Mon chér

- Нет, нет, ты всё делаешь неправильно!

Мальчик лет шести уже в который раз выхватил деревянную заготовку игрушечной лошадки из лап рослого мужчины, на чьих коленях он сидел. Состроив недовольную мину, паренёк повертел вещицу в руках, разглядывая её со всех сторон, а затем демонстративно поднёс её прямо к глазам представителя старшего поколения, тыкая пальчиком в область, где у готовой игрушки должно было быть копыто левой задней ноги.

- Копытца должны быть маленькими! Маленькими, понимаешь? А они у тебя с голову размером!

- Может, хочешь сам попробовать? - с улыбкой произнёс мужчина, ничуть не обижаясь на придирчивость своего малолетнего отпрыска.

- Да я-то уж точно получше тебя сделаю! - по-детски озлобленно заверил своего улыбчивого отца малец, потянувшись за "Татьянкой", лежащей в правой руке старшего, - Дай сюда!

Завладев желанным инструментом, мальчик тут же принялся срезать с намеченного участка будущей игрушки лишнее, по его мнению, дерево. Под не слишком умелыми маленькими ручками работа шла не очень гладко. Буквально. Вся поверхность первобытного копытца теперь была покрыта треугольными наростами от грубых штрихов ножа. Будучи полностью поглощённым в процесс, парниша слишком сильно надавил, и отделённое от общей деревянной массы тонкой перемычкой копытце со скоростью пули отломилось от игрушки, звонко запрыгав по гладкому полу из еловых досок. Проследив округлившимися глазами путь злосчастной детальки, мальчик вдруг насупился и стал дёргать своим милым, розовым, крошечным носиком. На бездонных, карих, почти чёрных, огромных глазках начали едва заметно поблёскивать жидкие бриллианты.

- Эй, эй, ты что, ты что? - спохватился мужчина, приобнимая малыша за оба плеча своими огромными, по сравнению с мальцом, руками, - Ты что, плачешь?

- Ничего я не плачу! - уже на полпути к рыданиям едва проговорил мальчик, торопливо вытирая непрошенные слёзы рукавом.

- Плачешь. - твёрдо настоял на своём старший и, взяв из подрагивающих пальцев сына нож и игрушку, а затем чуть наклонившись, поднял с пола отломившуюся часть деревянного изделия.

- Это легко можно исправить. - заверил ребёнка мастер, погладив того по голове.

- И как же это исправить?... - всхлипывая, вопрошал мальчик, - Она ведь о-...отломилась...

Мужчина лишь сострадающе улыбнулся, поцеловав своего юного наследника в голову. После того, как паренёк немного успокоился, старший вытянул руку и потянулся к настенной полке, на которой помимо ещё нескольких ножей для резьбы по дереву лежала некая низкая, круглая, жестяная баночка с крышкой, украшенной выдолбленной на ней руной "Дельта". Взяв баночку, мужчина, вернувшись в прежнее положение, открыл её. Воздух наполнился запахом еловой смолы.

- Что это?.. - всё ещё хныкая, но уже без слёз спросил парниша, с интересом разглядывая густую, янтарно-коричневую, полупрозрачную массу, наполнявшую баночку.

- Это смоляной клей. - ответил старший, зажимая отломившееся деревянное копытце между пальцами, - Он поможет нам исправить эту пустяковую ошибочку.

Мальчик во все глаза наблюдал за тем, как его отец едва-едва приложил деталь тем концом, которым она должна была соединяться с игрушкой, к поверхности клея и тут же поднял её, за тем, как от такого маленького прикосновения клей намертво закрепился на деревянной поверхности и теперь тянулся длинной, ароматно пахнущей ниточкой от поднятой вверх детали, и за тем, как отец, избавившись от "ниточки", прижал копытце к месту надлома, немного подержал и отпустил. На глазах юного зрителя игрушка в мгновении ока вновь стала целой.

- Видишь? - с улыбкой спросил мужчина, протягивая мальчику будущую лошадку, - Прямо как новенькая.

- Ух, ты. - беря в руки изделие, восхищённо протянул парниша, от чего старший рассмеялся.

- Запомни, Реджинальд. - вдруг, сменив свой тон на более серьёзный, но не менее ласковый мотив, привлёк к себе внимание мужчина, - Всё можно исправить. Какую бы ошибку ты не совершил, что бы плохое не сделал, главное - начать исправлять это. Запомнил?

- Да, папа. - радостно подтвердил мальчик, бросившись обнимать отца за шею.

