Стеклянная клетка и аромат стали
Лос-Анджелес встретил нас не ласковым калифорнийским солнцем, а душным, липким маревом, которое просачивалось даже сквозь тонированные бронированные стекла лимузина. Особняк Германа возвышался на самом краю обрыва в Малибу — колоссальное сооружение из белого бетона, холодной стали и бесстыдно огромных панорамных окон. Это был архитектурный триумф одиночества, памятник человеку, который настолько богат, что может позволить себе не видеть никого, кроме собственного отражения в зеркальном полированном мраморе.
Внутри царил ледниковый покой.
Кондиционеры работали на полную мощь, вытравливая из комнат любой намек на жизнь, заменяя естественный воздух стерильным, сухим потоком. Стерильность здесь была возведена в абсолют: ни единой пылинки на консолях из темного дерева, ни одной лишней детали в интерьере. Всё было выверено до миллиметра, как в операционной.
Меня поселили на втором этаже.
Комната была огромной, лишенной уюта, с видом на безбрежный Тихий океан, который сейчас казался мне серой, колышущейся массой ртути. Белоснежная кровать в центре зала выглядела как жертвенный алтарь. Я опустилась на её край, чувствуя, как шелк покрывала холодит пальцы. Бинты на моей спине давно намокли — смесь сукровицы, антисептика и старой смоленской крови превратила их в жесткий панцирь. При каждом вдохе этот панцирь впивался в разорванную плоть, напоминая о том, что я больше не принадлежу небу. Боль под лопатками больше не была острой; она стала густой, пульсирующей, как удары тяжелого молота по наковальне.
Дверь тихо, почти бесшумно скользнула в сторону. В комнату вошла врач — высокая, до тошноты ухоженная женщина в безупречном белом халате, от которой пахло дорогим мылом и латексом. Её звали доктор Маршалл. Она явно привыкла латать богатых бездельников после неудачных подтяжек лица или передозировок кокаином, но когда она подошла ко мне со спины и начала аккуратно разрезать повязки хирургическими ножницами, её профессиональная маска дала трещину.
Холодный металл коснулся моей воспаленной кожи, и я невольно вздрогнула, издав короткий, похожий
на змеиное шипение звук.
— Stay still, please, — прошептала она, но я почувствовала, как дрогнули её пальцы. (Пожалуйста, не двигайтесь).
Когда последний слой марли отошел от кожи с влажным, липким хлюпаньем, обнажив две рваные, глубокие каверны там, где раньше крепились мои крылья — белые и красные, — в комнате повисла такая тяжелая тишина, что её, казалось, можно было резать ножом. Инструменты в руках доктора
Маршалл звякнули о металлический лоток. Я видела в отражении панорамного окна, как её лицо, густо припудренное дорогой косметикой, медленно приобретает землистый оттенок.
— Oh my God... it’s... it’s impossible, — её голос сорвался на испуганный шепот, полный почти суеверного ужаса. (Боже мой... это... это невозможно). — Nobody should have survived this. You should have died from blood loss within minutes. And the infection... there’s no way you haven't gone into septic shock. (Никто не должен был выжить после такого. Вы должны были умереть от потери крови за считанные минуты. А инфекция... вы просто не могли не впасть в септический шок).
Она лихорадочно поправила перчатки, её дыхание стало частым, прерывистым. Она смотрела на мои раны так, будто видела перед собой ожившую городскую легенду или монстра из кошмаров. Для неё это были жуткие увечья, нанесенные каким-то безумным садистом, но я-то знала: она видит дыру в мироздании там, где когда-то была моя суть.
— I've seen gunshot wounds, shrapnel... but this? It’s like something was torn out from your very soul, — продолжала она бормотать, обрабатывая края антисептиком. Руки её ходили ходуном. (Я видела огнестрельные ранения, осколки... но это? Это словно что-то вырвали прямо из вашей души). — The muscle tissue is destroyed. We need to stitch this immediately, although I doubt it will ever truly heal. (Мышечная ткань разрушена. Нужно немедленно наложить швы, хотя я сомневаюсь, что это когда-нибудь заживет по-настоящему).
Я медленно, с трудом повернула голову, глядя на неё через плечо. Мой взгляд, тяжелый, бездонный и абсолютно холодный, заставил женщину замереть на месте.
— Don't worry, doctor, — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы на старом кладбище. — I am more resilient than I look. They will heal. In any case, they will. Just do your job. (Не беспокойтесь, доктор. Я крепче, чем кажусь. Они затянутся. В любом случае, затянутся. Просто делайте свою работу).
