Осколки пламени.
Семья застыла в стороне. Парализованные то ли страхом, то ли тем особенным, выморочным равнодушием, которое вырабатывается за столетия бессмертия. Я видела их лица в свете мигающих ламп заброшки — бледные маски, за которыми не было ничего, кроме шкурного желания дожить до рассвета. Они смотрели на нас с Климом как на чумных, как на мусор, который пора вымести из их уютного, стерильного мира, чтобы снова стало тихо и «правильно».
Хранительница, эта старая, иссохшая горгулья Ирина Витальевна, двигалась с неожиданной, пугающей прытью. В её глазах, подернутых катарактой и безумием, горел фанатичный блеск. Она бросилась к Климу, толкнула его в спину, используя гибкую трубку от своей капельницы как удавку, как рычаг. Это было так подло, так мелко — великий воин, павший не в честном бою, а от рук умирающей старухи, цепляющейся за остатки власти.
Клим вылетел из окна. Секунда тишины, от которой в ушах зазвенело так, что мир на мгновение исчез, — и глухой, тяжелый удар об асфальт разрезал ночь. Под ним мгновенно расплылась густая, пугающе яркая лужа крови.
Внутри меня что-то с треском лопнуло. Это не был крик — это был утробный рев раненого божества, от которого содрогнулись стены здания.
Я почувствовала, как лопатки разрываются, как плоть расходится под напором чего-то огромного. Белые перья развернулись с шумом штормового ветра, сбрасывая с меня остатки человеческого облика. Я прыгнула вслед за ним, разрезая холодный воздух, не чувствуя ничего, кроме дикой, ослепляющей потребности быть рядом, защитить, закрыть его от всего мира.
Клим попытался встать. Его колени дрожали, руки скользили в собственной крови, окрашивая серый асфальт в багровый глянец. Он упорно поднимался, сантиметр за сантиметром, захлебываясь металлическим кашлем. Я видела, как сильно он истощён, как жизнь вытекает из него через рваные раны, но в его взгляде всё ещё горел тот самый азарт, та самая непокорность, которую я любила больше всего на свете. Это был взгляд свободного существа, которого невозможно сломать — можно только убить.
— Клим, ты как? — мой голос, обычно твердый как сталь, сейчас дрожал и ломался, превращаясь в жалкий шепот.
— Нормально... — он с трудом ловил воздух, выплевывая сгустки бордовой пены. — Прорвёмся, Илонка. Не впервой нам... падать.
Нас начали окружать. Семья вампиров и Хранители сужали кольцо, как стая голодных волков. Я загородила Клима собой, расправив белые крылья, прикрывая его от их жадных, полных ненависти глаз.
И в этот момент меня пронзила невыносимая, жгучая боль. Кожа на спине будто разрывалась под раскалённым прессом. С сухим хрустом из-под лопаток начали прорастать вторые крылья — багрово-красные, пульсирующие живой плотью. Они не были красивыми. Они были сотканы из моей сырой ярости и ненависти к тем, кто стоял напротив. Каждое их движение отзывалось в позвоночнике вспышкой боли, от которой темнело в глазах. Мои клыки удлинились, царапая губы, а зрение залило алой пеленой.
— Чего ждёшь?! — сорвалась на визг Ирина Витальевна. — Руби голову девчонке, пока она не переродилась! Она станет монстром, которого мы не удержим! Она нас всех здесь сожрет!
— Не смей! — взревел Свят, но его голос был лишь жалким писком в этом хаосе предательства.
— Что мне делать?! — кричал Жалинский, судорожно хватая топор. Его руки тряслись, а в глазах плескался первобытный ужас. Он не был героем, он был просто испуганным человеком с оружием.
— Руби, идиот! — визжала старуха.
Капитан начал приближаться. Я оскалилась, чувствуя, как внутри закипает ненависть, способная сжечь этот город до основания. Когда он подошёл вплотную, я ударила его — не рукой, а самой волной своей боли и телекинетической ярости. Он отлетел на несколько метров, рухнув в грязь. Анна подбежала к нему, пытаясь помочь, но он лишь жалко сползал по её рукам, как тряпичная кукла.
