Глава 4. Голос из темноты
Спустя долгий и изнурительный учебный день в университете два неразлучных друга — Ли Феликс и Хан Джисон — привычным маршрутом направлялись на работу в пиццерию, где они подрабатывали вместе уже не первый месяц. Их дружба была удивительным явлением: такие разные по характеру, темпераменту и даже внешности, они, казалось, состояли из одного целого, дополняя друг друга словно две половинки разбитой вазы, которые идеально сходятся по краям.
Многое их сближало. Оба выросли без отцовской любви — с той лишь разницей, что Феликс даже не помнил своего отца, а Джисон носил в сердце тупую боль утраты, которая с годами не утихала, а лишь пряталась глубже. Оба горели желанием построить хорошую жизнь в будущем — такую, где не придётся считать каждую копейку и ломать голову над тем, как дотянуть до стипендии. Неудивительно, что их ставили в пример всему университетскому курсу: парни были любимцами преподавателей и настоящей гордостью факультета. Скоро выпускной — и с каждым днём всё больше времени уходило на подготовку к экзаменам, на курсовые проекты и бесконечные консультации.
О них можно было рассказывать бесконечно, но Феликс не любил привлекать к себе лишнее внимание, а Джисон просто не видел смысла в пустых разговорах.
Феликс был трудолюбивым и мягким — тем тихим и надёжным человеком, на которого можно положиться в любой ситуации. Он вырос с матерью и двумя сёстрами, в доме, где женская забота порой становилась почти удушающей, но никогда — нелюбимой. Отец ушёл из семьи, когда мальчику исполнился всего год, и Феликс его совсем не помнил — чему был в глубине души даже благодарен. Он не тосковал по тому, кого никогда не знал, но порой, особенно в тихие предрассветные часы, когда весь мир замирал, ему до боли хотелось хоть раз оказаться в отцовских объятиях. Просто чтобы понять, каково это — чувствовать за спиной надёжную мужскую поддержку. Мама стала для него и отцом, и матерью, сумев в одиночку вырастить троих детей достойными людьми — честными, добрыми, умеющими любить и прощать.
С Джисоном они познакомились уже в университете — совершенно случайно, на первой же лекции, когда свободных мест оставалось только два, и они оказались рядом. Сблизились так быстро, что многие сомневались: а только ли дружба связывает этих двоих? Слишком уж трепетно они относились друг к другу, слишком часто их видели вместе — в библиотеке, в столовой, на прогулках в парке. Их это всегда забавляло, и они привыкли отмахиваться от подобных вопросов с лёгкой усмешкой.
У Хана была похожая семейная история, с той лишь разницей, что он был единственным ребёнком в семье, и всё внимание матери — и боль утраты отца — доставались только ему. Может быть, судьба свела их не просто так? Может быть, в этом жестоком мире, где каждый сам за себя, им двоим было суждено найти друг друга и стать опорой? Вместе они пережили множество приключений — смешных и грустных, опасных и курьёзных. Сейчас, шагая по вечерней улице, они живо о чём-то спорили, как делали это почти каждый день.
— Знаешь, Феликс, ты не прав, — Джисон ткнул друга локтем в бок. — Я с тобой категорически не согласен. Да, я выпил в ту ночь больше обычного — признаю, каюсь, посыпаю голову пеплом. И готов признать, что доставил тебе и Вону кучу хлопот.
— Я-то уже привык, — усмехнулся Феликс, поправляя лямку рюкзака, которая вечно сползала с плеча. — Но Вону был действительно поражён, узнав, насколько крепок твой напиток. Он до сих пор вспоминает ту ночь с содроганием.
— Вон просто неженка, — фыркнул Хан.
— А мне, как ты знаешь, хватает и двух бокалов, чтобы улететь за пределы Млечного Пути, — добавил Феликс, и в голосе его прозвучала лёгкая самоирония. — Так что я не лучший судья в вопросах алкоголя.
— Годы тренировок, дружище, — Джисон гордо выпятил грудь. — Годы упорных тренировок и самосовершенствования. Но, пожалуй, пора с этим завязывать. Я... — Он не успел договорить — резкий, настойчивый звонок мобильного телефона прервал его на полуслове. Джисон взглянул на экран, нахмурился и поднёс трубку к уху. — Алло?
Секунда — и его лицо, ещё секунду назад беззаботное и весёлое, побелело, как лист бумаги.
