти отеческая тревога.
Повисла гнетущая тишина. Такая, какая бывает перед самым сильным взрывом — когда воздух сгущается, становится плотным, почти осязаемым, а время замедляет свой бег до черепашьего шага.
— Говорю тебе в последний раз, — Хёнджин произнёс это так тихо, что Минхо пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. В этом шёпоте не было ярости. Было что-то гораздо более страшное — опустошение. — Я в него никогда не влюблюсь. — Он отвернулся к окну, за которым медленно угасал день, и добавил уже почти беззвучно: — А сейчас оставь меня одного. Поговорим позже.
Минхо почувствовал, как что-то кольнуло в груди — то ли сожаление, то ли вина. Он перегнул палку. Знал, что перегнул, но не смог остановиться.
— Прости, Хёнджин, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я, не подумав, ляпнул чушь.
— Всё равно, — Хван не обернулся. Его силуэт на фоне вечернего неба казался одиноким и почти прозрачным, как призрак, задержавшийся в мире живых дольше положенного. — Просто оставь меня, пожалуйста.
В этом «пожалуйста» было столько боли, что Минхо, не привыкший к сантиментам, почувствовал, как к горлу подступает ком. Он молча кивнул, хотя знал, что Хёнджин не видит, и бесшумно вышел из кабинета, притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.
Выходя, Ли Минхо окончательно утвердился в своих подозрениях. Но легче от этого не стало. Напротив — теперь он точно знал, что ситуация гораздо серьёзнее, чем он предполагал изначально. Она усугублялась с каждым часом, с каждой минутой, которую Хёнджин проводил в размышлениях о том странном юноше с огромными глазами. Особенно с учётом всей истории Хвана — той тёмной, кровавой истории, которая тянулась за ним, как шлейф траурной мантии. И того, чем эта история должна была закончиться по плану, который Джин вынашивал столетиями, взращивал, как садовник взращивает ядовитое, но прекрасное растение.
Однако вампирское нутро — то древнее, первобытное чутьё, которое редко обманывало Минхо — подсказывало ему, что всё пойдёт совсем не так. Что планы рухнут, как карточный домик, а месть, которую лелеяли веками, рассыплется в прах при первом же столкновении с чем-то настоящим.
«Что ж, — подумал Минхо, спускаясь по широкой лестнице и мысленно усмехаясь собственной циничности, — посмотрим, что будет дальше. Только бы успеть прихватить с собой пива и чипсов. — Он остановился на середине лестницы, поражённый собственной мыслью. — И то, что я не ем человеческую еду, ничего не меняет. Ох, Минхо, ты стареешь — даже шутить разучился. Раньше у тебя это получалось гораздо лучше».
---
Хёнджин так и не притронулся к документам. Они остались лежать на полу — белые листы, усыпанные чёрными буквами, которые ничего не значили, ни о чём не говорили, не могли заполнить ту пустоту, что разрасталась в его груди. Он просидел в кабинете до глубокого вечера, бесцельно уставившись в потолок, где играли тени от уличных фонарей.
После встречи с Феликсом в его голове творилось что-то необъяснимое. Нет, не так — после встречи с Феликсом в нём самом, в том, что он считал своей мёртвой, окаменевшей душой, творилось нечто необъяснимое. Стоило ему прикоснуться к Ликсу — пусть даже на секунду, пусть даже в темноте, когда тот не видел его лица — почувствовать его рядом, его тепло, его запах, смешанный с ароматом кофе и пиццы, как в сердце бесчувственного вампира вспыхнула искра.
Искра страсти.
Искра жизни.
Искра того, что он считал давно утраченным, похороненным под толщей веков и ненависти.
Джин не мог погасить эту искру. Он пытался — давил её мыслями о мести, о клятве, о родителях, чья смерть всё ещё требовала отмщения. Но она вспыхивала снова и снова, каждый раз ярче, горячее, настойчивее. Он всё ещё не верил, что способен чувствовать что-то, кроме злобы. Это было похоже на первые шаги ребёнка — неуверенные, спотыкающиеся, полные страха упасть, но такие желанные, такие необходимые. И эти шаги обещали в будущем твёрдую поступь — если, конечно, он не упадёт и не разобьётся насмерть раньше.