[•••]

Крольчонок открыл глаза. Образ улыбающегося кролика вместе с иллюзионным теплом от его объятий медленно растворился во тьме резной тени металлических ворот. За этими воротами огромной, чёрной, островерхой скалой высилась обитель самого ненавистного крольчонку существа во всей Вселенной, и острая тень её под медленно скрывающимся среди крон деревьев алым солнцем украдкой подползала к ногам мальчика, угрожая пронзить насквозь.

- Всё можно исправить, да?.. - почти что шёпотом сам у себя спросил Реджинальд, - Что ж... Надеюсь, ты видишь это, папа. Совсем скоро я исправлю свою ошибку.

Отмычка из твёрдо намеренных сделать своё дело лап плавно перекочевала назад в походную сумку. Однако стоило металлическому предмету покинуть пальцы мальчика, как его руки тут же накрыла волна непонятной дрожи. Да что там руки, всё тело паренька охватило что-то непонятное - то ли страх, то ли желание поскорее уйти отсюда. А может, и всё вместе. Но отступать было поздно, крольчонок самолично сжёг свой мост, сказав тому незнакомцу "Нет". А это значит, что у него больше нет права на отступление.

В заведомо неудачной попытке унять дрожь положив лапки на перемычку ворот, состоящих из какого-то непонятно сплава меди и ещё чего-то, да к тому же ещё и невероятно холодных, Реджинальд напрягся и всем своим крохотным весом налёг на преграду. Створки огромного резного заграждения очень неохотно и с громкими скрипучими и скрежещущими ругательствами несмазанных петель отворились вовнутрь небольшого двора, пропуская непрошенного гостя, казавшегося единственным белым голубем в чёрной, заброшенной, насквозь прогнившей голубятне.

[============]

- Значит, вы - лесник, да?

Руфус всё не унимался. Инкре, в 11-й раз за минуту проверяя, хорошо ли капюшон скрывает его лицо, уже начал думать, что кузнец хочет уболтать его. Хотя целей для этого, как он думал, у алоглазого быть не могло - они ведь знакомы всего полчаса.

- Да, м... сер, я лесник. - ответил Инкре, вовремя прикусив себе язык, чтобы не сказать "м'сье", а то его легенда была бы тут же скомпрометирована.

- Эх, завидую я вам, сеньор Инк... - вдруг сменил и тон, и обращение Руфус, от чего Инкре внезапно растерялся.

- Прошу прощения? - вежливо переспросил художник, в очередной раз натягивая край капюшона аж до носа.

- Ну, вы можете свободно гулять по лесу и не опасаться всех этих диких тварей. - пояснил кузнец, под упрекающим взглядом "Инка" ещё и пояснив, что под словом "тварь" он имел в виду "творение", - Должно быть, вы очень храбры, раз уже давно живёте в этом лесу. Хотел бы я тоже стать таким же свободным, как и вы. Иди, куда хочешь, гуляй, наслаждайся.

Про себя Руфус отметил, что возникший после этой небольшой выкладки мыслей смешок плащеносца невероятно ему понравился. А желание вновь услышать этот смех он тут же придавил могильным камнем.

- Ну, вот мы и пришли. - проконстатировал алоглазый, подходя к самой кромке начинающейся чащи, к кусту цветущей малины, и ставя подле него сумку своего компаньона, - Надеюсь, ваш спутник жизни не позволит вам нести всё это добро самому.

И снова этот смешок, от которого щёки Руфуса покрылись едва заметным, бледно-алым румянцем. Жаль, что лицо сеньора Инка было скрыто этим дурацким капюшоном. Наверняка его личико было под стать такому прекрасному, благородному смеху.

- Большое спасибо за помощь, сер Руфус. - своим нежным голоском сердечно выразил свою признательность Инкре, - Как мне вас отблагодарить?

- Что вы, что вы, о чём речь? - спохватился кузнец, активно жестикулируя в манере "Не стоит", - Я всего лишь помог вам донести сумки, сеньор, это не стоит благодарности.

Похоже, мужчина в плаще огорчился такой новости, о чём свидетельствовали его поникшая голова и ссутулившиеся плечи, а потому Руфус решил немного сгладить углы своей речи.

- Это наименьшее, что я мог сделать для друга.

Спина Инкре тут же распрямилась, а чёрный овал тени его капюшона поднялся и теперь смотрел чётко в глаза кузнечных дел мастера. Видимо, озвученный факт дружбы сразу поднял ему настроение.

