Кристальная кровь и шрамы памяти
«А у кого нет крыльев, тот не должен витать над пропастью.
А тот, кто не верит в любовь, тот не должен искать спасения.
А я верю в огонь, я верю в костер, я верю в движение.
И если я упаду, я встану и пойду.
Вампиры не спят — это аксиома, не требующая доказательств для тех, кто прожил хотя бы век. Мы замираем в чутком анабиозе, где сознание остается натянутой струной, способной уловить падение пылинки на другом конце залы. Но в этот раз всё было иначе. После того как Хранители вырезали то, что составляло мою суть, я провалилась в тяжелый, липкий и беспробудный сон. Это была не медитация хищника, а капитуляция измученного тела, лишенного источника силы. Моё сознание просто выключилось, не выдержав веса пустоты за спиной.
В дверь стучали настойчиво, с тем раздражающим ритмом, который присущ людям, абсолютно уверенным в своем праве на чужое время. Этот звук ввинчивался в виски, вытягивая меня из серого марева небытия.
— Войдите… — проговорила я, едва узнавая собственный голос. Он казался сухим и ломким, как старый пергамент.
Я с огромным трудом перекатилась на край кровати. Мир на мгновение качнулся, угрожая обрушиться на меня потолком. Резкий спазм в груди заставил согнуться пополам, и я привычно сплюнула густую, темную кровь прямо на светлый ворс дорогого ковра. Пятно расплывалось, напоминая очертания какой-то хищной птицы, и в этом хаосе боли меня внезапно пронзило озарение.
Жан.
Мой названый брат, вечный алхимик и зануда. Я вспомнила, как он поддерживал хрупкую жизнедеятельность Ирины Витальевны. Он использовал «кристалл» — грязный уличный наркотик, — но превращал его в мощнейший эликсир регенерации, добавляя в раствор свою кровь. Как я раньше не додумалась? Это был единственный шанс заставить мои мертвые ткани ожить. Присев на край кровати, я на мгновение закрыла глаза, вспоминая наш смоленский дом, вечно ворчливого деда и доктора, который латал Ольгу после её очередных выходок. Я усмехнулась про себя — ирония судьбы забросила меня в Лос-Анджелес, но спасаться мне придется старыми методами «семьи».
Дверь открылась, и в комнату вошла мадам Маршалл. Она пахла стерильностью, дорогим мылом и легкой тревогой.
— Как ваше состояние, Илона? — поинтересовалась она вежливо, уже раскладывая инструменты для перевязки на мраморной столешнице.
— Да плевать на состояние, — я прервала её, в упор глядя на её холеное лицо. — Вам знаком препарат под названием «кристалл»?
Доктор замерла. Её пальцы, привыкшие к стерильным бинтам, дрогнули. Она явно не ожидала услышать название этого уличного яда от женщины, живущей в особняке Германа.
— Илона, это же наркотик? Я правильно понимаю? — она замялась, подбирая слова. — Если вы ищете что-то, что облегчит вашу боль, лучше взять опиум... Он неплохо заглушает, начнете испытывать эйфорию. Простите, просто раньше в медицине он часто использовался для...
— Я в курсе истории медицины, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Но обычная наркота меня не берет. Мой метаболизм переварит её и не заметит. Мне нужен именно «кристалл». При правильных пропорциях мои раны затянутся на глазах. Это не вопрос кайфа, доктор, это вопрос выживания.
— Это очень опасное средство! — обычно сдержанная Маршалл едва не сорвалась на крик. — Люди просто не выдерживают такой нагрузки! Нервная система буквально ломается, сгорает под таким допингом! Вы понимаете, что это чистая химия, не предназначенная для...
— Заканчивайте, — спокойно проговорила я, перебивая её истерику. — И скажите Герману достать препарат. Оставьте мне один шприц, если у вас есть. Прямо сейчас.
— Илона, но... Ваша смерть будет на моей ответственности, я не хочу в тюрьму.
Я посмотрела на неё с такой искренней скукой, что она невольно отшатнулась.
— Какая вы душная, боже мой. Я бы давно уже умерла, если бы меня было так легко убить. Просто сделайте, что я прошу, или я сама найду способ выйти на дилеров в этом городе. Поверьте, это Герману понравится еще меньше.
