Билет в один конец
Я открыла глаза. Глухое, ватное беспамятство медленно отступало, уступая место реальности. Потолок был знакомым — старая, чуть потрескавшаяся лепка моей комнаты. Я лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла лавандой и моим собственным страхом.
Снизу, из кухни, доносились приглушенные голоса. Они спорили. Громче всех, как всегда, шипела Анна, ей вторил тихий, оправдывающийся голос Жана. Деда слышно не было, но я чувствовала его присутствие — тяжелое, давящее, как гранитная плита.
Я попыталась пошевелиться, и мир тут же взорвался сверхновой. Боль не просто пришла — она обрушилась на меня, концентрируясь там, где раньше были крылья. Казалось, под лопатками всё еще ворочаются раскаленные угли, впиваясь в обрубки нервов. Боль была такой острой, такой физиологичной, что я почувствовала вкус металла во рту. Каждый вздох давался с боем, причиняя новую вспышку.
Мой взгляд, затуманенный слезами и транквилизаторами, скользнул по стене. Там, на старом креплении, висела моя гитара. Моя верная спутница, хранительница всех моих секретов и песен, которые я так и не спела. Я смотрела на неё, и мне казалось, что струны шепчут мне о небе, о ветре, о свободе, которую у меня отобрали.
Превозмогая адскую муку, я с трудом сползла с мягкой, предательски уютной кровати. Каждый шаг был победой над обмороком. Гнулась, кривилась, но шла. Мои пальцы, бледные и дрожащие, коснулись грифы. Я сняла гитару со стены, стараясь не смотреть на бинты в зеркале. Чистые, белые, они туго стягивали спину, очерчивая две уродливые, пустые впадины там, где раньше было моё небо.
Я села на пол, прислонившись спиной к комоду, и положила гитару на колени. Снизу голоса стихли. Они услышали. Услышали этот тихий, неуверенный перебор струн, который я начала.
Первый аккорд прозвучал глухо и надтреснуто, как мой собственный голос. Я перебирала струны, не зная, что играю. Это была не песня, а крик. Крик души, лишенной крыльев, крик сердца, разбитого предательством.
В коридоре послышались осторожные шаги. Тихие, шаркающие. Дверь приоткрылась, и в комнату вошел Святослав Вернидубович. За ним, в дверном проеме, застыли Анна и Жан. Они стояли, не смея пошевелиться, слушая этот безмолвный плач моей гитары.
Дед был сутулым, постаревшим на добрую сотню лет. В руках он сжимал чашку с темной, густой жидкостью.
— Илонка... — его голос сорвался. — На, попей. Тебе силы нужны...
Я посмотрела на жидкость. Густая, темная, она раньше была для меня жизнью. Теперь она казалась мне ядом, пропитанным их ложью. Я не произнесла ни слова. Лишь медленно, превозмогая боль под лопатками, протянула руку и резким движением опрокинула чашку.
Алая лужа медленно растеклась по светлому ковру. Святослав вздрогнун, его лицо исказилось от боли, но он не проронил ни звука. Сзади него ахнула Анна.
Я поднялась. Каждый шаг был местью. Я подошла к комоду, стараясь не смотреть на бинты в зеркале. Мои пальцы нащупали пачку сигарет «Kent» и зажигалку.
Я подошла к двери. Семья расступилась, пропуская меня. Я даже не взглянула на них. Мой взгляд был устремлен в темноту за дверью. Превозмогая новую вспышку боли под лопатками, я кинула через плечо:
— Сплошной компромисс.
Я вышла на улицу, глубокая ночь. Куда? Я сама не знала. Просто вперед. По трассе. Дождь моментально промочил тонкую футболку, но я не чувствовала холода. Только пустоту.
И боль. Она была такой сильной, что хотелось упасть на колени, взвыть, разорвать эту чертову бинтовую повязку и умереть. Но я шла. Гнулась, кривилась, но шла. Каждый шаг был местью. Каждый вдох — обещанием.
Дождь смывал слезы, которые я не пролила. А за спиной, там, где раньше было небо, теперь была лишь пустота. Жуткая, неестественная пустота, которая болела и звала к мести.
Асфальт под ногами блестел от дождя, отражая редкие огни фонарей. Каждый шаг отдавался в спине ударом тяжелого молота. Бинты под курткой намокли и стали тяжелыми, стягивая раны, которые упорно отказывались затягиваться.
Внезапно сзади вспыхнули сине-красные маячки. Патрульная машина плавно притормозила у обочины, разрезая светом фар ночную мглу. Окно опустилось, и на меня уставился молодой лейтенант.
— Девушка, с вами всё в порядке? Ночь, дождь, вы одна на трассе... И вид у вас, мягко говоря, болезненный.
Я замерла, чувствуя, как по позвоночнику стекает холодная струйка — то ли дождь, то ли кровь. Боль была такой, что хотелось рухнуть прямо под колеса, но я заставила губы растянуться в безупречной, слегка дерзкой улыбке.
— Ой, да всё супер! — я прищурилась, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы тут видео для Тик-Тока снимаем. Экстремальный контент, понимаете? Драма, эстетика, всё такое.
Полицейский недоверчиво оглядел пустую обочину.
— И где же ваша съемочная группа?
— Оператор? — я беззаботно махнула рукой в сторону кустов. — Отошел по нужде. Технический перерыв, знаете ли. Сейчас вернется и продолжим «страдать» на камеру.
Лейтенант еще пару секунд всматривался в мое бледное лицо, но, видимо, решил не связываться с «ненормальными блогерами».
