Реквием по нерожденному пламени
Лос-Анджелес — это город, который никогда не спит, потому что он слишком боится собственных кошмаров. Для меня он стал местом самой долгой, самой тихой и самой изнурительной ссылки. Триста шестьдесят пять дней я провела в этом стеклянном склепе, который Герман называл виллой, а я — камерой с панорамным видом на Тихий океан.
Время здесь не шло — оно сочилось, как густая, липкая патока, забивая поры и лишая возможности дышать полной грудью. Здесь даже воздух казался искусственным, отфильтрованным через сотни дорогущих кондиционеров, лишенным запаха жизни, запаха смоленского тумана, сырой земли и старого дерева. В этом городе всё было слишком ярким, слишком правильным, слишком «новым». И я вписывалась в этот пейзаж как сломанный, обгоревший манекен, который по недоразумению выставили на витрину бутика в Беверли-Хиллз.
Каждое моё утро начиналось одинаково. Я просыпалась задолго до того, как солнце начинало припекать холмы Голливуда. В этот предрассветный час океан за огромным окном казался куском холодного, неподвижного свинцового полотна, а небо — выцветшим холстом, на котором еще не успели нарисовать радостный калифорнийский день. Я садилась на край огромной кровати, и холод шелковых простыней обжигал мою кожу. Это было почти единственное физическое ощущение, которое я себе позволяла — прикосновение ткани, напоминающее о том, что я всё еще обладаю плотью.
Я часами могла сидеть неподвижно, глядя на свои руки. Тонкие пальцы, лишенные привычных мозолей от рукояти пистолета, теперь были слишком белыми, слишком холеными. Герман настоял на том, чтобы ко мне приходили лучшие специалисты. Маникюрши, косметологи, массажисты... Они касались меня своими теплыми, увлажненными кремами руками, пытаясь «отполировать» меня, стереть следы драки, крови и пепла.
Они работали над фасадом, не подозревая, что фундамент давно превратился в труху. Но настоящая правда жила не в руках. Она жила в моей спине.
Я медленно поднималась и шла в ванную комнату, которая была больше моей старой квартиры в Смоленске. Каждое движение корпуса было маленьким, выверенным испытанием. Кристалл, который Герман купил за безумные деньги у каких-то теневых дельцов на черном рынке артефактов, сделал свою работу — он стянул края тех страшных, рваных разрывов, которые оставили на мне Хранители в ту проклятую ночь на трассе. Кожа затянулась, став пугающе гладкой и бледной. Но то, что получилось в итоге, нельзя было назвать исцелением. Это была лишь имитация целостности.
Я поворачивалась спиной к огромному зеркалу, залитому мягким, льстивым светом ламп, и замирала, задерживая дыхание.
Глубокие, рваные каньоны багрово-синюшных рубцов пролегли через все лопатки, уходя вниз, к самому позвоночнику. На месте, где когда-то крепились мои белоснежные крылья — те самые, которые я так любила, которые были моей сутью, моей связью с небом — теперь зияло уродство. Эти шрамы никогда не заживали внутри. Стоило мне неловко потянуться, сделать резкий вдох или просто неудачно лечь на бок, как рубцы натягивались, отзываясь острой, электрической болью. Эта боль прошивала всё тело до кончиков пальцев, напоминая: ты больше не ангел. Ты даже не птица.
Ты — калека, которую держат в золотой клетке из жалости и тщеславия.
Фантомные ощущения стали моими единственными верными спутниками в этой роскоши. Иногда по ночам, в вязком полусне, мне казалось, что я всё еще чувствую их вес. Я пыталась повести плечами, чтобы расправить перья, чтобы почувствовать, как утренний воздух сопротивляется их мощному размаху... и каждый раз я натыкалась на пустоту. Пронзительную, звенящую пустоту.
Я закрывала глаза, пытаясь уйти от боли в образы, которые еще не успели выцвесть. Перед глазами всплывал наш старый смоленский дом, пропитанный запахом дедовского травяного чая и книжной пыли.
Я видела Анну — она сосредоточенно расчесывала мои волосы, её движения были такими мягкими, что я почти засыпала под её руками.
Помню, как однажды Жан, ворча на свою вечную занятость, всё же потратил целую ночь, чтобы помочь мне разобраться с архивами по одному безнадежному делу, которое я вела в отделе. Он тогда принес мне много крови, хотя сам обещал её всей семье. А Женёк...