— Я передам Герману, — доктор быстро собрала свои вещи, — но это по сути контрабанда. Я участвовать в доставке и введении не буду. Это ваше личное безумие.
— Будто вы мне сильно нужны, — я поднялась, чувствуя, как под ребрами ворочается холодная ярость.
Накинув тяжелый шелковый халат глубокого винного цвета, я спустилась вниз. Герман пригласил меня на завтрак, и я решила не давать ему повода думать, что я всё еще прикована к постели.
Столовая встретила меня ароматом свежемолотого кофе и жареного хлеба. На столе стояли тосты, скрембл с зеленью и свежие ягоды. Я сглотнула. На удивление, еда не казалась такой противной, как в первые дни после «ампутации».
Видимо, тело, лишенное магии, начало искать энергию в самых примитивных вещах. Я села за стул и приступила к еде. Вкус был... обычным. Просто еда, ничего особенного, но она давала ту самую необходимую опору, чтобы не свалиться со стула прямо сейчас.
Герман не поднял на меня глаз. Он сидел в торце стола, безупречно одетый, и параллельно с завтраком работал за ноутбуком. Его пальцы мерно стучали по клавишам, лицо оставалось непроницаемым. Впрочем, его внимание мне было и не нужно — я сама была для себя центром вселенной.
В какой-то момент в кухню скользнула Маршалл. Она осторожно подошла к Герману и что-то шепнула ему на ухо. Я видела, как между его бровей появилась резкая, глубокая морщинка. Он на секунду замер, обдумывая услышанное, но затем едва заметно и одобрительно кивнул. Контрабанда для него была лишь очередной строчкой в списке дел.
Через час наркотик уже стоял у меня в комнате. Небольшой кейс, внутри которого на поролоне покоились ампулы и стерильный шприц. Я стояла одна перед окном, глядя на пальмы Лос-Анджелеса, и вспоминала, как Жан в своей подвальной лаборатории готовил это «лекарство», достойное Нобелевской премии по черной алхимии.
— Один к одному…
Я не стала медлить. Боль не покидала меня ни на секунду, она была как навязчивый шум в ушах. Задавать себе вопросы в духе «Почему раны не затянулись до сих пор?» казалось глупым — Хранители вырезали крылья вместе с моей естественной регенерацией.
Достав шприц из упаковки, я без малейшего колебания вонзила иглу в вену на предплечье. Даже не поморщилась — эта боль была привычной, понятной. Набрала полшприца собственной крови. Она была слишком темной, почти бордовой. Точка от иглы мгновенно испарилась — жалкие остатки сил еще пытались бороться. Затем я втянула в цилиндр наркотик.
Жидкости смешались, по шприцу пошло легкое шипение, реакция была бурной. Когда раствор успокоился, став густым и фиолетово-красным, я помедлила.
— Куда вкалывать?.. — задала себе тихий вопрос я.
Подойдя к зеркалу, я сбросила халат с плеч. Спина выглядела жутко. Я оттянула кожу и вколола раствор прямо в мышечную ткань рядом с открытыми ранами.
Я зашипела, обнажая клыки в зверином оскале. Боль была такой, будто мне в позвоночник залили расплавленный свинец. Минут пятнадцать ничего не происходило, кроме этой адской агонии.
А затем меня начало ломать. Голова закружилась, зрение плыло, комната превратилась в калейдоскоп из золота и белого мрамора. На свежих бинтах, которые наложила Маршалл, начали проступать алые пятна. Наркотик доставили не в единственном экземпляре, Герман всегда брал с запасом.
Я практически на ощупь подошла к тумбочке, перебирая ватными ногами. Всё по кругу: моя кровь, наркотик, укол. И снова. Тело выгибалось в судорогах, холодный пот заливал глаза. Я повторила процедуру еще раз, пока препарат не закончился.
Я скатилась по стене, находясь в предобморочном состоянии. Закрыла лицо ладонями, пытаясь просто дышать. Сколько я так просидела? Не знаю. Час, может, два. Но когда я открыла глаза, невыносимый пожар в спине утих. Осталась лишь тупая, изматывающая боль, которую можно было терпеть.
Я снова подошла к зеркалу. Руки дрожали, когда я развязывала пропитанные кровью бинты. Я надеялась увидеть чудо. И я его увидела. Крови, открытого мяса и торчащих костей больше не было. Но то, что осталось... Шрамы на всю спину никуда не делись. Это были не просто следы от порезов, а огромные, глубокие, впуклые рубцы, которые бороздили мою кожу от лопаток до поясницы. Они выглядели как застывшее эхо моей прошлой жизни.