— Что? — переспросил он, и голос его сорвался на фальцет. — Подождите... Я не понял. Почему? Что случилось? — Он слушал, и с каждым словом невидимого собеседника его плечи опускались всё ниже. — Хорошо, хорошо... Я уже бегу.
Он нажал отбой и уставился на телефон невидящим взглядом.
— Что такое, Джисон? — Феликс коснулся его плеча, и это прикосновение вернуло друга к реальности. — Ты весь побелел.
— Это был наш куратор, — выдохнул Хан, проводя дрожащей рукой по волосам. — Говорит, меня могут отчислить за списывание на контрольной. Требует немедленно прийти для разбирательства.
— Конечно, иди! — Феликс уже развернул друга в сторону университета. — Я пойду с тобой.
— Нет. — Джисон решительно покачал головой. — Не надо. Иди на работу. Нам бы только оттуда не вылететь — ты же знаешь, как наш босс не любит прогулов. Я сам разберусь. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Всё будет хорошо. До вечера.
— Всё наладится! — крикнул Феликс вслед убегающему другу. — Не переживай раньше времени!
Но Джисон уже скрылся за поворотом, и его голос растаял в шуме вечернего города.
---
Выжатый как лимон — нет, выжатый до последней капли, до сухого, ломкого остатка — Феликс проработал до глубокой ночи. Смена тянулась бесконечно, и каждый час казался длиннее предыдущего. Клиенты приходили и уходили, заказы сменяли друг друга, руки привычно месили тесто, резали овощи, натирали сыр. Но мысли Феликса были далеко — с Джисоном, который сейчас, наверное, сидел в кабинете куратора и оправдывался за то, чего, возможно, не совершал.
Наконец последний посетитель покинул заведение. Звякнул колокольчик над дверью, и тишина опустилась на пиццерию — густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием холодильников и мерным тиканьем настенных часов. Феликс устало расставлял стулья, переворачивая их на столы, когда вдруг снова услышал этот звук — колокольчик над дверью.
— Извините, мы закрыты, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. Голос звучал устало, но вежливо — профессиональная привычка, въевшаяся в кровь.
— Очень жаль.
Охрипший, низкий, почти мурлыкающий мужской голос, прозвучавший в ответ, мгновенно встряхнул Феликса, словно кто-то вылил на него ведро ледяной воды. Сонливость как рукой сняло. Каждая клеточка тела напряглась, словно предчувствуя опасность.
Он медленно обернулся.
Никого.
Пустота. Только покачивающаяся дверь, которая ещё не успела окончательно закрыться, и уличный свет, тонкой полоской просачивающийся внутрь.
Феликс заморгал, широко раскрывая и без того уставшие глаза. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.
— Или я схожу с ума, — прошептал он, обращаясь к пустоте, — или... — Он запнулся, сглотнул. — Мне точно послышался этот голос. И дверь открывалась... Я же видел, как она открывалась.
— Феликс, ты в порядке?
Знакомый голос заставил его вздрогнуть так сильно, что он едва не подпрыгнул на месте. Феликс схватился за сердце с театральным, но вполне искренним ужасом и резко обернулся. Перед ним стояла Джей — их сменная менеджерша, женщина лет тридцати с вечно усталыми, но добрыми глазами.
— Ты напугала меня до смерти, Джей, — выдохнул он, пытаясь отдышаться. — Всё нормально... Просто мне показалось, что я слышал мужской голос. — Он снова посмотрел на дверь, которая теперь стояла неподвижно. — Он был здесь, прямо здесь, а теперь исчез. Словно растворился.
Джей внимательно посмотрела на него, и в её взгляде читалась смесь беспокойства и снисходительности.
— Знаешь, дружище, ты меня извини, конечно, — мягко сказала она, — но ты явно переработал. Я понимаю, сессия на носу, работа, учёба... Но здесь никого не было. — Она кивнула в сторону подсобки. — Я всё это время сидела за мониторами и следила за камерами, пока наш горе-охранник в сотый раз опаздывает.
— Как не было, Джей? — Голос Феликса сорвался на отчаяние. — Я же его слышал! И дверь открывалась! — Он почти кричал, но не мог с собой ничего поделать. — Поверь мне, умоляю! Я не сумасшедший, я знаю, что слышал!
Джей помолчала секунду, а затем кивнула — медленно, обдуманно.
— Хорошо, Феликс, — сказала она примирительным тоном. — Я тебе верю. — Она положила руку ему на плечо. — Но сейчас соберись и иди домой. Хорошенько отдохни — никаких учебников, никакой зубрёжки. И завтра мы обо всём поговорим, ладно? Трезвыми головами, при дневном свете. — Она подтолкнула его к выходу. — Иди, Ликс.