Женёк всегда был рядом со своим дурацким оптимизмом. Когда мне было паршиво после очередного выезда к Хранителям, он мог часами нести какую-то чепуху, лишь бы я улыбнулась.
Мы были семьей — странной, колючей, часто невыносимой, но живой. Я была их щитом, их опером, их «ангелом», а они были моей единственной реальностью. И та Илона, из воспоминаний, была по-настоящему счастлива, даже не зная об этом.
Внутри меня теперь было так же мертво, как и за моей спиной. В моей крови не было ни черного пламени, ни магической ярости. Там была только зола. Я была пуста, как выгоревший дотла лес, где больше никогда не зазвучит голос живого существа. Никакой силы. Никакой магии. Только шрамы и тишина.
Дни сливались в бесконечный, однообразный цикл. Завтрак с
Германом на террасе. Он читал свои финансовые отчеты, потягивая кофе, а я смотрела на колибри, которые суетились у цветов. Эти крошечные создания обладали тем, чего у меня больше не было — способностью замереть в воздухе. Герман пытался разговаривать со мной о политике, об искусстве, о новых инвестициях. Он вел себя так, будто я — нормальный человек, просто немного «не в себе» после тяжелой травмы.
— Тебе стоит выйти в свет, Илона, — говорил он, не поднимая глаз от планшета. — Сегодня вечером у Маркуса прием. Будут все. Тебе нужно новое платье.
— Я не хочу платье, Герман. Я не хочу «всех».
— Неблагодарность тебе не к лицу, — его голос всегда оставался ровным, сухим, как шелест новых долларовых купюр. — Я вытащил тебя из того ада.
Я дал тебе это все: лечение, деньги, этот дом. Ты должна соответствовать.
Я смотрела на него и видела не спасителя, а таксидермиста. Он набил меня ватой и поставил на полку, ожидая, что я буду радовать глаз его гостей.
Вечера были самыми трудными. Герман часто брал меня с собой на благотворительные ужины и закрытые вечеринки в Малибу. Я надевала платья с закрытой спиной, которые скрывали моё уродство, и натягивала на лицо маску вежливого безразличия. Я стояла среди холеных женщин и самоуверенных мужчин, слушая их пустую болтовню о диетах, акциях и яхтах. Они казались мне картонными декорациями. Иногда мне хотелось сорвать с себя шелк, повернуться к ним спиной и показать им свои шрамы. Чтобы они увидели настоящую жизнь — ту, которая пахнет паленой кожей и кровью. Чтобы их идеальный мир содрогнулся. Но я молчала. Я была слишком пуста даже для крика.
Герман считал, что он контролирует ситуацию. Он был уверен в своей неуязвимости и моей зависимости. Но он забыл, кто я такая. Я была опером. Я была хищником, которого учили замечать детали, когда все остальные смотрят на общую картину. И за этот год я собрала на Германа достаточно материала, чтобы уничтожить его трижды.
Я знала о его тайных счетах. Я знала о его схемах ухода от налогов. Но самое главное — я знала о его личной жизни, которую он прятал за фасадом идеального холостяка и бизнесмена. Каждую ночь, когда он думал, что я сплю под действием успокоительных, я работала. Мои пальцы летали по клавишам ноутбука, который я спрятала в нише под кроватью. Я вскрыла его облако.
Я видела видео. Герман и Алекс — его правая рука в корпорации. Их встречи были далеки от деловых. В этом не было ничего плохого для меня, но для его консервативных партнеров, для его империи, построенной на традиционном образе «старых денег», это было равносильно смертному приговору.
Я ждала момента. И этот момент настал, когда он в очередной раз принес мне телефон с видео из Смоленска. Тот самый взрыв. Тот самый Женёк.
— Твоё прошлое продолжает стучаться в мои двери, — произнес он, бросая телефон на стол. В его голосе сквозило отвращение. — Этот рыжий парень на видео... он ведь из твоих? Мне прислали это как предупреждение. Я не хочу, чтобы мой дом стал мишенью для русских разборок. Тебе пора решить, Илона. Или ты окончательно становишься частью моего мира, или ты исчезаешь.
