Mon chér

Примечание: эта глава никак не связана с основным сюжетом и написана исключительно как выдержка из жизни героев.

P.S.: Также эта глава написана исключительно по результатам специально проведённого голосования. Если вы не заинтересованы в прочтении данного сюжета, можете не листать дальше.

- Инкре, я ещё раз спрашиваю. Что. Это. Такое.

Художник держался из последних сил, чтобы не заплакать. По своей природе он был довольно ранимым монстром, с этим не поспоришь, он и сам это признавал, но всё же француз умел держать себя в руках и притом довольно крепко. Вот только когда твой гражданский муж со злобной подозрительностью в глазах протягивает тебе твой же ему подарок и спрашивает, что эта штука делает в твоей комнате, держать себя в руках становится невероятно трудно. Можно даже сказать, практически невозможно.

- Подарок. - с напускным спокойствием подрагивающего голоса проговорил Инкре, которому для произнесения этих семи букв понадобились нечеловеческие усилия, - Открой.

Если бы у выражений лиц была классификация, к каждому из подразделений которой присуждалось название, состоящее из голимой фразы, то выражение лица вампира, проступившее сразу после негодующего взгляда, можно было бы окрестить как гибрид видов "Вот чёрт" и "Какой же я дурак". Взор его, ещё секунду назад грозящийся спалить свою пассию в ревностном огне, теперь потупел и поугас, а сам грозный и гордый граф Фалации заметно стушевался. Было ясно, как день, что получать подарки ему приходилось очень нечасто, если не никогда.

Опасаясь, что его небесный ангел, его Инкре за медлительность обозлиться на него ещё больше, Фал ещё раз посмотрел на то, что лежало в его руке. А лежала в ней больших размеров почти что плоская коробка, сделанная из лёгкого сорта дерева(скорее всего берёзы) и обтянутая покрашенной в коралловый цвет льняной тканью, какую обычно натягивают на мольберты. К коробке с помощью белой атласной ленты был прикреплен почтовый конверт, который вампир заприметил ещё во время последнего похода художника в деревню на рынок. Тогда он ещё спросил, зачем французу вдруг понадобились письменные принадлежности, на что тот, пряча румянец в вороте рубашки, отнекался в манере "Да просто захотелось". И теперь этот злосчастный конверт являлся частью какого-то неестественно кораллового механизма, перевязанного белой ленточкой.

Графа всего передёрнуло. Судя по тому, что художник попросил именно его открыть эту злополучную коробку, логично было предположить, что и конверт со всем его содержимым предназначался ему. Но зачем Инкре писать что-то, долго выводить буквы его прекрасным каллиграфическим почерком, тратить бумагу, ещё и конверт специально для этого приобретать, если он мог сказать Фалации то, что было там написано, лично? Ясное дело, это было что-то настолько сокровенное, что это можно было передать только в письме. Его милый ангел был действительно застенчивым, и многие вещи он не мог ему сказать сразу, ибо чувства иногда пересиливали волю.

А что, если он решил оставить его? Что, если Инкре осознал, что любовь монстра в прямом смысле этого слова никогда не сделает его счастливым, и написал это письмо, потому что не смог сказать этих слов Фалу в глаза, а этот, как он выразился, подарок, что он держит в руках, - прощальный? Почему-то именно сейчас, не когда-либо ещё, а именно сейчас, в этот неловкий момент вампир думал о худшем. Если Инкре оставит его, он... Он не выдержит. Его прогнившее насквозь сердце просто не выдержит разлуки с его ангелом и разорвётся, словно пиньята после удара бейсбольной битой, которой ещё не существовало на свете.

Художник уже начал не на шутку волноваться. Что же он медлит? Там же всё просто, нужно было всего лишь развязать бантик, снять ленточку, удалить обёрточную ткань и открыть коробку. Но почему-то эта последовательность простейших действий его мышонком не спешила выполняться. И что он нашёл в этом такого сложного?

- Фал? - недоумевающе позвал того француз.

Вампир вздрогнул. Что же это он. Его возлюбленный Инкре никогда бы не заставил его мучиться в такой страшной пытке. Наверняка это просто... Ну... Может, какая-то их давняя традиция - преподносить другим людям коробки в ленточках. Эти смертные - необычайно интересные и в то же время необычайно странные существа.

- Да, мой ангел? - как можно непринуждённее отозвался Фалации, который со всем возможным стыдом ощущал, насколько не к месту звучал этот легкомысленный тон.

