Mon chér

Примечание: эта глава никак не связана с основным сюжетом и написана исключительно как выдержка из жизни героев.

Гостиная всё больше и больше наполнялась напряжением. Фалации, сложив руки на груди в позе "Я - непреступная скала", выжидающе смотрел на своего ангела, который, пребывая в состоянии лёгкого раздражения, злобно на него зыркал. Не то чтобы вампир не хотел уступать Инкре в выборе рождественского дерева, но запах сосны был ему столь отвратителен, что если выбор художника падёт на это дерево, граф не выдержит и полетит праздновать в лес в гордом одиночестве.

- Фалации, ну пожалуйста. - вновь завёл свою тираду молитв француз, жалобно глядя в глаза возлюбленного, - Ель сюда не поместится, и твоим крыльям всё ещё опасны такие нагрузки. Я же забочусь о тебе, глупый вампир.

- Инкре, я не потерплю даже щепки этого адового дерева в своём доме. - непреклонно ответствовал граф, и взгляд его по мере увеличения количества уговоров от Инкре всё больше наполнялся негодованием.

- Фалации. - вдруг сменив свой тон на более серьёзный, отрезал француз, - Я не для того полмесяца с тобой мучился, чтобы ты наступил на те же грабли.

На этой неловкой ноте вампир смутился. Сколько уже времени прошло с тех пор, когда он по своей неосторожности посмел оставить своего ангела на столь долгие две недели, а обстоятельства по сей день услужливо подкидывают им вот такие ситуации, когда упоминание этого факта становится крайней формой аргумента. И ведь Инкре был прав, он всегда был прав, а граф никогда не мог противиться желаниям самого чистого создания из всех ему встречавшихся в этом прогнившем насквозь мире. Он так боялся своими часто возникавшими дебатами обидеть своего милого Инкре, этого небесного серафима, который каким-то чудом был послан именно ему, ему, такому низкому, по пояс погрязшему в крови своих жертв отродью. Сколько уже раз Фалации благодарил Селестию за столь нужный и необходимый ему подарок божий, за то, что Инкре не отвернулся от него при первой встрече и не убил его своим отказом от кольца, а напротив исцелил его душу соглашением на предложение руки и сердца.

Тяжело вздохнув от таких же тяжёлых, но согревающих мыслей, граф поднял уже не такие сердитые, сделавшиеся из монотонно жёлтых блестящими янтарными глаза-угольки на свою пассию, которая, в отличие от него, своего обиженного взгляда не поменяла.

- Прости, милый. - с максимально раскаивающимся выражением лица произнёс вампир, - Но ты ведь понимаешь, что сосна хоть и легче, но опаснее мне гораздо больше, чем та же ель. Прошу, любимый, уступи мне только в этот раз.

На этот раз смутился уже Инкре. Его мышонок оказывал на него такое же огромное влияние, как и он на него. Ох, как же ему было отрадно видеть этот скромный, покорный блеск в глазах Фалации, который так и говорил: "Я сделаю всё, что ты только пожелаешь". С его стороны совсем не скромно было думать об этом, но такая готовность свернуть за него горы со стороны графа ему очень даже нравилась. Художник в такие моменты ощущал, что он может на что-то повлиять, может изменить всё, что угодно, что его мнение обязательно будет стоять выше других. Это весьма раскрепощало.

- Ну хорошо. - со вздохом снисходительности сдался француз, одарив сразу повеселевшего вампира ласковым взглядом порозовевших зрачков, - Но только в этот раз.

Фалации совершенно поменялся в лице - если раньше он сменил сразу две позиции с сердитой на жалостливую, то теперь он с внушительной скоростью сменил бровки домиком на счастливую улыбку. Ему ведь тоже было невероятно приятно слышать, как с его мнением также считались, приятно было ощущать отдачу от своей покорности своему светлому ангелу.

Инкре же смутился ещё сильнее под таким счастливым и редко когда проступающим из-под немой грусти взглядом любимого. Фалации редко когда улыбался настолько искренне, и видеть его в такие моменты было для художника настоящим наслаждением.

- Не делай такое счастливое лицо, будто мы вновь помолвились, фуфайка с крыльями.. - смущённо проговорил Инкре, пряча взгляд в рассматривании пола из тёмного дуба.

А Фалации вдруг снова изменился в лице. Похоже, ему в чернокостную, дымящуюся на затылке голову пришла какая-то заманчивая идея. И Инкре сразу же заметил этот странный, искрящийся детской радостью огонёк в его глазах.

- Чего это ты вдруг так хитро заулыбался? - с весёлой, но непонимающей улыбкой спросил Инкре, делая шаг к возлюбленному и прижимаясь к его груди.

- Ничего, что могло бы тебя заинтересовать, ангел мой. - ласково проворковал граф, кладя свои холодные руки на горячие плечи любви всей его жизни, - Всего лишь мимолётная мысль.

------------------------

- Уже можно? - в который раз нетерпеливо вопрошал француз, с лёгким негодованием ощущая, что плотная повязка с глаз так и не исчезла.