Швы накладывали бесконечно долго.
Каждый прокол иглы отдавался в моем мозгу вспышкой ослепительного белого света. Я не кричала. Я вгрызалась в собственную губу, чувствуя вкус своей крови, и смотрела на то, как солнце медленно, нехотя тонет в Тихом океане. Для доктора Маршалл я была медицинским парадоксом, живым трупом, который отказывался остывать и подчиняться законам биологии. Она закончила работу в полном молчании, заклеила раны пластырями и, собрав инструменты с такой поспешностью, будто боялась, что я наброшусь на неё, почти выбежала из комнаты.
Я осталась одна. Спина превратилась в монолитную, пылающую плиту боли. Я не могла даже слегка наклониться, сидела идеально прямо, как древнее изваяние, брошенное в современном интерьере.
Когда за окном окончательно воцарилась калифорнийская ночь, в дверь коротко постучали. В комнату вошел Герман. На нем был новый, безупречный костюм, ни одной лишней складки, ни единого изъяна — идеальный фасад для человека без сердца. Он бросил на кровать тонкую коробку с последним айфоном и кожаную папку с гербом.
— Твои новые документы, Илона. Паспорт, виза, счета, страховки — всё, что нужно, чтобы ты перестала существовать для Смоленска и начала жизнь здесь, — он говорил сухо, деловито, даже не глядя мне в глаза. — Я решил оставить тебе твое имя. Оно звучит экзотично. Русская аристократка с налетом драмы — это добавит пикантности нашей легенде.
Я медленно, преодолевая сопротивление мышц спины, потянулась к тумбочке, где лежала пачка сигарет. Пальцы дрожали, но я заставила себя сделать это движение плавно. Щелчок зажигалки — и в комнате поплыл аромат дорогого табака, смешиваясь с запахом медикаментов.
— Оставь мне моё имя, Герман, — я выпустила дым, глядя сквозь него на этого человека. — Это единственное, что у меня не смогли вырезать. Всё остальное осталось там, в подвале, под ножом тех, кого я называла семьей.
Герман прошелся по комнате, его шаги по мягкому ковру были абсолютно бесшумными. Он остановился у рояля в углу. Инструмент стоил целое состояние — лакированный черный монстр, который выглядел так, будто на нем никогда не играли. Просто дорогая мебель для создания образа интеллектуала.
— Врач в полном ауте, — он обернулся ко мне, скрестив руки на груди. — Сказала, что ты — медицинская аномалия. И что ты держишься так, будто тебе просто оцарапали коленку. Редкое самообладание. Кстати, завтра у нас званый ужин с моими партнерами по бизнесу. Люди они жесткие, ценят либо статус, либо исключительный ум. Жены большинства моих коллег — это красивые, молчаливые аксессуары. Глупые пустышки, которые умеют только выбирать туфли и улыбаться в камеры.
Он усмехнулся, и в этой усмешке проскользнуло то самое ледяное превосходство, которое заставляет кровь закипать.
— Глядя на то, в каком виде я подобрал тебя на ночной трассе в Смоленске... я ставлю на то, что ты из первой категории. Ослепительно красивая обертка, но внутри — пустота, заполненная болью и транквилизаторами. Я сомневаюсь, что ты сможешь поддержать диалог сложнее, чем обсуждение меню. Надеюсь, ты хотя бы понимаешь английский? Или мне стоит нанять тебе переводчика, чтобы ты не хлопала глазами, когда к тебе обратятся?
Я глубоко затянулась, чувствуя, как никотин на долю секунды притупляет адское жжение под лопатками. Я подняла на него взгляд, полный такой древней усталости и яда, что он невольно отступил на полшага.
— I find your assumptions rather tedious, Herman, — произнесла я на безупречном оксфордском английском, выговаривая каждое слово с аристократической ленцой. (Я нахожу ваши предположения довольно утомительными, Герман).
— Prejudices are the refuge of a limited mind. You judge a book by its cover, not even bothering to open the first page. It's quite pathetic, actually. (Предрассудки — убежище ограниченного ума. Вы судите о книге по обложке, даже не потрудившись открыть первую страницу. Это довольно жалко, на самом деле).
Герман замер. Его брови медленно поползли вверх. Но я только начала свою игру.
— Et si vous préférez, nous pouvons continuer en français, — добавила я с мягким, текучим парижским прононсом, глядя ему прямо в зрачки. — C'est une langue beaucoup plus nuancée pour discuter de l'arrogance et de la bêtise humaine. Vous ne trouvez pas? (И если предпочитаете, мы можем продолжить на французском. Это язык гораздо более нюансированный для обсуждения человеческого высокомерия и глупости. Не находите?)