— Ничего, Илона... выстоим, — Клим улыбнулся, и эта улыбка сквозь кровавую маску была самым прекрасным и самым страшным, что я видела. — Мы до конца будем стоять! Нам не нужны их жизни... Мы просто хотели дышать. Просто хотели свободы.
Я видела, как по его подбородку течёт струйка. Мои новые красные крылья наливались силой, кровь стекала по моим локтям и коленям, смешиваясь с грязью на дороге. Мы были двумя обломками чего-то великого, брошенными в грязь на растерзание посредственности.
— Закон есть закон! — выкрикнул дед, и в его голосе слышались слезы.
— Закон, который ты выдумал, чтобы не чувствовать себя трусом! Чтобы оправдать свою слабость перед людьми! — я выплёвывала слова вместе с кровью.
На мгновение противники отступили. Тишина стала абсолютной. Мы с Климом переглянулись. На его лице появилась слабая, облегчённая улыбка. Я тоже невольно улыбнулась, веря, что худшее позади. Что мы — непобедимы. Что наша правда перевесит их страх.
В этот момент реальность разорвал визг тормозов. Тяжёлый металл внедорожника ударил нас на полном ходу.
Мир перевернулся. Боль исчезла, сменившись странной, пугающей невесомостью. Когда сознание вернулось, я поняла, что лежу под днищем машины. Раскаленный металл давил на рёбра, запах бензина и разогретой резины душил, забиваясь в ноздри. Клим лежал в паре сантиметров. Его глаза были закрыты, лицо — белым от пыли.
Я взвыла. Это не был человеческий звук. Уперевшись руками в раскалённое железо, я толкнула машину вверх. Металл заскрежетал, сминаясь под моими пальцами, и я отшвырнула многотонную махину в сторону, как пустую картонную коробку.
— Свят... ты этого добивался? Чтобы мы стали как люди? Посмотри на нас! Мы ни хрена не люди! Мы — боги в клетке, которую ты сам запер! — я поднялась, шатаясь, мои крылья —— волочились по земле, как сломанные знамена проигранной войны.
Я увидела, как Жалинский, пошатываясь, бежит к Климу. В его руках блеснуло лезвие топора. Клим только начал приходить в себя, он был абсолютно беззащитен. Я вскинула руку, и невидимая волна силы сковала движения капитана. Топор замер в воздухе, дрожа от моего телекинетического давления. Я держала смерть Клима на кончиках своих пальцев.
— Илона... — Клим посмотрел мне прямо в душу. В этом взгляде не было страха. Только бесконечная, прозрачная тишина. — Я же говорил... когда придёт конец, я сдамся сам. Помнишь? Отпусти его.
— Нет! Замолчи! Это не конец! Вставай, Клим, пожалуйста, вставай! — кричала я, захлебываясь слезами, пытаясь подползти к нему, сдирая колени о гравий. — Мы уйдем, я вынесу нас обоих! Я сожгу их всех, только вставай!
— Это не конец... просто мой выход. Продолжай... не сдавайся ради нас... ради неба, которое мы видели... — его голос затихал, он захлёбывался собственной кровью, но глаза продолжали светиться любовью ко мне.
Он улыбнулся мне в последний раз. Это была улыбка человека, который наконец-то стал свободен от обязательств, от законов, от вечности. И в этот миг Жан — мой «брат», мой верный Жан, с которым мы делили кровь и тайны — прыгнул на меня со спины.
Он придавил мои плечи к асфальту, ломая мои неокрепшие красные крылья под тяжестью своего веса. От дикой боли, от оглушительного предательства, от шока мой контроль над топором лопнул. Нить силы оборвалась.
Лезвие со свистом опустилось вниз.
Время застыло. Я видела, как сталь погружается в плоть. Как голова Клима отделяется от тела. Как она катится по асфальту к ногам Жалинского, медленно, словно в дурном сне. Глаза Клима всё ещё были открыты, и в них навеки застыла та самая, чистая, прощающая улыбка.
Жан отпустил меня. Я не пошла — я поползла. Каждым движением я вгрызалась в асфальт, подтягивая свое изуродованное тело к тому, что осталось от моего единственного друга. Анна уводила Жалинского, он что-то лепетал, закрывая лицо руками, но для меня их больше не существовало. Мир перестал звучать. В нем осталась только тишина и запах его крови.
