31 глава
Тьма окутала сознание, как тяжёлое покрывало. В этом сновидении я находился в пустынном зале с высокими окнами, через которые лился слабый лунный свет. Полы, залитые вишнёвой кровью, отражали свет как зеркало, и каждая капля, падавшая с потолка, звучала, будто набат.
В углу зала, у массивного кресла, стояла Элла. Её силуэт был таким же ярким и чётким, как в тот последний миг. Чёрное платье свисало с её плеч, словно мокрый саван, а губы изогнулись в едва заметной улыбке.
— Ты же принял себя— её голос раздался, будто отовсюду. — Ты отключал все эмоции, Уилльям. Что тебя так беспокоит сейчас?
Я был отчего-то напуган.
— Ты всегда был таким глупым, — продолжила она, подойдя ближе. — Чувства... Они делают тебя слабым. Ты это знаешь. Ты бежал от них, от людей, от меня... И ты бежишь до сих пор.
Из моего горла вырвался лишь хрип. Слова застряли в груди, словно ножи. Элла нагнулась, её холодные пальцы коснулись моего лица.
— Но ты ведь чувствуешь? — шепнула она. — Ты хочешь быть человеком. А это всегда делало тебя жалким.
Слёзы хлынули из моих глаз потоком, будто прорвавшаяся плотина. Я упал на колени перед её фигурой, схватившись за голову. Поток эмоций захлестнул, вызывая судорожные всхлипы.
— Ты не должен был позволять им проникнуть в твоё сердце. Всё могло быть иначе, если бы ты просто принял себя.
Когда я поднял голову, то увидел, как из-под подола платья, по ногам Эллы вниз сочится чёрная кровь. Я заметил большой живот девушки, в котором прятался наш ребенок. Она смотрела на меня строго, жестоко.
— Успокойся, мой мальчик, — Она шагнула ближе, обхватив моё лицо ладонями. — Ты такой измотанный. Сколько ещё ты будешь убегать от того, кем являешься? Вспомни, каким ты был в Германии. Ты был настоящим. Я всё видела. Я так гордилась тобой.
Её слова и образ застыли в моём сознании. Я не мог ничего говорить. Я лишь плакал, как младенец.
Комната была наполнена тишиной, но сердце бешено стучало, будто после долгого бега. На моём лбу выступили холодные капли пота, рубашка липла к телу.
Сев на кровати, я провёл рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна. Внутри было опустошение. Элла была такой реальной, её слова били точно в цель.
Я поднимался по массивной лестнице дома мистера Лэнгтона, отца Люси, ощущая под ногами тяжесть ковровой дорожки. Один из коллег по преподавательской деятельности сообщил мне, что он желает поговорить со мной. Я знал, о чём пойдёт разговор, и понимал, что избежать его мне не удастся.
В гостиной меня встретил сам мистер Лэнгтон. Человек, чьё влияние в университете было неоспоримым, смотрел на меня с лёгкой улыбкой, которая, казалось, скрывала тысячи невысказанных упрёков.
— Доктор Брэдфорд, — обратился он, указывая на кресло напротив, — рад, что вы смогли уделить мне время.
Я молча сел, пытаясь скрыть взволнованность. Он был человеком авторитета, уважаемым, но этот разговор носил скорее личный, чем профессиональный характер, что заставляло меня быть ещё более настороженным.
— Вы, вероятно, догадываетесь, зачем я вас пригласил, — начал он, отставляя чашку чая в сторону.
— Предполагаю, — ответил я коротко.
— Тогда не буду ходить вокруг да около, — продолжил он, подавшись вперёд. Его седые волосы ловили свет ламп, а выражение лица выдавало больше серьёзности, чем я ожидал. — Речь идёт о Люси.
Я не дрогнул, только кивнул, нервно сглотнув.
— Она моя дочь, доктор Брэдфорд, и хотя её характер иногда оставляет желать лучшего, я вижу, что она страдает. Она молода, но умна и способна чувствовать. И я хочу понять, почему человек, которого она, судя по всему, ценит, причиняет ей такую боль.
Я выдержал паузу, пытаясь сформулировать ответ, который бы не раскрыл слишком многого, но оставил собеседника удовлетворённым, и отпил немного чая.
— Мистер Лэнгтон, мои намерения относительно вашей дочери всегда были исключительно благими.
— Благими? — переспросил он с поднятой бровью. — Вы избегаете её, отдаляетесь. Неужели это можно назвать благими намерениями?
— Бывают обстоятельства, которые заставляют человека принимать сложные решения, — Я вздохнул, понимая, что прямолинейность его вопросов не даст мне уклониться.— Люси заслуживает того, чтобы быть счастливой. И я... не уверен, что могу дать ей это счастье.
Мистер Лэнгтон прищурился.
— Вы скрываете что-то, доктор Брэдфорд. И это «что-то» делает мою дочь несчастной. Я не позволю, чтобы её сердце продолжали разбивать. Если вы честный человек, то поговорите с ней. Объясните ей, чтобы она смогла наконец обрести покой.