- Всё хорошо? - вновь обеспокоенно поинтересовался художник.

Боже, как же он добр к нему. Ну зачем, зачем он мучает его своей заботой? За что небеса послали ему этого чистого, словно капля дождя, серафима, подобного эфирному образу, который в любую секунду мог раствориться, исчезнуть в чёрной, невыносимой в своей оглушающей, вымораживающей и сводящей с ума тишине пустоте пространства?

Нужно ответить. Хоть как-то, но нужно.

Нет, это вовсе не необходимо. Если ответить честно, он может уйти раньше, чем так, как если бы ты соврал.

Но ведь он ждёт. Он ждёт ответа, и по его лицу видно, как растёт его беспокойство.

Пусть растёт и дальше, главное - чтобы он не узнал, о чём ты думаешь.

Такая дилемма никому из участников разговора не нравилась. Фалации она угнетала, Инкре настораживала. Особняк погрузился в едва ли не гробовую тишину. Слышно было только, как в комнате за стеной скребётся мышь.

Надо будет изловить. Позже.

Так посчитал его внутренний голос, и тот его послушал. Возможно, он пожалеет о своём решении несколько позднее, но ему было невыносимо думать, что сказанная им правда могла лишить его этого неземного счастья, которое, сам того не зная, Инкре ему дарил каждый божий день.

Француз уже начал не на шутку волноваться. Его мышонок выглядел так, как выглядел он тогда, во времена тяжёлого бронхита художника - грустно, подавлено и жалостливо. Правда, здесь и сейчас эта жалость была обращена скорее не к Инкре, а к самому вампиру. А белокостный знал, как его возлюбленный ненавидит, когда его жалеют. Какие же мысли роятся у него в голове, если всё дошло до такой точки?

- Фал. - уже более утвердительно позвал Инкре, на что Фалации резко дёрнул головой вверх и посмотрел на художника тускло-янтарными угольками, - Если тебе неприятно или.. больно, - это слово французу далось с трудом, - то прости меня, пожалуйста. Ты же знаешь, я никогда не сделаю ничего, что навредит тебе. Я просто не знал, что... Что...

Инкре замялся. А что "что"? Он знать не знал, как его, казалось бы, довольно безобидный подарок подействовал на графа. Негативно, конечно, но как именно? Скажи он сейчас что-то не то, и Фалу опять сорвёт крышу от ярости. Эта с трудом контролируемая им вспыльчивость без сомнений вносила некоторые трудности в поддержание и развитие их отношений, но какие же отношения без трудностей, верно? У всех всегда были свои взлёты и падения, и у них они будут, это неизбежно, хоть и печально. А потому и жаловаться не имеет смысла.

Француз всё ещё думал над продолжением своего монолога. Никакие перебираемые им тезисы ни в коем разе не имели места быть вкупе с остальным содержанием уже сказанного. А потому он принял, как ему показалось, единственное правильное решение - указательно промолчать. Он выразительно махнул рукой, что, по-видимому, должно было означать "Ты и сам знаешь", а затем осторожно взглянул на своего демона. И - какое счастье - это решение оказалось правильным. Граф, проследив движение руки Инкре, полностью понял значение этого жеста и дважды согласно кивнул, неосознанно подражая кукле-неваляшке и при этом старательно пряча глаза в тонких щелях между половицами.

- Прости и ты меня. - хрипло прошептал Фалации, подходя к художнику и заключая того в двойные объятия, в которых помимо рук были задействованы ещё и крылья, - Мне очень жаль, что из-за меня ты так огорчился. Прошу, не думай, что я не рад твоему... Как его там... Подарку?.. Я впервые оказываюсь в такой ситуации и совершенно не знаю, как реагировать на это.

Как он и предполагал. Откуда вампиру, прожившему всю свою жизнь в лесной чаще, где компанию ему большую часть его сознательного существования составляли только деревья да белки, знать, как проявляется любовь у смертрых людей и монстров? Конечно же, он умел проявлять и проявлял заботу к любви всей его жизни, что Инкре было несказанно приятно, но делал он это по-своему, "по-вампирски". Он часто тёрся носом о заднюю часть шеи художника, ещё чаще обнимал и целовал его, а весной их брачная жизнь из цветочков превращалась в сладкие ягоды черешни, но вот как показывать своему ангелу материальную любовь, Фалации не знал. Во всяком случае, до этого момента.