— Но, Джей... — Феликс оглянулся на грязный пол. — Я ещё полы не помыл.
— Не беспокойся, я всё сделаю, — отмахнулась она.
— Я не могу так, — запротестовал он, чувствуя себя неловко. — Это моя смена, моя ответственность.
— Можешь. — Джей решительным движением выхватила у него из рук швабру и упёрла её в пол, словно копьё. Развернувшись к нему, она сложила руки на груди и строго, не терпящим возражений тоном произнесла: — Если ты сию же секунду не отправишься домой, я обижусь. И ты знаешь, как я умею обижаться.
Феликс виновато улыбнулся — первый раз за весь вечер.
— Давай, не стой столбом! — прикрикнула она, но в глазах её плясали весёлые искорки.
— Спасибо, Джей, — искренне сказал Феликс, натягивая куртку. — Мне и правда нехорошо. Я в долгу перед тобой.
— Спокойной ночи, Феликс. Отдыхай. И никаких больше голосов в пустоте, договорились?
Он кивнул, толкнул дверь и вышел в ночь.
---
Прохлада действовала на нервы умиротворяюще. Ночной воздух, пропитанный запахом мокрого асфальта и увядающих листьев, вливался в лёгкие, вымывая оттуда тяжёлый дух пиццерии — жареного масла, расплавленного сыра и усталости. Феликс шёл не оглядываясь, мысленно перебирая события дня — контрольная, которую он сдал лучше всех, Джисон с его отчислением, странный голос в пустом зале...
Он не заметил этого сразу. Не обратил внимания — сначала. Но чем дальше он уходил от пиццерии, тем отчётливее становилось ощущение, что за ним следят. Знакомое, подлое, липкое чувство, от которого мурашки бегут по спине, даже если на улице тридцать градусов тепла.
Силуэт позади него держался на расстоянии — достаточно далеко, чтобы казаться случайным прохожим, и достаточно близко, чтобы игнорировать его присутствие становилось невозможно. Феликс ускорил шаг. Силуэт ускорился тоже. Он замедлился — силуэт замедлился.
«Спокойно, — приказал он себе, чувствуя, как сердце начинает отбивать бешеный ритм. — Просто совпадение. Просто человек идёт в ту же сторону».
Но ноги уже не слушались разума. Они сами несли его вперёд, почти бежали, ускоряясь с каждым шагом. Феликс почти бежал — не разбирая дороги, не видя ничего перед собой, только холодный воздух, обжигающий лицо, и паника, которая сжимала горло стальными пальцами.
И тут он снова услышал его.
Тихий, почти ласковый шёпот, от которого по коже побежали мурашки — крупные, болезненные, словно по телу рассыпали горсть льда.
— Не убегай, сладкий.
Феликс замер. Словно его ноги приросли к асфальту, словно время вокруг остановилось. Он стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как что-то неописуемое — первобытное, древнее, опасное — пробегает по всему его телу, захватывая разум, отключая волю.
Это был тот самый голос. Из кафе. Низкий, хрипловатый, с лёгкой хрипотцой, которая делала его одновременно пугающим и притягательным.
Значит, это не галлюцинации.
Значит, он не сошёл с ума.
— К-кто вы? — Феликс удивился тому, как дрожит его собственный голос. — Что вам от меня нужно?
Тишина. Только ветер шелестит листьями и где-то далеко лает собака.
— Я спрашиваю! — крикнул он, и крик прозвучал жалко, почти по-детски. — Что вам нужно?!
Ничего. Ни звука, ни шороха, ни дыхания.
Не в силах больше терпеть эту неизвестность — страшную, выматывающую, сводящую с ума — Феликс набрал в грудь побольше воздуха и резко обернулся.
Позади него никого не было.
Пустая улица, тусклые фонари, мокрый асфальт, блестящий под их светом, как зеркало. Ни души.
«Но я же слышал тебя, — в отчаянии подумал он, сжимая и разжимая кулаки. — Ты был здесь. Ты говорил со мной».
— Правильно, — раздался голос — теперь совсем близко, почти у самого уха. — Слышал, но не видел. Тебе не положено меня видеть. Ещё не время.
Феликс замер. Он чувствовал, что кто-то стоит у него за спиной — совсем рядом, почти вплотную. Но он боялся обернуться. Боялся увидеть то, что не должен был видеть.