Его слова были столь прямыми, что мне нечего было возразить. Я поклонился, поднялся и направился к выходу, чувствуя, как этот разговор оставил на мне отпечаток.
Я постучал в дверь её комнаты, сначала тихо, затем чуть громче, и услышал слабое «войдите». На мгновение мне захотелось повернуть назад, но после разговора с её отцом у меня не осталось выбора.
Я вошёл в комнату и ощутил гнетущую тишину, нарушаемую лишь слабым треском свечи, догоревшей на прикроватной тумбочке. За окном стояла вечерняя тьма — лишь слабые огни газовых фонарей на улице отражались в стекле. Воздух был тяжёлым, насыщенным едва уловимым запахом цветов, возможно, сухих роз, стоявших в углу на старинном комоде.
Люси сидела у окна, её фигура отражала страдание и уныние. Тусклый свет настольной лампы очерчивал её профиль —мягкий изгиб губ, чуть растрёпанные волосы, которые она нервно закручивала на пальцы. Платье из тонкой ткани светлого оттенка небрежно спадало с её плеч, будто она давно потеряла желание поправить его.
На улице что-то скрипнуло — может, ветка дерева. Тишина стала ещё более угнетающей. Люси не обернулась, но её плечи чуть заметно дёрнулись, когда дверь закрылась за мной. Она знала, кто пришёл, но явно не торопилась начинать разговор.
Её лицо, отражающееся в стекле, выглядело осунувшимся и уставшим, а глаза — такими же безжизненными, как темнота за окном.
— Зачем ты пришёл? — наконец, обиженно произнесла она.
Я подошёл ближе, стараясь держаться на расстоянии, но её печальный вид давил на меня.
— Мне нужно было поговорить с тобой.
Она резко обернулась, и я заметил слёзы, бегущие по её щекам. Её глаза, большие, серые, с красноватым ободком век, смотрели на меня с болью и тоской.
— О чём ты хочешь говорить, Уилльям? О том, как ты меня избегаешь? Как молчишь, когда я задаю вопросы? Или о том, как мне теперь жить с ребёнком, которого ты даже не хотел?
— Послушай... — я сделал шаг к ней, но она поднялась с места, почти бросившись ко мне.
Её тонкие пальцы схватили меня за рукав, а голос сорвался на крик:
— Ты обвиняешь меня! Осуждаешь за Оливера, но кто меня оттолкнул, Уилльям? Кто никогда не говорил мне ничего прямо? Кто оставил меня наедине со своими мыслями, с этими дурацкими чувствами, а потом исчез?
— Я хотел уберечь тебя. Хотел защитить от себя, — я смотрел прямо в её печальные глаза, сохраняя бесстрастный вид.
Её рука потянулась к моей щеке. Её прикосновение было таким тёплым, что я невольно замер. Она искала мой взгляд, тянулась ближе, будто надеялась, что я обниму её, скажу то, что она так отчаянно хотела услышать.
— От себя? Уилльям, я люблю тебя. Я всё ещё люблю тебя. Почему ты делаешь мне так больно?
Я сжал её руки в своих, отводя их от себя.
— Люси, я не могу быть тем, кого ты хочешь видеть. Я слишком жесток и холоден. Ты заслуживаешь лучшего. Оливера, отца твоего ребёнка. Ты заслуживаешь простоты, а не этого...
— Не говори мне, что я заслуживаю! — она вырвалась из моих рук, её глаза вновь наполнились яростью. — Ты так легко отказываешься от меня, Уилльям. Ты всё усложняешь, а потом винишь меня в том, что я нашла утешение в ком-то другом.
Я молчал. Что я мог сказать? Она была права.
— Я пыталась забыть тебя, но ты... ты так и не уходишь из моей головы. Ты жестокий, — её голос задрожал.
— Рано или поздно я бы захотел начать убивать. Ты не сможешь с этим жить. Я не могу давать тебе ложные надежды.
Её слёзы стали ещё обильнее, и я на мгновение захотел стереть их, но не сделал этого.
— Уходи, — она отвернулась, слегка оттолкнув меня. — Просто уходи.
Я повернулся, чувствуя, как её рыдания раздаются за моей спиной. Закрыв за собой дверь, я сделал глубокий вдох. На мгновение мне показалось, что внутри стало пусто.
Этой ночью я заснул неспокойно, ворочаясь на кровати, будто подо мной лежал не мягкий матрас, а острые камни. Снов я не запомнил, но когда утро сменилось вечером, и я вошёл в зал университета, ощущение тревоги не отпускало меня ни на миг.
Сегодня планировалась научная университетская конференция. В зале собралась небольшая, но весьма представительная публика. Люди тихо переговаривались, на лицах блестели выражения ожидания. В центре комнаты стоял длинный дубовый стол, освещённый газовыми лампами, их свет играл на стеклянных склянках и металлических инструментах, расставленных перед выступающим.
Оливер стоял у стола с самоуверенной улыбкой, его тёмный костюм был безупречно подогнан. Я сел на свободное место у стены, не подозревая, что меня ждёт.