- Ничего страшного, милый. - ласково ответил француз, всем своим существом стараясь прижаться к груди любовника и этим показать, что он его вовсе не сторонится после такого казуса, - Я понимаю, ты не привык к тому, чтобы о тебе заботились. У нас, смертных, - это слово он произнёс с иронией, от чего вампир неловко улыбнулся, - дарить что-либо - в порядке вещей. Особенно в этот день.

На этих словах Инкре как-то странно улыбнулся и поднял на графа свои бездонные и почему-то вдруг сделавшиеся коралловыми, точь в точь как эта загадочная коробка, глаза, после чего приблизил своё ангельское личико к залитому лимонной краской лицу Фала, из-за чего расстояние между ними стало не то что опасным, а пагубным, в особенности для вампира, который последними крупицами сознания цеплялся за ускользающую верёвку, связывающую его внезапные порывы поцеловать это эфимерное чудо и никогда, никогда и ни за что не отпускать из своих объятий. Глупый, наивный мальчик. Знал бы Инкре, какую власть на самом деле он возымел над Фалации.

- Что же это за день, позволь спросить? - поверхностно прошептал граф, всё меньше соображая и всё больше желающий окатить своего ангела волной демонических поцелуев.

- Я думал, ты не спросишь. - вдруг кардинально поменявшись в настроении, задорно чуть ли не пропел художник, выталкивая вампира из мира грёз в не такую уж и суровую, как оказалось, реальность, - Сегодня день влюблённых, мышонок.

День кого? Он это серьёзно? Он действительно это сказал?

Вампир уже давно привык к доброте и заботе своего милого Инкре о себе и всём, что его окружает. Но боже, как же сладостно и мучительно его душа сжималась от подобных слов. При всей своей любви к Фалации француз довольно редко говорил о ней, и слова "Я тебя люблю" были для графа лучшим подарком на свете. Но это... Милостивая Селестия, ну за что, за что ему такое счастье?

- Вы отмечаете такой праздник? - после долгого молчания задал весьма очевидный вопрос вампир, ещё крепче сжимая в руках в один миг ставшую для него самой нужной и приятной глазу вещью коробку.

- Конечно. - с заметной гордостью бодро ответил художник, и глаза его приобрели ультрамариновый оттенок, - А потому я решил и тебя приобщить к нашей традиции. Что же ты ждёшь, фуфайка с крыльями?

Фал даже не обиделся. Всё его внимание занимали движения хрупкой фигурки его дражайшей пассии. Боже правый, как же он был красив. Графу редко удавалось увидеть Инкре в таком приподнятом и несколько озорливом настроении, в особенности такое случалось, когда француз хвастался ему своим новозаконченным произведением искусства, и тогда радость буквально лучилась сквозь его молочно-белые косточки. А сейчас эти косточки будто сами засветились от счастья хозяина. Видимо, художник очень постарался, чтобы сделать своему мышонку этот подарок. А потому не стоит более его томить.

Опустив янтарные глаза на предмет, лежащий в его руке уже порядка двадцати минут с момента обнаружения, Фалации с огромной осторожностью, стараясь раньше времени не испортить упаковку, развязал ленточку и, зажав её в руке, поднял с поверхности коробки письмо. Идеальный почерк кремово-коричневых чернил, ванильная бумага, импровизированная печать из обычного свечного воска... Надо же. Даже о гиперчувствительном зрении вампира француз заботился, как о собственном. Только от вида этого несчастного письма душу приятно закололо.

- Ну же, открой. - с нежной улыбкой так же нежно и тихонько проговорил Инкре, осознанно поторапливая своего мышонка.

Неслышно сглотнув разрастающийся в горле ком, Фалации аккуратно подцепил одним пальцем той же руки верхнюю часть конверта и одним ловким движением разломал печать на две равные части. Проделав пальцами ещё несколько манипуляций с конвертом, он, наконец, вынул из него аккуратно сложенный лист светло-кремовой бумаги и развернул его, предварительно затаив дыхание. И не зря - вампир чуть не задохнулся от затопившего его чувства нежности и любви.

Дорогой Фалации,

Я от всей души поздравляю тебя с днём всех влюблённых. Знаю, ты не привык к поздравлениям, но я всё же взял на себя смелость подарить тебе кое-что, что находится сейчас под этой обёрточной бумагой. Надеюсь, мой подарок придётся тебе по душе.