- Спасибо вам ещё раз, сер Руфус. - с улыбкой в голосе и смущением в жестах проговорил француз, немного отворачивая голову от чересчур тёплого взгляда едва знакомого ему монстра.

- Не стоит, сеньор Инк. - в очередной раз заверил того алоглазый, - Для меня было в радость вам помочь. Могу я что-нибудь ещё для вас сделать?

Вопрос был задан невзначай и чисто из вежливости, но в голову Руфуса уже прокрадывались мысли о том, что он сказал это для того, чтобы побыть с Инком чуть больше времени. Чёрт, этот парень был просто невероятно привлекателен даже в плаще, а какая красота скрывалась там, под тяжёлой тёмно-серой тканью, кузнец мог лишь гадать.

- Эм... Да. - вдруг даже для алоглазого неожиданно согласился Инкре, - Могу я задать вам один последний вопрос?

- Всё, что угодно. - с видимой радостью в глазах и голосе тут же ответил Руфус.

- Почему вы зовёте меня сеньором?

Этот вопрос поставил кузнеца в тупик. Надо было держать язык за зубами... Чёрт. Ладно, придётся отвечать честно. Такому юному созданию Афродиты даже лгать не хочется.

- Я итальянец. - после недолгого молчания ответил мужчина, - Раньше я носил имя Руфье, но по приезде сюда я его с удовольствием сменил.

- Мой муж тоже родом из Италии. - с готовностью и улыбкой поделился художник, - По крайней мере, он так говорит. Возможно, вы даже встречались.

- Не исключено. - ответил Руфус, хорошо зная размеры своей родины и то, что встретиться с мужем этой лесной нимфы у него никак бы не вышло по многим причинам.

- Что ж, мне уже пора. - заключил Инкре, берясь за ручки сумки, - Мне было очень приятно познакомиться и побеседовать с вами. Надеюсь, мы ещё увидимся.

- Взаимно. - с теплотой отозвался кузнец, в душе сомневаясь в том, что когда-либо ещё увидит сей лесной цветок.

- До свидания, сер Руфус. - попрощался со своим собеседником плащеносец, начав нелёгкое движение со своей ношей в чащу леса.

- До встречи, сеньор Инк. - простился со своим компаньоном кузнец, разворачиваясь обратно к дороге в ставшей для него родной деревню.

Никто из них ещё даже не догадывался, при каких обстоятельствах произойдёт их следующая встреча. А произойдёт ли она вообще? Одной Селестии известно.

[============]

В доме царила тишина. Такой тишины эти потрескавшиеся стены, этот скрипучий пол и эти мутные окна не слышали уже очень давно. Всё здесь говорило о том, что семья, проживающая в этом сооружении времён Александра Македонского, пережила немало бед и потерпела немало штормов на своей крохотной лодочке, которая не раз переворачивалась кверху дном, выкидывая из себя кого-либо. И всё из-за неё.

Симона сидела на скрипучем стуле, лет которому было больше, чем ей самой, подпирая рукой голову и опираясь локтем на стол. Свободная её рука то и дело встряхивала маленький мешочек, внутри которого шелестело её "лекарство от дурных мыслей". Слово "депрессия" придёт в этот край ещё очень нескоро, но именно так можно было бы охарактеризовать нынешнее душевное состояние крольчихи.

- Вышел зайчик погулять... - внезапно пропела женщина, и на глазах у неё навернулись слёзы давно минувших дней, - Раз, два, три... Четыре...

До пяти она так и не досчитала. Щиплющие глаза и нос солёные капли полностью застлали ей обзор, а губы от начавшейся в них дрожи отказывались слушаться приказов мозга. Симона разрыдалась, разрыдалась, прямо как тогда, во время того самого дня. Она ведь любила его. Она любила своего дорогого Картера всей душой. Ну почему, почему она развелась с ним...

- А я тебе скажу, почему. - внезапно отозвалось её внутреннее "Я", - Этот тюфяк не приносил домой ни гроша. Твоему сыну не на что было учиться. И ты спрашиваешь, почему?

- Но я ведь могла мириться с этим... - пыталась протестовать самой же себе женщина, стирая предательски ослепляющие слёзы рукавом, - Я могла увеличить доход продажами со своего огорода... Я могла... Могла...

- Ну что, что ты могла? - продолжал издеваться её внутренний голос, - Ну пошла бы ты на рынок, ну сидела бы там с утра до ночи. А дитё чем кормить стала бы? Больше урожая - больше затрат на удобрение. Больше затрат - больше денег тратить. Больше денег тратить - больше урожая. Это замкнутый друг, дорогая, и тебе не дано было его разорвать.