— Отрубите голову и этой девке! — визжала Ирина Витальевна, заходясь в кашле.
— Только подойдите! — взревел Свят, преграждая им путь своим телом. — Я сам вас всех уничтожу! Хватит крови!
Я ничего не слышала. Я уткнулась лбом в холодную, залитую кровью грудь Клима. Внутри меня образовалась огромная черная дыра, поглотившая все звуки, все смыслы. Я была как разбитый стакан, из которого вытекла сама суть жизни. Красные крылья поникли, белые — испачкались в дорожной пыли навсегда.
Пошёл ледяной дождь. Капли шипели, ударяясь о мою раскаленную кожу. Я впивалась ногтями в асфальт, сдирая кожу до мяса, но не чувствовала ничего. Боль — это была привилегия живых. А я была мертвее, чем Клим.
Ко мне подошёл Жан. Его голос доносился словно из-под толщи воды.
— Илона, пойдём домой... Всё кончено.
Я подняла на него взгляд. Мои глаза, налитые кровью и слезами, были глазами мертвеца, заглянувшего в бездну. Жан отшатнулся, его лицо исказилось от ужаса. Он попытался поднять меня, позвал на помощь деда, но моё тело весило тонну. Я превратилась в монолит горя. Даже вдвоём они не смогли сдвинуть меня ни на миллиметр. Я приросла к этому месту, к этой крови.
Я смотрела, как тело Клима облили бензином. Резкий, едкий запах ударил в нос, выжигая рецепторы. Вспыхнула спичка. Пламя взметнулось вверх, окрашивая ночь в безумный оранжевый цвет.
— За что вы так с ним?.. — безжизненный шепот вырвался из моей груди. Я не узнала свой голос, он был старым и сухим, как пепел.
Я протянула руки и положила их в самый центр костра. Одежда на мне вспыхнула, кожа начала покрываться волдырями и обугливаться, но мне не было больно.
Я — стихия огня. Я и была этим пламенем. Я сидела в самом центре костра, обнимая пустоту, и мои слёзы шипели, испаряясь на лету. Огонь Клима гас, забирая его в небытие, и я хотела сгореть вместе с ним. Когда последний уголек погас под дождем, я осталась сидеть на пепелище, черная, покрытая сажей, но живая. К моему глубочайшему сожалению — живая.
Прошел месяц.
Я сидела на кровати в своей комнате, не мигая, глядя на стену. Мир за окном был серым, плоским и совершенно ненужным. За дверью послышались приглушенные голоса, которые я слышала каждый день, но не слушала.
— Уже месяц прошёл... — шептала Анна. — Она как живой труп. Не ест, не спит, не говорит. Неужели он был ей так дорог?
— Они были как одно целое, — глухо ответил Свят. — Две половины одной разбитой души. Именно тогда, в ту ночь, у неё и прорезались третьи крылья. Крылья скорби и черноты. Сила, которую наш род не видел веками.
— Почему мы не знали? — спросил Жан. — Почему ты молчал?
— Это древнее проклятие нашего рода. Она больше никогда не будет прежней. Она переродилась в огне, но цена была слишком высока.
Жан осторожно приоткрыл дверь. В комнату ворвался запах свежей крови, который теперь казался мне вонью гнили.
— Илона?
Я медленно, с трудом ворочая шеей, словно она была из дерева, повернула голову. Мой взгляд скользнул по его лицу, не узнавая человека, который держал меня, когда падал топор.
— Ни хрена не помню... — прошептала я сухими, как пергамент, губами. — Как я здесь оказалась? Почему здесь так темно?
— Мы привезли тебя, — Анна зашла следом, её голос дрожал от жалости.
— Помнишь?
— Сколько я проспала? Дня два? — спросила я сухо, чувствуя, как за спиной в темноте копошится что-то тяжелое, черное и холодное, как могильная плита.
Они промолчали. Они знали, что два дня превратились в тридцать дней небытия, а та Илона, которая смеялась в отделе полиции и курила в окно, сгорела в ту ночь вместе с Климом. Осталась лишь оболочка, хранящая внутри себя бесконечный пепел и черную ярость, которая ждала своего часа.