Хуже всего была фантомная боль. Мой мозг, не привыкший к потере, всё еще посылал сигналы мышцам крыльев. Я физически чувствовала их тяжесть, чувствовала, как они должны раскрываться, разрезая воздух, но натыкалась на глухую стену неподвижной кожи. Это было как пытаться пошевелить пальцами на ампутированной руке.
Вечерний Лос-Анджелес встретил нас огнями и смогом. Герман вез меня в «The Tower» — место для тех, кто считает себя богами этого города. На мне было платье из тяжелого, матового черного шелка. Оно сидело как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб моей фигуры: высокую, налитую грудь, неприлично тонкую талию и крутые бедра. Платье было глухим, с высоким воротником, который скрывал начало тех самых рубцов на спине. Я выглядела безупречно — холодная, недоступная статуя из черного камня.
В ресторане было душно от запаха денег и фальши. За столом уже сидели коллеги Германа со своими женами. Эти женщины... я смотрела на них и поражалась: даже крысы в подвалах Смоленска превзошли бы их в уме. Те хотя бы обладали инстинктами, эти же щебетали о диетах и бриллиантах, абсолютно не чувствуя, что рядом с ними сидит хищник.
— *Oh, Ilona, you look so... exotic* (О, Илона, ты выглядишь так... экзотично), — пропела одна из них, миссис Бэнкс, на английском. — *German said you’re from Russia. Is it true that it’s always snowing there?* (Герман сказал, ты из России. Это правда, что там всегда идет снег?)
— *Only when the sky wants to hide the blood* (Только когда небо хочет спрятать кровь), — ответила я на безупречном английском, одарив её такой улыбкой, от которой она невольно поперхнулась вином.
Светская беседа текла вяло и предсказуемо. Я поддерживала диалог, мастерски скрывая то, как меня воротит от их тупости. Но через пару часов в глазах начало плыть. Регенерация, подстегнутая «кристаллом», требовала топлива. Голод ударил под дых, заставляя зрачки расшириться.
— *Excuse me* (Прошу прощения), — я вежливо извинилась, плавно вставая из-за стола. — *I need a moment to freshen up* (Мне нужно на минуту привести себя в порядок).
Я удалилась в сторону уборной, стараясь сохранять идеальную осанку, хотя спина горела огнем. Там, в прохладе мрамора и зеркал, я застала одну из официанток. Девушка поправляла челку перед зеркалом. Она даже не успела понять, что произошло.
Я оказалась за её спиной мгновенно. Зажала рот рукой, прижала к стене. Мои клыки вошли в её шею мягко, почти ласково. Я выпила немного — ровно столько, чтобы утолить этот безумный пожар внутри и вернуть ясность зрению. Когда я отстранилась, девушка медленно сползла по стене, находясь в блаженном трансе.
Я поправила платье, стерла невидимую каплю крови с уголка губ и взглянула в зеркало. Взгляд снова стал острым и холодным.
Вернувшись за стол, я застала ту же картину: Герман, невозмутимо обсуждающий логистические маршруты, и женщины, спорящие о качестве ботокса. Я села на свое место, взяла бокал с водой и посмотрела на них всех.
В голове всплыли строчки из песни «Пикника», которую так часто крутил Жан в Аниной старой машине:
*«Будто вечность застыла в зрачках...»*
Я усмехнулась. Моя вечность сейчас была сосредоточена в этих уродливых шрамах под шелком платья. У кого нет крыльев, тот не должен витать над пропастью. Но тот, кто твердо стоит на земле, имеет гораздо больше шансов перерезать глотку тому, кто всё еще верит в полет. Я была готова начать свою собственную игру. Без магии, без крыльев, но с такой яростью, которая могла бы сжечь этот город до основания.
Однако я не могла вернуться.
Ещё за завтраком Герман рассказал мне, что мою смерть инсценировали. Где-то на трассе была оставлена умершая девушка, которой лучшие хирурги сделали пластическую операцию, чтобы её лицо стало неотличимо от моего.
Я подумала, что мои так называемые родственники не настолько глупы, но, как оказалось, ошибалась.