С любовью,
Инкре

- Прости, что так сухо. - виновато отозвался автор сего убийственного механизма, когда виновник торжества в исступлении поднял на него взгляд, - Я хотел сказать всё остальное тебе лично, потому что такие вещи в письмах не пишут, и-..

- Инкре. - вдруг совершенно ровным тоном позвал своего ангела по имени граф.

Художник не успел даже понять, что только что произошло. Вампир вдруг сорвался с места и, наверняка не рассчитав силы, прижал француз к стене, неслабо его испугав. Но весь его испуг рассеялся, словно облако в летний день, когда Фалации поцеловал его. Это не был поцелуй, к которым привык Инкре - нежным, невесомым и робким. Это был поцелуй сорвавшегося с цепи зверя - властный, крепкий и жаждущий сладострастия. И почему-то эта лёгкая грубость возбудила его. Но не настолько, чтобы забыться о том, что они находятся в прохладном коридоре у хоть и не ледяной, но достаточно холодной стены.

- Ф-Фал, п-п-подожд-ди! - едва успевая говорить сквозь губы любовника, выкрикнул художник, - Д-давай х-х-хотя б-бы не зд-десь!

- К чёрту. - прорычал в ответ растерявший всё своё былое самообладание вампир, уже нацелившись на шею француза.

Если он коснётся этого чувствительного места, повернуть назад уже будет нереально. А потому художник, усилием воли собравшись с духом, упёр руки в распалённую грудь графа и с силой оттолкнул его от себя. Оттолкнуть полностью, конечно, не получилось, но зато теперь лицо вампира находилось достаточно далеко от эрогенных зон француза, чтобы светлый разум вновь начал вытеснять собой туман похоти, окутавший сознание чернокостного мужчины.

- Прости. - после недолгой тишины проговорил вновь обретший ясность ума Фалации, отстраняясь от Инкре на расстояние побольше.

- Ничего. - отвернув раскрасневшееся лицо вбок, ответил художник.

- «Мне даже понравилось.» - прошептал его внутренний голос, отчего румянец француза стал ещё ярче.

Несколько мгновений неловкой тишины затянулись в продолжительную паузу. Никто из двух противоположных друг другу, как день и ночь, созданий не знал, как продолжить разговор.

- О-открой. - вдруг выпалил Инкре и тут же стушевался, поняв, как это прозвучало.

Однако Фалации не смутился. Напротив, он даже улыбнулся своей самой добродушной улыбкой, которая только была в его арсенале, от чего у француза ёкнуло бы сердце, если бы оно у него было.

Сложив открытое не так давно письмо в его первозданный вид и вложив его обратно в конверт, вампир убрал этот незамысловатый бумажный симбиоз за пазуху и вновь освободившейся рукой развязал белоснежную ленточку, коей была перевязана коробка. Затем слетела и коралловая обёрточная бумага.

То, что граф принял за коробку, в действительности оказалось большой прямоугольной книгой в твёрдом, но обшитом качественной телячьей кожей перелёте. Даже не книгой, а скорее альбомом. Почему именно альбомом? Потому что на чёрно-коричневой обложке прямо посередине были выдавлены аккуратно покрашенные золотой краской буквы, складывающиеся в словосочетание "Альбом воспоминаний".

- Знаю, это откровенная банальщина. - с виноватой улыбкой проговорил Инкре, про себя отметив, что Фалации настолько был увлечён изучением своего подарка, что даже глаз на того не поднял, - Но я не смог придумать ничего лучше. Я знаю о тебе достаточно мало, чтобы дарить что-то понужнее, но в следующем году я постараюсь получше, обещаю.

Страницы альбома, казалось, были специально выдержаны в каком-то сыром месте, от чего они стали очень приятно пахнуть библиотекой и приобрели охровую окраску. На каждом листе были нарисованы, закреплены или просто выложены осколки всех тех чувств, что они вдвоём когда-либо испытывали. Вот засушенный цветок азалии, который залетел в открытое окно особняка в первый день проживания в нём Инкре. Вот первая подаренная графом кисть, а поверхность страницы рядом окраплена маленькими брызгами красок всех цветов. А вот рисунок той рождественской ёлки, которую совсем недавно имели удовольствие лицезреть они оба. Половина всех страниц в альбоме была заполнена их чувствами, их любовью, нежностью и лаской. Однако другая половина пустовала, чем очень контрастировала с первой половиной.