- Но... - всё пыталась возразить Симона своему внутреннему "Я", - Я ведь любила его... Я могла ради Реджи не разводиться...

- И он бы продолжал терпеть все ваши скандалы? - неустанно бил в самое больное голос, - Ты хоть раз подумала о Реджинальде, а, Симона? Ты хоть раз думала о том, чего он бы хотел? Думала или нет?!

- Заткнись! - не выдержала женщина, вскочив со стула и швырнув мешочек с таблетками в стену, от чего тот раскрылся и всё его содержимое раскатилось по полу, - Уходи, оставь меня одну!!

Одна из таблеток подкатилась прямо к ногам Симоны, закружилась и затихла, улёгшись на одну из своих сторон. В отполированной поверхности единицы лекарства вместе со всей комнатой и самой Симоной, казалось, отразился весь мир, все несчастья, что выпали на их с сыном долю, всё, что сделало её жизнь невыносимой.

- Ты и так одна. - заключил голос, добив её окончательно.

Пребывая в некой прострации, женщина опустилась на колени, подняла мешочек с менее чем одной пятой былого содержимого, оставшейся в нём, и начала собирать раскатившиеся по всему полу белые кругляшки. В какой-то момент Симона, подняв очередную таблетку, поднесла её к глазам и всмотрелась в неё так внимательно, как только могла.

- Простите, д-р Штейн. - безэмоционально проговорила женщина, отсыпая в ладонь целую горсть таблеток и поднимаясь с колен, - Двух в день будет маловато.

[============]

Солнце полностью скрылось за плотно стоящими деревьями. Небо, выбрасывая быстро становящийся немодным нежно-пурпурный цвет, стремительно пополняло свой гардероб тёмно-синими обновками, расшитыми едва-едва заметными блёстками первых звёзд. По такому же почти чёрному, покрытому тёмно-серой, местами разбитой плиткой двору медленно пробиралась ещё одна блёклая звёздочка, которая в кромешной тьме огромного здания, казалось, вот-вот погаснет, без остатка растворившись во всепоглощающей ночи.

Реджинальд чувствовал себя погано. Так погано, что худшему врагу не пожелаешь. Весь его страх перед неизведанным, перед темнотой ночи вдали от родного дома, перед НИМ, ни на секунду не оставлявший его на протяжении всего его пути длиной в целый день, грозился вот-вот пробить последнюю стенку разума крольчонка, разделяющую последствия инстинкта самосохранения и животный ужас. Крыса-паника без жалости к себе грызла прутья клетки-сознания, ломая зубы, заливая весь бетонный пол своей кровью и когтями оставляя на нём длинные, глубокие царапины, неизвестной силой складывающиеся в одно слово "ВЕРНИСЬ".

Но для этого маленького, ещё совсем юного мальчика пути назад уже не было. Он сам избрал дорогу сюда, сам шёл по ней и сам обходил каждое препятствие. Теперь было уже слишком поздно для возвращения домой ни с чем. А это значит, что для него есть только один путь - вперёд.

Подойдя к очень тяжёлым на вид воротам из тёмного дуба с вырезанными на них цветами, грифонами и прочими узорами, на которые Реджи не обратил никакого внимания, крольчонок с силой толкнул их. Как и ожидалось, ни одна из дверей даже не шелохнулась. Уже в который раз юнец жалел, что не любил овсянку.

Поднатужившись, мальчик всем своим крохотным весом налёг на ворота, перед этим дважды с размаха ударившись в них плечом, и - о чудо! - явно хорошо смазанные петли, наконец, сдались непрошенному гостю. Раздался гулкий стук разъединившегося лёгкого замка, и вот перед крольчонком медленно раскрывается вид на громадный вестибюль, убранство которого было описано ещё в далёкой третьей главе. Хоть Реджинальд и не был любителем рассматривать произведения архитектуры, но не оценить такой красоты, такой тонкости в деталях и ощущения уюта за счёт тёмно-красных, чёрных и нежно-коричневых тонов он был просто не в состоянии.

Простояв в изумлении с минуту, без устали при этом разглядывая всё, на что ляжет глаз, крольчонок, наконец, сдвинулся с мёртвой точки, из чувства вежливости закрыв за собой двери. Всё же вампир вампиром, а портить такой изысканный интерьер мусором, налетевшим через открытый дверной проём, даже ему не хотелось.

Если бы он знал, что не только мусор летел с улицы в этот поистине королевских размеров особняк.