- Ещё нет, любовь моя. - промурчал совсем рядом голос его любимого мышонка, ледяные длани которого заботливо вели его под руки по хрустящему снежному покрывалу, устлавшему эту бренную землю несколько часов тому назад.

Судя по ощущениям художника, находился он на улице, но не во внутреннем дворе, во-первых, потому что он был убран так, что ни о каком снеге на нём не могло быть и речи, а во-вторых, потому что он был слишком мал, чтобы Инкре с Фалации шли по нему уже несколько минут. Сегодня выдался довольно снежный, но безветренный день, а потому лёгкое пальто кремового цвета прекрасно защищало нежные белые косточки от зимней стужи.

- Ну долго ещё? - уже начиная подозревать неладное, с беспокойством в голосе, но всё с той же подкреплённой созданной Фалации интригой улыбкой вновь спросил художник, переступая через очередной сугроб.

- Ещё несколько мгновений, мой ангел. - ответил граф, заводя свою пассию на какую-то возвышенность, по крутости ската напоминающую большой холм.

Инкре с облегчением выдохнул. Совсем скоро эта напускная напряжённость должна была спасть, и француз, наконец, узрит то, к чему так кропотливо и весьма долго готовил его вампир. Через повязку на глазах начал проступать какой-то неясный яркий свет, который ещё больше разжёг огонь любопытства художника.

И вот, наконец, холодные пальцы Фала едва уловимо прикоснулись к голове Инкре, развязывая нетугой узел повязки и опуская её на грудь белокостного мужчины, а затем и вовсе убирая куда-то за пазуху.

- Теперь можно. - с улыбкой произнёс вампир, воззрившись на то, что стояло перед ними обоими.

В глаза француза ударил свет тысячи свечей. Все эти свечи были равномерно рассредоточены по веткам огромного дерева, носящего название Picea abies, или же обыкновенной ели. Вот только необыкновенным был в ней её размер - она была высотой с их с Фалом замок, а верхушкой это громоздкое чудо наверняка доставало бы до пики самой высокой его башни. Все ветки до одной были украшены разного размера свечами, на некоторых из которых были надеты колпаки из цветного стекла, что создавало эффект цветного пламени, что в свою очередь создавало эффект, как если бы на этом чудесном дереве висела наша современная гирлянда.

- Фалации... - только и смог вымолвить Инкре, выдохнув облачко белого пара и не смея отвести взгляд от такого волшебного видения.

В его широко распахнутых глазах отражался каждый из тысяч этих огоньков, каждый из которых был зажжён собственной и заботливой рукой графа. Граф же не мог отвести своих полных любви глаз от очей своей первой и единственной любви. Сейчас Инкре был как никогда прекрасен: его лицо разгладилось, глаза блестели детским восторгом, который сейчас можно было увидеть разве что в фантазиях матерей о будущем ребёнке, а тело его было в такой утончённой позе, что дух захватывало. И Фалации был удостоен чести лицезреть сие прекрасное творение небес и эфира. Он один и никто более. Он был выбран хранить и оберегать это маленькое, белоснежное чудо от метелей сего мира, дабы огонёк его доброты никогда не гас. И он исполнит божью волю.

- Инкре. - мягко позвал того Фалации, на что француз чуть опосля повернул к нему своё прекрасное личико, - Я исполню любое твоё желание, каждое твоё слово будет для меня законом. Ты никогда и ни в чём не будешь нуждаться, и я сделаю тебя самым счастливым существом на всём белом свете.

Инкре, слушая эту едва ли не свадебную клятву своего жениха, почувствовал, как закололо у него в несуществующих носовых пазухах. Так приятно было осознавать, что после стольких лет кропотливого труда над своей жизнью она вверяется в руки того, кого он так безгранично, беззаветно и нежно любил. Но тут вдруг вампир опустился перед ним на одно колено. Его тёмно-серый костюм с длинным чёрным сверху и красно-жёлтым снизу плащом так изящно смотрелся на его высоком, статном теле истинного джентльмена и эталона красоты, что у самого Инкре от такого ракурса на любимого дыхание спёрло. А когда вампир выудил из-за пазухи маленькую полукруглую коробочку тёмно-синего цвета, француз и вовсе потерял дар речи.

- Инкре... - вновь позвал его граф, открывая коробочку и вид для Инкре на маленькую веточку омелы с двумя ягодками на ней, - Ты выйдешь за меня ещё раз?

Художник же, как-то по-глупому, но и хитро улыбнувшись, молча приблизился к возлюбленному и, взяв двумя пальцами приподнесённую ему омелу и подняв её над головами обоих, потянул Фалации за рукав, прося его встать, что тот беспрекословно исполнил.

- Да, мой демон. - с безграничной любовью в глазах и словах ответил Инкре, кладя ладонь на скулу вампира и притягивая его к себе.

Так, с этого полного не требующего слов обожания поцелуя начинался новый год совместной жизни двух таких разных существ. И оба они знали, что эти будущие 365 дней будут гораздо, гораздо лучше, чем предыдущие.

С Новым Годом, дорогие Фалации и Инкре. С новым счастьем.