Я посмотрела на зернистое изображение на экране. Женёк. Живой. Жан сделал его другим, но я узнала бы его даже в толпе из тысячи человек по одной лишь манере поджимать плечи. Дед играл в свою игру. Он имитировал гибель семьи, чтобы вывести их из-под удара Бориса и Хранителей. Это было приглашение. Или прощание.
— Ты прав, Герман, — тихо сказала я, поднимаясь с кресла. — Мне пора исчезнуть. Но не так, как ты себе это представляешь.
Я достала свой планшет и развернула его к нему.
— Что это? — он прищурился.
— Это твоя свобода, Гера. И моя цена за твою помощь.
Когда на экране замелькали кадры его свиданий с Алексом, Герман замер. Воздух в комнате словно похолодел. Я видела, как капля пота скатилась по его виску, нарушая безупречность его облика. Он не был злым человеком, он был просто трусом, запертым в своей репутации. Так же, как я была заперта в своих шрамах.
— Я хочу машину, чистые документы и достаточно денег, чтобы пересечь полмира, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — И я хочу, чтобы ты забыл, что я существую. Никаких следов. Никакого контроля. Ты даешь мне это, и я стираю эти файлы навсегда.
Он молчал долго. Его пальцы судорожно сжимали край стола. В этот момент он ненавидел меня больше, чем Хранители, которые лишили меня крыльев. Но он кивнул.
— Через два часа всё будет готово. Убирайся, — выплюнул он.
Я вернулась в свою комнату. Предстояло последнее действие. Обряд, который завершит моё превращение. Я подошла к зеркалу и взяла тяжелые стальные ножницы. Мои длинные волосы, которые Анна когда-то так бережно расчесывала, казались мне теперь сетью, которая удерживает меня в прошлом.
Я схватила первую прядь. *Чик.* Звук разрезаемой материи отозвался в моей пустой голове как выстрел. Тёмный локон упал на белый кафель.
Я не чувствовала жалости. С каждой прядью я становилась легче. Я стригла неровно, рвано, создавая острый, колючий силуэт. Когда я закончила, из зеркала на меня смотрела незнакомка. Беззащитная шея, острые скулы и глаза, в которых не осталось ничего, кроме серого пепла.
Я больше не была Илоной из Смоленска. Я была тенью, которая возвращается домой, чтобы спросить у деда: каково это — создать монстра и обнаружить, что в нём нет ничего, кроме пустоты?
Я зашла в свою спальню, где каждый предмет мебели, каждая безделушка на туалетном столике кричали о жизни, которая мне не принадлежала. Мой чемодан был невелик — я не собиралась забирать с собой осколки калифорнийской роскоши.
На дне потайного отделения лежал мой новый паспорт и документы, которые Герман подготовил с такой тщательностью, будто боялся, что малейшая ошибка вернет меня в его жизнь. Я провела пальцами по глянцевой обложке. Новое имя. Новое лицо. Новая судьба, написанная чужими чернилами. Но рядом с ними лежал предмет, который не вписывался в стерильный мир виллы.
Мой меч.
Он был почти точной копией того, с которым я когда-то вступала в свои первые бои. Тяжелый, сбалансированный, с холодной сталью, которая, казалось, помнила тепло моей ладони. Я вытащила его из ножен на несколько дюймов, и по комнате скользнул острый блик. В этом металле отразились не только лампы спальни, но и воспоминания, которые я так долго пыталась похоронить.
Я вспомнила того мужчину. Это было три века назад, в пыли и грохоте сражения, имя которого стерлось из истории, но его лицо осталось в моей памяти навсегда. Я тогда была молода, полна дерзости и той самой «ангельской» уверенности в своей непобедимости. Я знала, что я сильнее людей в десятки раз. Я была быстрее, зорче, смертоноснее любого смертного. Но он... он не проиграл мне. Мы кружили в смертельном танце, и каждый мой выпад натыкался на его сталь. Его движения были лишены сверхъестественной скорости, но в них была какая-то запредельная, человеческая воля и точность, которую я не могла постичь.
Я тогда не понимала, почему он не упал к моим ногам в первые же секунды. Как простой человек мог противостоять существу, рожденному для полета и войны? Сейчас, глядя на свое отражение в стали меча, я, кажется, начала догадываться. Сила не всегда в мышцах или магии. Сила в том, ради чего ты держишь этот меч. У него была земля за спиной и правда, в которую он верил. А что было у меня тогда, кроме дедовских приказов? И что у меня есть сейчас?