— Да кто вы?! — выкрикнул он в пустоту, и в голосе его зазвучали злые, беспомощные, почти истеричные нотки. — Я ничего не понимаю!
Тишина.
А потом Феликс почувствовал это.
Горячее дыхание на своей шее. Кто-то — невидимый, бестелесный, но абсолютно реальный — склонился к его коже, проводя носом вдоль линии челюсти, спускаясь к ключице, выискивая уязвимые места. Феликсу показалось, что он сейчас упадёт в обморок — от страха, от непонимания, от этого чужого, интимного прикосновения там, где его быть не должно.
— Не смотри на меня, — приказал голос, и в этом властном тоне было что-то гипнотическое, подчиняющее волю.
Феликс пытался жадно ловить ртом воздух, но лёгкие отказывались наполняться. Он задыхался — не физически, а ментально, от ужаса, который парализовал всё его существо.
— Запомни, малыш, — голос стал тише, почти ласковым, и от этой ласковости становилось только страшнее. — Сегодня — твоя последняя спокойная ночь. Спи крепко.
— Как ты смеешь... — начал было Феликс, пытаясь призвать на помощь всю свою смелость, но закончить не успел.
Лёгкий щелчок — почти невесомое прикосновение к виску — и мир перед глазами поплыл, закружился, затягиваясь чёрной воронкой беспамятства. Последнее, что он услышал, падая в эту бездну, был смех — тихий, низкий, полный предвкушения.
---
Весь следующий день Феликс не мог думать ни о чём, кроме незнакомца и его загадочных слов. Они въелись в сознание, как заноза, как навязчивая мелодия, которую невозможно выкинуть из головы. Даже работать и учиться стало невозможно. Всё валилось из рук, мысли путались, а перед глазами то и дело вставала пустая улица — и тот голос, который преследовал его теперь даже в самых коротких мгновениях забытья.
Он протирал одну и ту же кружку уже в десятый раз, с остервенением натирая её до скрипа, пока Джисон не выхватил её у него из рук. Феликс с удивлением обнаружил, что надел рабочую форму наизнанку — грубой, неприятной тканью наружу. Фартук то и дело развязывался, потому что он завязал его каким-то немыслимым узлом. Руки предательски тряслись — мелкой, нервной дрожью, которую невозможно было скрыть.
Джисон, заметив состояние друга, тихо подошёл сзади, мягко, но настойчиво перехватил стакан — Феликс даже не заметил, когда тот оказался у него в руках — и поставил его на стойку. Затем взял друга за дрожащие руки, сжал их в своих — тёплых, надёжных, знакомых до боли.
— Феликс, — тихо, почти шёпотом, чтобы никто из посетителей не услышал, спросил Джисон, — что происходит? — В его голосе звучала неприкрытая тревога. — Мне очень не нравится твоё состояние. Ты сам не свой. — Он заглянул другу в глаза. — Пойдём, поговорим. Сейчас же.
Феликс не сказал ни слова. Он просто бросился в объятия к другу, уткнулся лицом ему в плечо и замер, чувствуя, как дрожь понемногу утихает — хотя бы от соприкосновения с живым, тёплым, реальным человеком. Джисон без промедления обнял его в ответ — крепко, по-братски, не спрашивая ничего.
В подсобке, прижавшись друг к другу на старом продавленном диване, Феликс рассказал всё. Каждую деталь. Каждое слово незнакомца. Каждое прикосновение, от которого до сих пор горела кожа на шее.
— Успокойся, Ликс, — коротко ответил Хан, и в голосе его — Феликс чувствовал это — он прятал настоящий шок, накрывая его маской внешнего спокойствия. — Мы во всём разберёмся. Я с тобой. — Он утешительно погладил друга по спине, медленно, ритмично, как в детстве гладила мама, когда Феликсу снились кошмары. — Обещаю. Никто тебя не тронет.
— Я так испугался, Джисон, — прошептал Феликс, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — от бессилия, от страха, от непонимания того, что с ним произошло. — Очень сильно испугался.
Он не знал, что это было только начало. Не знал, что та ночь, которую незнакомец назвал «последней спокойной», действительно стала последней. И что впереди его ждало нечто такое, о чём не пишут в книгах и не рассказывают в новостях.
Но пока — пока он сидел, прижавшись к единственному человеку, которому доверял больше себя, — ему казалось, что самое страшное уже позади.
Как же он ошибался.