Казус
Если человек, придерживающийся верований, которым он был обучен в детстве или усвоил позднее, подавляет или отбрасывает любые сомнения, возникающие в его собственном разуме, намеренно избегает чтения книг и общества людей, которые ставят под сомнение и обсуждают эти верования, и считает нечестивыми вопросы, которые нельзя задать, не потревожив эти верования, то жизнь этого человека - сплошной длительный грех против Человечества.
"Но я – занятой человек, - скажет кто-то, - У меня нет времени на долгое обучение, которое потребовалось бы, чтобы стать хоть в какой-то мере компетентным судьёй в определённых вопросах или хотя бы стать способным понимать суть доказательств."
Тогда у него не должно быть времени верить.
Уильям Клиффорд, 1874 г.
Треск. Щёлк. Пых. Писк. Пуф. Эти звуки уже начинали слегка подбешивать. Тишина в гостиной была такой страшной, что даже тихая панихида поленьев в камине казалась оскорбительно громкой. За резным окном, только недавно закрытым из соображений безопасности в отношении простуды, тихонько поскрипывая, мерно качались ветки покрытых иссиня-чёрной от ночной мглы листвой вековых деревьев. Над ними грациозно проплывали тёмные облака, иногда пропускающие через своё эфемерное существо холодный свет смеющейся луны. И если луну ещё можно было понять - она каждую ночь насмехалась над этим миром, смотря на него свысока -, то облака и вовсе казались чем-то сомнительным, они были созданы из иной материи, той, что осталась в прошлом. Да и сами мы были сотканы из облачного полотна.
Инкре беспокойно перебрасывал встревоженный взгляд с Фалации на Реджинальда и наоборот. Судя по нарочито сердитой позе, что принял вампир, пока сидел в кресле, закинув ногу на ногу, а руки сплетя друг с дружкой на груди, гряло что-то ужасное. Его золотые глаза, уже порядочное количество времени удерживающие канареечный оттенок, метали искры и молнии, смотря в упор на сморщившуюся, словно забродивший виноград, фигурку бедного ребёнка.
Сам Реджи сидел на стуле ни жив ни мёртв. Он боялся двигаться, боялся смотреть, боялся даже дышать. Плакать было уже больно, да и слёз совсем не осталось, поэтому делать тихие вдохи и выдохи ему особого труда не составляло. И всё равно в носу предательски щипало, а глаза будто испробовали рассола.
Первым эту пытку тишиной не выдержал художник. Он слегка накренился на своём месте, чем незамедлительно привлёк внимание графа, но на его испытующий взгляд предпочёл не реагировать.
- Реджи, милый, может, ты нам всё-таки расскажешь, зачем ты сюда пришёл? - как можно более ласковым, отеческим голосом тихо попросил француз.
Крольчонок тут же вскинул голову. Не надо. Не надо, пожалуйста. Он ведь уже всё объяснил. Он хотел найти вампира. И он его нашёл. Что им ещё нужно? Господи, почему они ничего не делают?
- Я... Я... Н-не... Не знаю, к-как даже и н-начать... - еле выдавил из себя мальчик, зажимаясь ещё больше.
- Да чего тут думать? - подал голос Фалации, - Этот поганец решил, что ему всё дозволено, и просто-..
- Фалации.
Граф вздрогнул и тут же притих. Инкре таким внушительным, специально заниженным голосом произнёс его имя, смотря на него, как на врага народа, что не притихнуть было бы его огромной ошибкой. Убедившись, что вампир в каком-то роде нейтрализован, художник смягчился и вновь обратился к крольчонку.
- Начни с самого начала. - ласково проговорил француз, вновь чуть придвигаясь через стол к Реджинальду.
Реджи сглотнул. Начать с самого начала? С самого-самого начала? Он не был уверен, что сможет рассказать всё так, как было на самом деле - он просто не сможет и, дойдя до момента гибели своего отца, разрыдается. Он знал себя. Каждый раз, когда он вспоминал Картера, в его голове бесконечно крутились только две идеи - разбить что-нибудь о стену или запереться в своей комнате и рыдать в подушку. Но в бедном домике ничего нельзя было разбивать, поэтому каждый раз эти моменты ограничивались лишь слезами. Брать себя в руки мальчик, конечно, уже давно научился, и всё равно каждый раз на глаза наворачивались колючие солёные капли. И даже сейчас, когда ему меньше всего хотелось показать себя слабым перед этими двумя, в носовых пазухах у него кололо. Нужно выговориться. Нет, нет, это нужно, необходимо сделать.
- С самого начала, да?.. - подавленно задал не совсем вопрос Реджинальд, опуская голову ещё ниже, - Ладно... Я расскажу...
- Наконец-то. - снова взвился Фалации, - Сдвинулись с мёртвой точки.
Инкре ничего не сказал. Фал сегодня был сам не свой, и это понятно - он бы вёл себя почти точно так же, если бы на его глазах графа попытались прикончить заточкой, даже если вероятность такого события составляла одну десятимиллиардную процента. И всё равно француз негодовал. Как можно так обращаться с ребёнком? Ему же ещё только 13 лет, он ещё даже не подросток.