Той ночью, в тени переулка, когда он стоял так близко к Феликсу, что мог разглядеть каждую ресницу, в нём проснулось нечто, чего он не ожидал. В этом юноше — тонком, почти хрупком, с вечно испуганным взглядом — он почувствовал что-то родное. Незнакомец, которого он должен был ненавидеть, чья жизнь была лишь средством для достижения цели, вдруг стал казаться ему беззащитным котёнком, которого хочется оберегать, защищать от всего мира, согревать своим теплом.
Ирония судьбы, достойная пера самого искусного драматурга, заключалась в том, что главной опасностью для этого юноши был сам Хёнджин. Тот самый, кто зачем-то хотел его защитить. От себя.
Последующие несколько часов Хван провёл в мучительных, сладких, пугающих раздумьях о Ли Феликсе. Он не заметил, как пролетело время, как стемнело окончательно, как зажглись звёзды, а затем и они погасли, уступая место серому, болезненному рассвету. И только когда первые лучи солнца коснулись края окна, Хёнджин очнулся от своей задумчивости — очнулся от тихого стука в дверь.
Не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась, и в кабинет вошёл его дед — Старейшина клана Вентур, Хван Бухен. Тот самый, кто когда-то, много лет назад, заменил тому маленькому напуганному мальчику обоих родителей. Тот, кто научил его всему, что должен знать будущий правитель целого клана — и немного большему. Тот, кто был для Хёнджина единственным островком тепла в мире, где даже воздух казался холодным, как лезвие ножа.
— Я не отвлекаю, внучок? — ласково спросил старейшина, и в его голосе не было ни тени высокомерия, которое он обычно демонстрировал на советах. Только тепло. Только забота.
Хёнджин встрепенулся, попытался придать себе пристойный вид — одёрнул рубашку, провёл рукой по растрёпанным волосам, — но дед уже видел его растерянным, и прятать это было бессмысленно.
— Что вы, дедушка... — начал Хёнджин, вставая. — Простите, вы... Разве вы можете меня отвлекать? Прошу, проходите.
Бухен нахмурился — не сердито, скорее огорчённо.
— Да как ты смеешь так обращаться! — воскликнул он, входя в кабинет и решительно прикрывая за собой дверь. — Какое «вы»? Сколько раз я говорил — не обращайся ко мне на «вы», даже при посторонних! Мы семья, или я что-то путаю?
— Я не могу иначе, — Хёнджин опустил глаза, чувствуя себя провинившимся школьником. — Ты же знаешь, какие слухи о нас распускают. Мне их и так по горло. — Он горько усмехнулся. — Лучше уж я буду обращаться к тебе на «вы», чем меня снова будут печатать в заголовках: «Дедушкин послушный внучок снова в центре внимания»... и всё в таком духе. Это так низко... — Он замолчал, собираясь с мыслями, и закончил уже тише: — Прости, что говорю так открыто, но иногда это невыносимо давит. Словно каждый мой шаг — под микроскопом. Словно я не имею права быть собой.
Бухен подошёл ближе и положил руки на плечи внука — тяжело, по-отечески, с такой силой, что Хёнджин почувствовал, как земля обретает под ногами твёрдость.
— Сколько бы тебе ни исполнилось, — тихо, но твёрдо сказал старейшина, — ты всегда останешься для меня моим маленьким Джини. Единственным и любимым внуком. — Он сделал паузу, и в глазах его мелькнула лукавинка. — И нет, я не отрицаю, что твой братец Квон — тоже мой внук.
Бухен драматично закатил глаза, и Хёнджин не сдержал сдавленного смеха — первого за последние дни. Дед улыбнулся, довольный эффектом.
— А их оскорбления меня не задевают, — продолжал он. — Меня огорчает, что ты принимаешь их всерьёз. Они не стоят и мизинца твоего, Джин. Ни один из них. Запомни это. — Он распахнул объятия. — Иди ко мне, внучок.