Я сделала паузу, наслаждаясь тишиной, которая воцарилась в комнате.
— Не считая русского, я знаю три языка, Герман. Английский, французский и старославянский. Последний мне пришлось выучить по жесткому требованию моей матери — она была фанатично предана корням и заставляла меня зубрить мертвые наречия годами. Как видишь, в жизни пригождается даже то, что ненавидишь.
Я медленно поднялась с кровати, чувствуя, как швы впиваются в мясо, но не позволяя ни единому мускулу на лице дрогнуть. Я подошла к роялю и провела кончиками пальцев по холодным клавишам.
— Что касается твоего вывода о «пустышках»... Я дипломированный учитель литературы. Я актриса, которая провела на сцене достаточно времени, чтобы сыграть роль твоей идеальной спутницы так, что никто не заподозрит фальши. Я училась на модельера и знаю толк в крое ткани лучше, чем твой личный портной. Я знаток этикета и могу поддержать беседу на любую тему — от классической поэзии Бодлера до квантовой физики.
Я с силой нажала на одну из клавиш — низкое, гулкое «соль» отозвалось в пустой комнате стоном.
— Я играю на гитаре: классика, бас, электро. Гитара — это моя страсть, это то, что связывало меня с небом. А этот ящик? — я кивнула на рояль. — Я умею играть и на нем, но в пианино я не нахожу ничего интересного. В нем слишком много математики, слишком много предсказуемости. В нем нет той первобытной боли, которая есть в струнах гитары. Оно сухое, как и ты, Герман. Так что оставь свои лекции об интеллекте для тех, кто не умеет за себя постоять.
Герман молчал. Его взгляд из пренебрежительного превратился в изучающий, почти хищный. В нем вспыхнул азарт коллекционера, обнаружившего в куче хлама бесценный артефакт.
— Учитель литературы... — повторил он тише. — Старославянский. Французский. Модельер. Кажется, я действительно совершил самую выгодную сделку в своей жизни. Ты — шкатулка с тройным дном, Илона.
Он вытащил из кармана золотую банковскую карту и положил её на лакированную крышку рояля.
— Здесь нет лимита. Завтра с утра за тобой заедет охрана. Поедешь в торговый центр на Родео-Драйв. Мне нужно, чтобы к завтрашнему ужину ты выглядела вызывающе дорого. Вечернее платье — в первую очередь. Купи всё, что посчитаешь нужным: одежду, обувь, косметику. Я ценю инвестиции в интеллект, если он упакован в достойную обертку.
— Я куплю то, что захочу, Герман. И не надейся, что это обойдется тебе дешево, — я забрала карту, даже не глядя на неё.
*************************************
На следующее утро за мной прибыли двое. Это были классические «гориллы» в черных костюмах, которые в ЛА смотрятся так же нелепо, как белые медведи в пустыне. От них за версту веяло армейским прошлым и абсолютной уверенностью в собственной безнаказанности. Они смотрели на меня с ленивым любопытством, как на очередную девицу, которую босс купил для коллекции.
Мы приехали в элитный торговый центр Беверли-Хиллз. Я шла впереди, чувствуя, как каждый шаг отдается вспышкой боли в спине. Швы стягивали кожу, заставляя меня держать королевскую осанку, но внутри я буквально рассыпалась на части. Охрана следовала за мной тенью. Они были уверены, что я — коренная американка, очередная «моделька», не понимающая ни слова по-русски.
— Глянь на неё, — пробасил один из них на чистом русском, когда мы зашли в зеркальный лифт. — Хрупкая такая, бледная. Будто её в склепе держали. Поди, очередная инстаграмная кукла шефа, только из тех, что подороже.
— Да ладно тебе, — лениво отозвался второй, поправляя наушник. — Видал, как она смотрит? Взгляд холодный, как у змеи. И лицо... красивое, конечно, но какое-то неживое. Небось, накачана таблетками под завязку, чтобы не вякала. Шеф таких любит — молчаливых и удобных. Английская роза, блин. Жаль, по-нашему ни бельмеса не понимает, я бы ей пару ласковых шепнул прямо на ушко.
Я смотрела на свое отражение в зеркальной стене. Бледное лицо, темные круги под глазами, которые не скрыл даже грим. Внутри меня клокотал злой, горький смех. Бедные мальчики. Они и понятия не имели, что эта «английская роза» родилась в Смоленске еще до того, как их деды научились завязывать шнурки.