Тем временем ещё-не-подросток начал вещать о своей скупой доле в жизни. Он рассказал про их счастливую семейную жизнь раньше, про то, как мама любила папу, про своё счастье, про игрушки, которые он делал для всей деревенской детворы, про слово на букву "Р", про надломившиеся отношения родителей, про уход папы из семьи, про ракушки, про мамин день рождения, про аллергию на ольху, про поход на Базилику... И, дойдя до места, в котором один из героев его повествования умирает неизвестной ему смертью, Реджинальд всё-таки расплакался.
Инкре понимающе молчал. Этому малышу, в таком раннем возрасте потерявшему и отца, и детство, нужно было выплакаться. Да, несомненно нужно было. И он не встанет, чтобы утешить его, обнять, приласкать и сказать, что всё хорошо, ведь всё далеко не хорошо. Нет, не встанет. Это не его ребёнок. Он не имеет никакого права к нему прикасаться. Не имеет ведь, да?
Художник вдруг почувствовал на себе испытывающий взгляд вампира. Тот действительно смотрел на него, всё так же держа руки сплетёнными на груди, и будто бы спрашивал взглядом своих уже более спокойных янтарных глаз: "Что же ты медлишь?" Француз, будто проверяя, на кого смотрит его мышонок, вопросительно приложил левую ладонь к груди в жесте "Я?". Фалации же, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза, посмотрел на него так, что Инкре сразу понял - он.
Глубоко вздохнув, белокостный мужчина поднялся со своего места, обогнул стол и подошёл к сгорбившемуся в рыданиях мальчику, которому сейчас было совсем не до новых покушений на его жизнь в припадке ярости. Тихонечко прикоснувшись к плечу крольчонка и не встретив никакой ответной реакции, художник медленно заключил Реджинальда в свои объятия, на которые тот, впрочем, незамедлительно ответил.
- Ну так что случилось на реке? - бесцеремонно прервал их, судя по всему, до сих пор злящийся на Реджи Фалации, наплевав на неудобство этого вопроса в данной ситуации.
Инкре уже хотел было ответить такой же бесцеремонностью, но его прервал тихий и крупно дрожащий голосок мальчика, тихонько отталкивающего его лапками, упёртыми в грудь белокостного.
- Я как раз х-... Х-хотел продолжить.. - убитым тоном прошептал крольчонок, полностью высвобождаясь из отеческих рук француза.
Воспоминания стальным капканом сковали горло. Слёзы всё больше и больше мочили пушистую мордочку с дёргающимся розовым носиком. Руки отчаянно сцепились друг с дружкой, надеясь этим уменьшить дрожь в себе, но получалось не совсем. Можно даже сказать, совсем не получалось.
И он рассказал. Рассказал про последние слова своего отца, рассказал про то, как трусливо сбежал с места трагедии, подгоняемый криками отца, про кровь, про разорванную рубаху и снова про ракушки. И только он хотел заключить своё повествование словами "Это я во всём виноват" и вновь зайтись рыданиями, как его опять-таки бесцеремонно перебили.
- В какое время суток это было? - задал не совсем понятный в своей уместности вопрос граф, не изменяющий своей позы.
- На рассвете?... - не понимая, с какой стати его попросили ответить именно на это, а не на что-нибудь более существенное, так же тихо сообщил Реджинальд.
Сразу после получения ответа Фалации почему-то усмехнулся. Инкре и Реджи недоумённо переглянулись. В последнем уже начинала вновь закипать ярость на предмет того, как смеет этот убийца смеяться над кончиной его отца, но вся эта ярость мигом улетучилась, заменяясь тревожной пустотой, когда вампир неспешно пояснил свою реакцию.
- Я никогда не покидаю своего прибежища на рассвете. - лениво протянул тот, смакуя каждую секунду наблюдения за тем, как этот малолетний наглец всё больше теряет свою уверенность, - Риск попасть под солнце слишком велик. Неужели ты думал, что я, 439-летний вампир в первом поколении, не буду соблюдать простейшие принципы безопасности?
Лицо Фалации исказила кривая ухмылка. Наблюдая за тем, как Реджи, подражая хамелеону, меняет красную и белую расцветки как перчатки, то багровея до кончиков ушей, то бледнея до цвета слоновой кости, граф то и дело ловил себя на мысли, что он злорадствует. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за внутренней борьбой мальчика, даже понимая, что эта борьба доставляла ему неизмеримую душевную боль.
- Ты лжёшь. - наконец, дрожащим голосом, но с огромной ненавистью проговорил Реджинальд.
- Вынужден не согласиться. - мрачно отозвался вампир, прожигая крольчонка насквозь взглядом всё больше желтеющих глаз.