Я убрала меч в чехол. Мои пальцы наткнулись на пачку сигарет, затерявшуюся в кармане дорожной сумки. Странно. В Лос-Анджелесе я почти не курила. Здесь воздух был слишком чистым, слишком пропитанным ароматами жасмина и океанского бриза, чтобы осквернять его горьким дымом. Сигареты казались здесь чем-то вульгарным, пережитком прошлого.
Но сейчас мне до дрожи, до ломоты в костях захотелось курить. Я вытащила одну, чиркнула зажигалкой и сделала глубокую затяжку. Едкий, дешевый дым наполнил легкие, и на мгновение мне показалось, что я снова в Смоленске, на крыльце нашего дома, где туман липнет к коже, а за углом слышится ворчание деда. Сигарета за сигаретой. Я курила одну за другой, глядя, как пепел падает на дорогой ворсистый ковер, оставляя черные подпалины. Мне было плевать. Я возвращала себе свои привычки, свою горечь, свою настоящую, не припудренную Лос-Анджелесом суть.
Дым окутывал меня коконом, отделяя от этой стеклянной реальности.
Прошло ровно два часа. Ровно столько, сколько нужно, чтобы сжечь мосты.
Я спустилась в холл. Герман стоял у панорамного окна, глядя на огни ночного города. Он выглядел как человек, который только что выиграл крупную сделку, но в глубине души знал, что цена была слишком высока. Черный внедорожник уже ждал у входа, его фары разрезали темноту подъездной дорожки.
Внезапно во мне проснулся голод. Не тот привычный, приглушенный суррогатами и диетами Германа, а настоящий, первобытный, вампирский зуд. Мои десны заныли, а в горле стало сухо и жарко. Я знала, что Герман ведет исключительно правильный образ жизни: био-хакинг, лучшие врачи, очищенная диета. Его кровь должна была быть идеальной.
Я подошла к нему почти бесшумно. Он вздрогнул, когда я оказалась рядом.
— Всё готово, Илона. Ключи в машине, — сказал он, стараясь не смотреть на меня.
— Я пришла попрощаться, Гера, — прошептала я.
Я сделала вид, что хочу обнять его на прощание, и прежде чем он успел отстраниться, я вцепилась в его шею. Это было молниеносно. Его тело обмякло в моих руках от шока.
Кровь... о, она была именно такой, какой я её представляла. Приторно-сладкой, перенасыщенной витаминами и дорогими добавками, лишенной той живой, дикой остроты, которую дает адреналин и настоящие чувства. Она была искусственной, как и всё в этом доме. Приторная. Почти тошнотворная. Но мне было плевать на вкус. Мне нужна была его энергия, чтобы доехать до границы.
Я выпила совсем немного — ровно столько, чтобы утолить первый голод и почувствовать, как по жилам разливается тяжелое, вязкое тепло. Герман едва дышал, его лицо стало бледным, как мрамор колонн в его холле. Я отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони.
— Считай это моим последним гонораром за роль твоей «спасенной», — бросила я ему, глядя, как он сползает по стене.
В его глазах застыл ужас, но я уже не видела его. Я развернулась и вышла в ночь.
Внедорожник встретил меня запахом новой кожи и холодным металлом руля. Я бросила сумку на соседнее сиденье, проверила меч и вдавила педаль в пол. Машина сорвалась с места, унося меня прочь от холмов Голливуда, от фальшивых улыбок и стеклянных домов.
Впереди была только дорога. Пять тысяч миль до Смоленска. Пять тысяч миль, чтобы окончательно забыть Лос-Анджелес и вспомнить, кто я такая на самом деле. Сигаретный дым снова заполнил салон, смешиваясь с запахом приторной крови Германа на моих губах. Я ехала домой. В Смоленск, который мы веками отстаивали, который мы спасли, землякам которого помогали. В город, в котором я родилась, выросла, где меня пытались сжечь, где я встретила первую любовь, где я умерла и где я снова родилась.
Я больше не чувствовала себя калекой. Я чувствовала себя мечом, который затачивали целый год, и теперь этот меч был готов к своему последнему удару. Путь на восток начался.