— Ладно. Не задерживайтесь, простудитесь.
Машина тронулась, обдав меня брызгами. Улыбка мгновенно сползла с моего лица, сменившись гримасой боли. Я согнулась пополам, хватаясь за холодный металл дорожного ограждения. Хотелось взвыть, разорвать эту ночь криком, но сил не было даже на стон.
Спустя минуту рядом остановился другой автомобиль. Глухой рокот мотора и идеальные линии черного Bentley Continental GT. Стекло опустилось бесшумно. За рулем сидел мужчина — безупречный костюм, холодный взгляд и аура человека, который не привык тратить время на светские беседы.
— Садись, — коротко бросил он.
Я подняла голову, глядя на него сквозь пелену дождя.
— С чего бы это?
— У тебя на спине кровь проступает через куртку, а в глазах столько яда, что хватит отравить весь город. Мне нужен фиктивный брак. Срочно. Для дела. Ты выглядишь как человек, которому больше нечего терять. Идеальный вариант.
Я усмехнелась, чувствуя, как сознание начинает меркнуть.
— Фиктивный брак? Смерть мне больше к лицу... Идет.
До гостиницы я не доехать в сознании. Тьма накрыла меня где-то на середине пути.
Когда я открыла глаза, в комнате стояла стерильная тишина. На прикроватном столике горела лампа, а рядом, на вешалке, висела новая, безупречно чистая одежда: шелковая блузка, черные брюки и кашемировое пальто. Никаких следов крови. Никаких воспоминаний о подвале.
Через несколько часов мы уже ехали в аэропорт — впереди был Лос-Анджелес.
Когда такси, везущее нас в аэропорт, проезжало мимо стелы на выезде из города, я резко выдохнула:
— Остановите. На минуту.
Герман кивнул водителю. Я вышла под дождь. Запах мокрой хвои, туман над Днепром... этот чертов Смоленск, который я так любила и который меня предал. Я ведь клялась когда-то, что никогда не уеду отсюда. Клялась, что мы — часть этой земли.
Слезы обожгли щеки — злые, полные невыносимой обиды. Я плакала в голос всего несколько секунд, глядя на родные холмы. А потом резко вытерла лицо рукавом дорогого пальто. Жалость к себе — это тоже компромисс.
Я вернулась в машину, захлопнула дверь и посмотрела на Германа.
— Едем. Мне здесь больше нечего делать.
Мы поднялись на борт частного джета. Салон блистал роскошью: белая кожа, хрусталь, запах дорогого парфюма и новой техники. Герман сразу прошел вглубь, к рабочему столу, и погрузился в бумаги, словно меня не существовало.
Самолет начал разбег. Боль под бинтами стала невыносимой, пульсирующей. Жажда, которую я пыталась игнорировать последние дни, вспыхнула с новой силой, застилая глаза алой пеленой. Мне нужна была кровь. Свежая. Много.
К моему креслу подошла стюардесса — молодая, безупречно красивая девушка в строгой униформе. В руках она держала поднос с бокалом шампанского.
— Желаете что-нибудь? — проговорила она с заученной улыбкой, но в её глазах я прочитала дикий, животный страх. Она знала, кто её хозяин, и боялась даже дышать в его присутствии.
Я посмотрела на её тонкую шею, на пульсирующую вену. Улыбка на моем лице стала хищной.
— Да, — выдохнула я, поднимаясь. Голос мой прозвучал на октаву ниже.
— Мне нужно отойти. Поможете мне?
Я взяла девушку за руку. Её пальцы были ледяными. Я повела её в хвостовую часть самолета, в небольшую, изолированную туалетную комнату.
— Что вам... — начала было стюардесса, но я не дала ей договорить.
Я захлопнула дверь и одним движением прижала её к стене. Клыки прорезались мгновенно, с тихим, сухим щелчком. Я вцепилась в её шею. Горячая, сладкая жидкость хлынула мне в горло. Я пила жадно, захлебываясь, чувствуя, как сила возвращается в мое изломанное тело.
Я пила её до последней капли. Тело стюардессы обмякло в моих руках, превращаясь в пустую оболочку. Я аккуратно опустила её на пол.
Я вышла из туалетной комнаты, вытирая рот тыльной стороной ладони. Бинты под блузкой больше не казались такими тяжелыми.
Герман даже не поднял головы от бумаг. Весь экипаж — пилоты, второй бортпроводник — замерли на своих местах, стараясь не смотреть в мою сторону. Они всё видели. Они всё поняли. Но страх перед Германом был сильнее, чем ужас от увиденного.
Я вернулась в свое кресло и посмотрела в иллюминатор. Смоленск остался далеко позади. Огни города превратились в крошечные, едва заметные точки, тонущие в ночном тумане.
В горле всё еще стоял соленый вкус крови, но на душе было пусто и холодно. Я вспомнила деда, его маску из серого гипса, вспомнила гитару, которая так и осталась висеть на стене. Вспомнила всё, что я любила, и всё, что меня уничтожило.
Грусть, тяжелая и липкая, как этот туман за окном, накатила на меня. Печаль, от которой хотелось свернуться калачиком и больше никогда не открывать глаз. Но я не дала себе этой слабости. Лишь одна скупая слеза, горячая и злая, скатилась по щеке, оставляя за собой мокрый след на дорогом кашемире. Я быстро смахнула её. Я больше не Илона из Смоленска. Я — хищник, который летит в Лос-Анджелес. Начиналась новая жизнь. Только сейчас я осознала, что телефона с собой у меня нет, не обратив внимания на эту мысль, я закурила.