Ещё немного, и они сцепились бы в звериной драке, если бы Инкре, предчувствуя скорое убийство одной из сторон словесной перепалки, не ударил обеими ладонями по поверхности стола и сорвавшимся в конце на фальцет тенором не крикнул бы "Хватит!".
- А ну быстро прекратили друг друга провоцировать! - повелительным тоном, больше схожим по строю и содержанию с материнскими упрёками, продолжал держать слово художник, - Сцепились как собаки, чёрт бы вас!.. Хотите друг другу глотки перегрызть?! Грызитесь ЗА территорией этого здания, а при мне ведите себя прилично, иначе обоих вышвырну за дверь!
Фалации хотел было замолвить словечко за то, что Инкре не станет этого делать по доброте душевной, но только он собрался подать голос, как его невинный ангел перекинулся и на него, преобразившись в яростную фурию.
- Вышвырну, будь уверен! - продолжал француз, не ощущая себя из-за зашкаливающей в его чернильной крови злобы вкупе с возмущением, - Так что, будь так любезен, отбрось свою гордость в окно и веди себя по-человечески! Как малые дети, ей богу!
Заключив таким образом свою пламенную речь и при этом ещё раз ударив ладонями по столу, Инкре, наконец, истратил свой запал и во внезапно накатившей на него усталости плюхнулся в кресло рядом с притихшим вампиром, прикрыв в усталом жесте глаза ладонью руки, поставленной на подлокотник. Впервые в жизни он чертыхался. Чувствуя себя при этом предельно измождённо, француз поднял полуприкрытые глаза сначала на остолбеневшего мальчика, а затем и на своего супруга, который теперь уже боялся смотреть ему в глаза, лишь бы не давать повод своему переменчивому ангелу ещё раз превращаться в коршуна. Этот факт даже немного рассмешил Инкре - как никак Фалации был сильнее, мощнее и выше него, а сейчас вампир в первом поколении вёл себя как зашуганный котёнок.
- Извинились друг перед другом. Быстро. - скомандовал француз, чувствуя, как трудно ему удерживать сердитое выражение лица и старательно прятать едва заметную улыбку.
- Извини. - без тени раскаяния фыркнул граф, даже не смотря на объект извинения.
- Не слышу. - уже более открыто проговорил Инкре, убирая от глаз руку.
- Извини. - погромче язвительным тоном прошипел вампир, косясь на Реджинальда.
- Извините меня, пожалуйста. - более смиренно и правдиво отозвался крольчонок, заламывая руки.
- Молодцы, мальчики. - похвалил обоих художник, наконец, давая волю улыбке, - А теперь продолжим разбираться во всей этой... Ситуации.
- Как я уже сказал, - на вдохе вновь подал голос граф, впервые за полчаса меняя позу на более открытую, - Я не выхожу из своего укрытия позднее двух часов ночи. За все годы моей жизни было всего одно исключение.
- Хорошо, допустим, я в это поверил. - всё ещё со скрытой ненавистью ответил крольчонок, на что Фалации с удовольствием представил себе, как вздёрнет этого маленького засранца на ближайшей берёзе, - Но если это были не вы, в чём я очень сомневаюсь, то кто тогда?
- Я не господь бог. - недовольно ответил граф, вновь складывая руки на груди, - Я не могу знать всего. Говорю же, я не охочусь на рассвете. Откуда мне знать, кто, кого и когда?
- У меня есть небольшая догадка. - вдруг вклинился в разговор художник и весьма вовремя, потому что всё двигалось к тому, что эти две личности всё же перегрызут друг другу глотки, - Когда я ещё жил в деревне, капитан Этерна - вроде её так зовут - неоднократно спрашивала у меня, не видел ли я кого в лесу. Мой дом стоял на отшибе, ближе всех остальных к кромке леса. Она говорила, что в его чаще прячутся сбежавшие несколько лет назад преступники. Их пару раз видели глубоко в лесу после их побега из мест не столь отдалённых. Как же их звали... То ли Клизэйр, то ли Малфорд...
- Крузар и Макабр. - в исступлении, глядя куда-то за стены замка, подсказал Реджинальд.
- Да, точно, они. - щёлкнув пальцами, подтвердил француз, - Может, они к этому причастны? Реджи? Реджи, ты меня слышишь?
Он не слышал. Бешено колотящееся сердце вот-вот грозилось разорваться. Кровь неистово поступала в мозг. Может, благодаря этому, может, чему-то ещё, но в голове Реджинальда ясно возникли два образа. И почему он сразу не подумал именно на них. Чёрт... Боже... Мама...
Снова мысли о маме затуманили ему рассудок. Таким виноватым он себя ещё не чувствовал. И до того, как поднявшийся с места Инкре прикоснулся к плечу крольчонка, сердце его не выдержало, стеноз конвульсивно сжал сонную артерию, и мальчик повалился со стула на ковёр, открытыми, но остекленевшими глазами уставившись на дверной проём. Ещё раз сердце отчаянно сжалось, а затем затихло до не такого уж и непривычного теперь ритма в 12 ударов в минуту. Реджинальд выпал из сознания.