— Дамы и господа, — начал он, когда зал наполнился тишиной. — Я рад представить вам результаты исследований, которые, смею надеяться, вызовут оживлённое обсуждение.
Он сделал паузу, глядя на публику, затем поднял небольшую склянку с кровью.
— Этот образец, — продолжал Оливер, — был получен в ходе работы, которую мы с доктором Брэдфордом ведём уже несколько месяцев. Однако он особенный.
Люди в зале зашептались, но вскоре умолкли, уловив серьёзность его тона.
— Вы видите перед собой кровь. На первый взгляд, она ничем не отличается. Но при более тщательном исследовании под микроскопом обнаруживаются необычные структуры: клетки невероятной плотности, повышенная оксигенация и кое-что, что я бы назвал аномальным.
Оливер разложил перед аудиторией несколько рисунков и таблиц, выполненных чернилами. Я узнал их сразу: это были мои записи, сделанные во время анализа моей крови! Сердце застучало в груди, а пальцы сжались на ручке стула.
— Каковы последствия этих открытий? — деловито говорил парень. — Можем ли мы говорить о новых формах жизни? Или это видоизменение, которое выходит за рамки известных нам законов природы?
Его голос был уверенным, но в нём звучала тонкая насмешка. Он говорил так, будто указывал в мою сторону, но ни разу не произнёс моего имени.
— Разумеется, — добавил он, — мой коллега доктор Брэдфорд мог бы объяснить это лучше, поскольку именно он занимался исследованиями.
Все взгляды обратились на меня.
Пожалуй, я выглядел немного нелепо. Внутри меня боролись гнев и паника. Оливер бросил меня в центр обсуждения, зная, что я не могу открыто оправдаться. Каждый взгляд казался мне острым, проникающим. Я поднялся, чтобы сказать хоть что-то.
— Наука — это постоянное исследование и вопросы, которые порой приводят к необычным выводам, — сказал я, пытаясь удержать голос ровным и решительным. — Однако любое открытие нуждается в тщательной проверке, прежде чем мы сможем сделать выводы.
Зал гудел, но никто не задал вопросов, и я сел. Оливер снова улыбнулся своей самонадеянной улыбкой, удовлетворённый произведённым эффектом.
После завершения выступления декан остановил меня у выхода:
— Мистер Брэдфорд, мы должны поговорить. Ваши исследования вызывают много вопросов.
Я кивнул, чувствуя, как петля на моей шее затягивается. Оливер добился своего: он поставил меня в центр подозрений, и я не мог защититься, не раскрыв правды.
Мы зашли в кабинет декана, я сел напротив мужчины, сохраняя невозмутимый вид, однако его тяжелый взгляд, казалось, давил на меня.
— Доктор Брэдфорд, — начал декан, сложив руки перед собой, — Скажите честно, используете ли вы в своей работе этические методы?
— Всегда, — спокойно ответил я, глядя прямо на него.
— Тогда как вы объясните представленные сегодня данные? Наши коллеги обеспокоены. Некоторые утверждают, что ваши методы могут быть... ну, скажем, не совсем человеческими.
Он подчеркнул слово «человеческими», и я понял, что это дело рук Оливера.
— Я верю, что смогу развеять эти сомнения. Моя работа основана на тщательной подготовке и годах экспериментов. Но я не могу контролировать интерпретацию моих данных другими.
Декан кивнул, но сомнение всё ещё читалось в его взгляде.
После беседы я покинул кабинет с кипящим гневом. Оливер зашёл слишком далеко. Его цель была ясна: разрушить меня, а заодно сделать меня заложником его манипуляций.
————————————————————————————————————————
Жизнь вновь начала рушиться. Казалось, боль прошлого уже высекла во мне глубокие шрамы, оставив меня равнодушным ко всему. Но я ошибался. Судьба, словно хищник, поджидала удобный момент, чтобы напомнить, что забвение — лишь иллюзия.
Чувство надвигающейся катастрофы не покидало меня. Люси, с её наивной улыбкой, её искренней привязанностью, была не только отражением тех, кого я уже потерял. Она была новым напоминанием о том, что боль — мой неизменный спутник. Я пытался отгородиться, спрятаться за стенами рациональности, но что-то, что происходило за пределами моего контроля, приближалось с ужасающей неизбежностью.
Я сидел в своём кабинете. Какая-то тяжесть висела в воздухе, словно страшное предчувствие таилось в моей голове. Всматривался в пустые страницы дневника, которые так и не смог заполнить. Вдруг раздался громкий стук в дверь. Я помедлил, но шум усилился, и кто-то яростно толкнул её, распахнув настежь.
На пороге стоял Оливер. Его лицо было искажено гневом, глаза горели безудержной яростью, а дыхание сбивалось, как у загнанного зверя.
— Ты! — прорычал он, шагнув в комнату. — Это всё ты!
— Что случилось? — я встал, невольно напрягаясь.
— Ты ещё спрашиваешь? Люси... Она... Она мертва!