- Я бы хотел, чтобы мы продолжили заполнять вторую часть книги вместе, когда будем в официальном браке. - мечтально произнёс Инкре, глядя куда-то сквозь пол, - Тогда мы будем настоящей семьёй, будем ходить на ночные прогулки по паркам, кататься на лодках под луной, разговаривать о всяких пустяках... Фал? Фал, ты что, плачешь?

Фалации действительно плакал. Прижав теперь уже закрытую книгу к себе, он, закрывая лицо свободной рукой от допытливого взора своего милого ангела, позволял горячим, словно лава, прозрачным слезам скатываться по скулам к подбородку, откуда те отправлялись в свободный полёт до самого пола, где тут же впитывались в бордовый ковёр. Никаких звуков вампир при этом не издавал - гордость не позволяла -, но прыгающие от беззвучных рыданий плечи выдавали его даже быстрее слёз.

- Фал... - с ласковым сожалением прошептал Инкре, подходя к своему, как оказалось, ещё более ранимому, чем он сам, мышонку и кладя свою тёплую ладонь на его прохладную щёку, - Фал, неужели всё так ужасно?...

Глупый, невинный, простосердечный мальчик. Что же ты делаешь с некогда грозным и беспощадным графом Фалации? За что ты даришь ему свою любовь? За что ты заставляешь его страдать в сладких муках? За что ты любишь этого кровопийцу?

- Фал.

Вновь его нежный голос пронзает воздух. Его аромат, поразительно схожий с ароматом тюльпанов, блуждает по всему поместью. Его тонкая тёплая ручка, вылепленная из лучших качеств человечества, не должна быть осквернённой прикосновением к нему, созданию ночи, порождению людских пороков, ненасытному убийце. Ну почему, почему именно он?...

Инкре вздрогнул, когда его мышонок, наконец, собрался с духом и заглянул тому в глаза. Это был взгляд полностью отчаявшегося, потерявшего всякую веру существа, которого только что коснулась своим крылом благодать. Этот взгляд прошибал насквозь. Француз и сам чуть было не заплакал, если бы не думал о том, что вампиру были ненавистны его слёзы.

- Фал, всё хорошо. - не найдя ничего лучше, тихонько произнёс художник, - Я с тобой. Я всегда буду с тобой.

Эти слова возымели над Фалации кульминационный эффект. Это был второй раз, когда вампир так сокрушительно рыдал перед своим ангелом, хватая ртом воздух и тщетно пытаясь остановить рукой бесконечные потоки слёз. Но когда Инкре его обнял, взять себя в руки стало куда легче. Насильно сжимая челюсти до скрипа кое-где пожелтевшей зубной эмали, граф с высоко поднятой головой, дыша полной грудью, наконец, начал приходить в себя. Это не могло не радовать.

- Как ты? - тихо поинтересовался художник, заботливо вытирая взмокшее лицо вампира выуженным из нагрудного кармана платком.

- Порядок. - чуть погодя с едва заметной улыбкой ответил Фалации, чуть нагибаясь и целуя своего ангела в лоб, - Это лучший подарок, о каком я когда-либо мог мечтать.

Инкре это признание чрезвычайно обрадовало. Значит, не прогадал. Значит, он не из-за отвратительности этой книжицы плакал. А от чего тогда? Поразмыслив над этим вопросом, художник решил его не озвучивать - не дай Селестия Фалации опять поддастся эмоциям.

- Знаешь... - вдруг начал граф, чем привлёк к себе всё внимание своей пассии, - У меня для тебя тоже есть подарок.

Сказать, что эта новость шокировала Инкре, - ничего не сказать. Француз был в ступоре. Когда это он успел ему подарок приготовить? И что за подарок? И вообще, почему он говорит об этом только сейчас?!

Увидев замешательство своего ангела, Фалации умилённо улыбнулся. Надо же. Ему удалось удивить его. Этот день богат на события, надо полагать.

- Чему ты так удивляешься? - с озорной искоркой в голосе спросил граф, - Неужели ты думал, что я позволю тебе безвозмездно дарить мне такие прекрасные вещи?

- Ну, вообще-то да. - не подумав ляпнул Инкре и тут же об этом пожалел.

- Ах вот как? - окончательно развеселившись, воскликнул вампир, - Тогда мне придётся разрушить твои представления о моём альтруизме.