Хёнджин шагнул вперёд, и в этом движении было столько детской безотчётной радости, что Бухену на секунду показалось, будто время повернуло вспять, и перед ним снова тот самый маленький мальчик, который боялся темноты и верил, что дед может защитить его от всех чудовищ мира.
Всё те же добрые глаза. Всё те же тёплые объятия, в которые Джин бросался с той же стремительностью, с какой когда-то, будучи ребёнком, бежал к дедушке, спасаясь от ночных кошмаров. В объятиях Бухена он забывал обо всём на свете — о мести, о ненависти, о той бесконечной, выматывающей гонке, которую называл своей жизнью. Наверное, это единственное, за что он был благодарен вечной жизни — за то, что самые близкие всегда будут рядом. Не умрут, не исчезнут, не растворятся в тумане времени, оставив после себя лишь боль и пустоту.
— И как же ты успел так вырасти, внучок? — Голос Бухена дрогнул, и Джин, подняв голову, заметил влажный блеск в его глазах — тот самый, который старейшина тщательно скрывал от посторонних, но никогда — от внука. — Кажется, только вчера я носил тебя на руках. Ты был таким крошечным, таким лёгким... А теперь — вон какой вымахали, меня переросли.
Хёнджин прижался к старику крепче, как в детстве, когда, испугавшись грозы или дурного сна, прибегал к нему за утешением, утыкался лицом в широкую грудь и знал — здесь безопасно. Здесь никогда не будет больно.
— Дедушка, — прошептал он, — давай не будем... От этих воспоминаний лишь больнее.
— Разве? — мягко спросил Бухен, поглаживая внука по спине, как делал это много лет назад.
— Благодаря тебе у меня было самое счастливое детство, — продолжил Хёнджин, и голос его был полен такой искренней благодарности, что старейшина почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — Но я вырос. Ты прав — я взрослый. И... — он замолчал на мгновение, — и всё бы отдал, чтобы вернуться в те времена. Хотя бы на один день. Хотя бы на один час.
Они стояли так несколько минут — дед и внук, два вампира, чьи жизни исчислялись веками, но в этот момент они были просто людьми. Просто семьёй. Простой двумя существами, которым повезло найти друг друга в этом жестоком мире.
— Что ж, — Бухен первым нарушил молчание, слегка отстраняясь и заглядывая внуку в глаза. — Погрустили — и будет. Негоже правителю клана предаваться печали, когда есть дела поважнее. А теперь рассказывай, почему ходишь таким подавленным последние дни? — Он внимательно посмотрел на Хёнджина. — И не смей говорить, что это из-за работы. Я знаю тебя лучше, чем ты сам.
Хёнджин смутился, отвёл взгляд.
— Ничего не случилось, — пробормотал он, чувствуя себя нашкодившим подростком. — Просто много работы. Устаю.
Бухен рассмеялся — громко, раскатисто, и в этом смехе не было ничего вампирского, только человеческое, тёплое, живое.
— Да что ты говоришь! — воскликнул он, качая головой. — Ты, кажется, забыл, что ты вампир, глупыш. Мы не знаем усталости. — Он сжал плечо внука. — Так что без отговорок — рассказывай. Я мог бы прочитать твои мысли, это не составило бы труда, но это неинтересно и неправильно. Не мучай себя, поделись со мной. Что бы ни случилось, я выслушаю. И, возможно, даже дам дельный совет. Чем старше становлюсь, тем чаще они оказываются дельными.
Хёнджин молчал, собираясь с духом. Слова давались ему с трудом — словно каждый звук нужно было вытаскивать из себя щипцами.
— Дедушка, — наконец выдохнул он, и голос его звучал глухо, — я запутался.
Бухен молча ждал, не перебивая.
— Вся вампирская братия знает о моей клятве. Я поклялся отомстить — и все ждут, что я выполню обещание. Но почему сейчас, когда он буквально в моих руках — нет, даже не в руках, в моей власти — когда я могу одним щелчком, одним движением оборвать его жизнь... почему я не могу этого сделать? — Он поднял на деда глаза — растерянные, почти умоляющие. — Я даже думать об этом боюсь, потому что...
Он запнулся, не в силах произнести то, что вертелось на языке.