— I hope your "sweet nothings" are more original than your taste in suits, — произнесла я ледяным тоном, когда двери лифта открылись. (Надеюсь, твои «ласковые слова» оригинальнее, чем твой вкус в костюмах).
Я медленно развернулась к ним и одарила их такой улыбкой, от которой у обоих на лбу выступила испарина.
— И да, — добавила я уже на русском, понизив голос до вкрадчивого шепота, от которого у них
зашевелились волосы на затылке. —
В Смоленске таких, как вы, я использовала вместо пепельниц. Так что закройте свои рты и просто несите мои покупки. Если я услышу еще хоть слово о своем лице или своих умственных способностях,
Герман узнает о вашей профнепригодности раньше, чем вы успеете дойти до машины. Понятно?
Охранники застыли, как соляные столбы. Тот, что покрупнее, густо покраснел, а второй начал судорожно поправлять галстук, не зная, куда деть глаза.
Я вошла в бутик элитной одежды, чувствуя, как страх охраны следует за мной по пятам. Мне нужно было платье. Платье, которое станет моими новыми доспехами. Я выбирала долго, придирчиво, заставляя консультантов бегать вокруг меня на цыпочках. Чёрный шелк, глубокий вырез на груди, подчеркивающий бледность кожи, но абсолютно закрытая спина с хитрым плетением из кружева, скрывающим бинты и швы.
Когда я вышла из примерочной, даже охрана забыла, как дышать. Я смотрела в зеркало и видела не жертву, не изгнанницу. Я видела воительницу, которая потеряла свои крылья, но обрела стальной стержень внутри.
— А теперь, — я обратилась к охранникам, которые всё еще переваривали мой «русский» выход.
— Отвезите меня туда, где продают качественное холодное оружие. Я знаю, что вы знаете, где здесь найти хороший клинок. Такие, как вы, всегда в курсе.
Они замялись, переглядываясь.
— Мэм... Илона... Мистер Герман приказал только магазины одежды и украшений... Оружие — это...
— Оружие — это аксессуар к моему характеру, — отрезала я. — Либо вы везете меня сейчас, либо я звоню Герману и говорю, что вы хамите мне на русском языке.
Через двадцать минут мы были в «The Iron Rose». Это было скрытое место для ценителей. Там, в полумраке, среди аромата оружейного масла, я увидела ЕГО. Меч. Двуручный, с рукоятью из черного дерева и клинком из дамасской стали, который блестел так холодно, что казался куском замерзшей воды. Когда-то, пару веков назад, у меня был похожий. Вес стали в руке отозвался во всем моем теле знакомой, первобытной дрожью. Моя семья знала: Илона рождена воином, а не декорацией. Я купила его, не раздумывая.
Когда мы подъехали к особняку, небо над Малибу окончательно почернело, и начался редкий, колючий дождь. Машина плавно затормозила у входа. Боль в спине стала невыносимой, пульсирующей в такт ударам сердца. Жажда, которую я подавляла весь день, вспыхнула с чудовищной силой.
— Ты, — я кивнула первому охраннику, тому, что хотел «шептать ласковые слова». — И ты. Сюда.
В салоне бронированного внедорожника воцарилась гробовая тишина. Я не собиралась играть в кошки-мышки. Клыки прорезались с сухим, отчетливым щелчком. Прежде чем они успели вскрикнуть, я впилась в шею первого, а затем, оттолкнув его, в шею второго.
Горячая, сладкая жидкость хлынула мне в горло, возвращая ясность мыслей и на время усыпляя адскую боль в спине. Я выпила по литру у каждого — ровно столько, чтобы они не подохли, но чувствовали себя так, будто их переехал каток.
Я вышла из машины, оставив их полуобморочными на кожаных сиденьях. Сама забрала все пакеты и тяжелый ящик с мечом. Охрана была лишь расходным материалом. Герман — лишь средством достижения цели.
Я направилась к дому, чеканя каждый шаг по мокрому бетону. Внутри меня закипала буря, которой скоро станет слишком тесно в стенах этого стеклянного дворца. Смоленск был далеко, но его тени уже начали прорастать здесь, в калифорнийской почве.
От автора:
Я как никто другой понимаю, что После таких неожиданных поворотов событий легко потерять интерес к истории. Но я уверяю вас, что впереди ещё много увлекательных моментов, захватывающих действий и невероятных встреч. Не пропустите финал!
Я с нетерпением жду ваших комментариев. Пожалуйста, делитесь своим мнением и пожеланиями о том, что вы хотели бы увидеть в следующих главах. Я обязательно учту все ваши идеи.
С любовью, Agata_Ksewwwx ❤️