Вновь ринувшись к только и успевшему, что пискнуть, художнику, Фалации схватил того в охапку и на той же скорости ринулся к концу коридора, к открытому настежь окну.

- Фалации, ты что делаешь?! - поняв, к чему всё идёт, выкрикнул француз, тщетно пытаясь вырваться из железной хватки любовника, - Даже не думай!!

- Поздно, любовь моя! - навеселе воскликнул вампир, вскакивая на подоконник, - Я покажу тебе, что мы, вампиры, дарим своим возлюбленным на особые ночи!

Хвала звёздам, что сейчас действительно уже как полчаса была глубокая ночь, иначе бы этот форс-мажор закончился весьма печально. С визгом испуганной собачонки Инкре покинул чёрнокаменные стены особняка. Прохладный воздух летней ночи заполнил полости грудной клетки. На голову стала давить атмосфера, что говорило о том, что он поднимается и довольно быстро. В ушах стоял рокот хлопков огромных крыльев.

- Открой глаза, свет мой! - раздалось сверху, и Инкре, сжимая в судорожной хватке держащие его ледяные руки, осмелился приоткрыть глазницы с трясущимися зелёными зрачками. И тут же пожалел, что не открыл их раньше.

Под ними расстилался весь Эзервудский лес. Тёмные зелено-синие деревья, в основном представленные широколиственными, были украшены неясными белыми бликами лунного света. Хоть Фалации и летел со скоростью голодного орла, деревья под ними проплывали довольно медленно, ибо высоту они уже набрали знатную.

Над лесом, прямо над головами летунов, плыло тёмно-серое облачное покрывало. Инкре даже мог дотронуться до него, что он, собственно, и сделал.

- Выше! - перекрикивая встречный поток ветра, уже бесстрашно скомандовал художник.

- Как пожелаете, сударь! - был ему ответ, и тут же мощный удар крыльев о воздух вытолкнул их из тропосферы в стратосферу.

Лес сменился на бескрайний серый океан кучевых облаков. Сверху приветливо мигали разноцветные звёзды. Воздух приятно щекотал рёбра. И посреди всего этого великолепия сияла огромная, почти полная луна. Инкре даже показалось, что он мог различить на ней впадины и кратеры от падения астероидов.

Но скоро Фалации резко сменил курс. Видимо, решив, что нервы его ангела недостаточно расшатаны, он вдруг перевернулся в воздухе, сложил крылья и камнем упал в облачное месиво. Художник хотел было закричать, но встречный ветер не давал даже самому громкому звуку вырваться из его распахнутого рта. Фалации снова расправил крылья только тогда, когда они чуть не упали в воду располагавшегося неподалеку громадного озера, куда впадала Базилика и откуда брали начала все известные и неизвестные ручьи Эзервуда и его долины.

К своему удивлению француз пересилил свой страх и даже смог окунуть руку в холодную воду, разогнав по всей поверхности озёрного зеркала небольшие волны. Почему-то его это ужасно развеселило, и художник звонко рассмеялся, отчего вместе с ним рассмеялся и вампир.

Эту ночь они провели в полёте. Где они только не побывали: и на лугах светлячков распугивали, от чего весь луг светился не хуже солнечного диска, и над кронами деревьев пролетали, в результате чего все сидевшие там птицы поднялись в воздух, и даже на свой страх и риск пролетели над лежащей недалеко деревней, и с высоты Инкре с наслаждением любовался тёплым светом горящих окон и факелов.

Вернулись они домой только под самое утро, когда небо уже порозовело, а серые облака окрасились в золотистый цвет. Влетев в то же самое окно, откуда они вылетели, Фалации, приземлившись на подоконник, спустил ликующего Инкре на пол, а затем и сам спрыгнул, на просьбу "Давай ещё!" высказав своему никогда ещё так не восторгавшемуся ангелу предположение, что полёты придётся отложить на неопределённый срок, так как крылья у него теперь будут болеть ещё очень долго.

Эта ночь выдалась для них обоих воистину волшебной.

_____________________________________

Послесловие: Весьма пунктуально было для меня выпустить эту главу через месяц после 14-го февраля. Однако очень прошу вас не сердиться. Эта самая длинная глава из всех, что я когда-либо писала, и я очень горжусь ею. Пожалуйста, разделите со мной чувство радости за наших любимых героев.

Искренне ваша,
Автор