— А ты не думай так глубоко, внучок, — тихо сказал Бухен, и голос его был мягок, как старая, любимая игрушка. — Возможно, всё не так, как кажется. Сколько я ни наблюдаю за тобой, ты не можешь забыть о мести. Она стала частью тебя, срослась с твоей сутью. Но поверь, эта история гораздо запутаннее, чем ты себе представляешь. Ты уже взрослый, и мне горько это говорить, но ты должен отдавать себе отчёт в своих поступках. Этот юноша ещё так молод. Он не заслужил той участи, которую ты для него уготовил — по крайней мере, пока ты не узнаешь всей правды.
— Так расскажи мне правду! — почти выкрикнул Хёнджин. — Если ты всё знаешь, дедушка, почему не расскажешь мне, как есть?
— А что изменится, Хёнджин? — спросил Бухен, и в его глазах была такая глубокая, вековая печаль, что Хван на секунду забыл, как дышать. — Мой рассказ не утихомирит твой гнев. Слова не смогут погасить пламя, которое ты столько лет раздувал в своей груди. Время всё расставит по местам. Только время. И, возможно... — он замолчал, подбирая слова, — возможно, этот юноша. Не руби с плеча, внучок. Подожди. Когда ты узнаешь правду... — он вздохнул, — я просто хочу, чтобы ты был искренне счастлив. Всё наладится. Но прошу тебя — не поддавайся первому порыву гнева. Исправить последствия будет сложно. Порой — невозможно.
Он отстранился, и Хёнджин почувствовал, как уходит тепло.
— А мне уже пора, — сказал Бухен, одёргивая мантию. — Совещание скоро закончится, а меня всё ещё нет. Нехорошо. Старейшины и так слишком много сплетничают о моём возрасте и о том, что мне пора на покой. Не стоит давать им лишний повод. — Он тепло улыбнулся. — Береги себя, внучок. И помни: что бы ни случилось, я всегда буду рядом. Всегда.
Старший Хван вновь раскрыл объятия, и Джин, не медля ни секунды, шагнул в них. Это было единственное, что давало ему силы не сдаваться, не проваливаться в ту чёрную бездну, что годами поджидала его на краю сознания.
— Спасибо, — прошептал Хёнджин, — что ты есть...
Затянувшаяся пауза говорила о том, как трудно ему даются следующие слова. Бухен ждал, затаив дыхание, полный нежности и надежды — той самой, которую он, старый воин, привыкший скрывать эмоции, испытывал лишь в присутствии внука.
— Я люблю тебя, дедушка, — выдохнул Джин, закрывая глаза и прижимаясь к деду крепче, пытаясь скрыть охвативший его стыд — стыд за собственную уязвимость, за то, что он позволяет себе быть слабым, за то, что нуждается в ком-то, кроме себя.
Бухен слегка улыбнулся — уголками губ, одними глазами. Он давно научился не показывать бурных эмоций, но внутри, там, глубоко, он ликовал, как ребёнок, каждый раз слыша эти редкие слова от внука. Слова, которые Джин произносил так нечасто, что каждое из них становилось драгоценностью.
— Я тоже люблю тебя, внучок, — ответил он, и в этом коротком предложении было столько всего, что не вместилось бы в самую толстую книгу. — Больше жизни. Больше вечности. Больше всего на свете.
Дверь за старейшиной закрылась бесшумно, оставив Хёнджина одного в полумраке кабинета. Он стоял посреди комнаты, среди разбросанных бумаг, и чувствовал, как внутри него что-то меняется — медленно, неумолимо, необратимо.
Словно старая рана, которую считали зажившей, вдруг вскрылась, и из неё хлынула не кровь, а что-то другое — то, чему он ещё не знал названия.
За окном занимался новый день — холодный, серый, ничего не обещающий. Но где-то там, в этом дне, жил мальчик с огромными глазами, перепачканный мукой и улыбающийся сквозь усталость. И Хёнджин, сам того не желая, уже не мог выкинуть его из головы.
«Не руби с плеча», — сказал дед.
Но что, если самое страшное уже произошло? Что, если топор уже опустился — не на шею Феликса, а на его собственную, вампирскую душу?
И что, если эта рана никогда не заживёт?