и смех и грех
— Довольно! — рявкнул Свят, и его голос ударил по ушам не хуже колокола. — Ты меня достал своими вопросами, малец!
Я хмыкнула, поправляя кожаную куртку.
— И правда, Жень. Меньше знаешь — крепче спишь. Хотя в твоем случае — дольше не рассыплешься.
Дед резко обернулся ко мне:
— И давно ты здесь, шпионка?
— С самого начала, — я прошла в центр комнаты, глядя на притихшего парня почти с нежностью, в которой яда было больше, чем меда. — Знаешь, Жень, иногда лучше умереть, чем так жить. Честно. Вечность в Смоленске — так себе перспектива.
— Да что тебе не нравится?! — воскликнул он, вскакивая с дивана.
— У тебя такая сила! Ты же как супергерой из комиксов, только зубастая!
— Ну что, Илонка, — дед посмотрел на меня, и в его руке как-то слишком обыденно блеснул нож. — Ты его убьёшь или я?
— Давай вместе, — я оскалилась.
Мы начали медленно наступать на парня. Свят перехватил нож, я же просто смотрела на Женю со всей той первобытной злостью, что накопилась за два века. Он попятился, вжимаясь в стену, и в его глазах, расширенных до предела, застыл такой первозданный, животный страх, что мы не выдержали.
Хохот деда смешался с моим смехом, заполняя комнату.
— Это... это шутка такая? — выдавил недоверчиво Женек, вытирая пот со лба.
— Запомни, малец: второй раз умереть так просто не получится, — я похлопала его по плечу. — Хотя иногда очень хочется.
— Ну всё, — выдохнул Свят, убирая нож. — Точно дегенерат. Никакого чувства самосохранения.
Наш диалог прервал телефонный звонок. Громкий, резкий, он резал тишину, как скальпель. Посмотрев на экран, я почувствовала, как улыбка сползает с лица.
— Что случилось, Аня? — бросила я в трубку.
— Ты где так долго шляешься?! — голос сестры сорвался на крик. — Пулей в отделение! Быстро!
— Ага, не расшибиться бы, — пробормотала я, но она уже сбросила вызов.
— А ты чего приехала-то вообще? — подозрительно спросил Свят.
— Дайте крови, и я поехала. У ментов сегодня явно день открытых дверей в аду.
Женя протянул мне стакан с густой, пахнущей железом жидкостью. Я выпила её залпом, чувствуя, как по венам разливается живительное тепло, и направилась к выходу.
— А как дела-то продвигаются? — крикнул вслед дед.
— Нормально, — бросила я, уже садясь в машину.
За спиной я услышала тяжелый вздох Святослава: «Хоть бы раз нормально поговорила... Какой век уже семья, а всё никак не примет!».
В отделении
В коридорах отделения пахло бедой и дешевым табаком. Жалинский стоял у двери допросной, бледный, как полотно.
— Так ты точно хочешь посмотреть? — спросил он, преграждая мне путь. — Не для слабонервных зрелище, Илона.
— Ну значит не смотри, слабонервный наш, — я бесцеремонно отодвинула его плечом.
Внутри всё выглядело паршиво. Внук того поехавшего деда лежал на полу в неестественной позе, а из его шеи под каким-то невозможным углом торчала обычная пластиковая зубная щётка. Крови было немного — он явно знал, куда бить.
— А где он щётку взял? — это было первое, что пришло мне в голову.
— Тебя только это волнует?! — взорвалась Аня, стоявшая у окна. — Ничего, что свидетель вскрылся прямо у нас под носом в отделении? Это же ЧП, Илона!
— Ну хз, — я подошла ближе к трупу. — Щётка меня интересует гораздо больше. Как инструмент самопознания.
Капитан Жалинский, потирая виски, отправился писать рапорт. Труп в допросной — это не просто висяк, это конец карьеры.
— Пиши, наври чего-нибудь и уезжай в свою Москву, — пробормотал один из оперов (кажется, тот самый, что вечно метит в кресло начальника). — Если кто-то повыше заглянет, нам всем не сдобровать.
Я опёрлась на дверной косяк и расплылась в самой ехидной из своих улыбок.
— Всё-таки мусора — они и в Африке мусора. Как что-то серьёзное, сразу хвосты поджимаете и о шкуре думаете.
— У нас тут всегда всё серьёзно! — гавкнул опер. — Ты хоть представляешь, чем это грозит отделу?!
— Ну и чем же? — я лениво выдула пузырь из жвачки.
— Нас всех уволят к чёртовой матери!
— Меня не волнует, — я пожала плечами. — Это же вы моё заявление об увольнении третий месяц не подписываете. «Ценный сотрудник», «лучший опер»... Теперь расхлебывайте.
Я дошла до своего стола, открыла форточку, впуская зимний холод, и закурила. Курить в кабинете было нельзя, но сегодня мне было глубоко плевать.
— Илона, дай сигарету, а? Закончились, — Макс, мой напарник, выглядел так, будто по нему проехал трактор.
Я молча протянула пачку.
— Вот за что ты меня так ненавидишь? — спросил он, прикуривая.
— А ты меня?
— Ну, можно вспомнить, кто в мой первый рабочий день облил меня горячим латте.
— О боже, Макс, ты сам в меня врезался. Твоя неуклюжесть — это притча во языцех.
— Хоть бы извинилась для приличия...
— Я тебе могу то же самое сказать.
В кабинет вихрем влетела Анна. Она уже переоделась, и на лице её читалась решимость вперемешку с отчаянием.
— Илона, мы с капитаном в кафе — смотреть камеры. Поедешь?
— Неа, — я выпустила кольцо дыма.
— Сделайте хоть что-то сами. У вас там свидание под прикрытием, я буду третьей лишней.
— Опусти хоть немного свою самооценку, — Аня сжала кулаки.
— Тебе, кстати, стоит свою поднять. Хорошее качество для женщины, советую.
Сестра молча вышла, хлопнув дверью так, что со стены чуть не упал портрет министра.
— Из тебя яд так и прыщет, — заметил Макс, выпуская дым в потолок.
— Сами напрашиваются, а потом обижаются, суки! — я сама не поняла, почему так разозлилась. Сердце забилось чаще, в висках застучало.
— Думаешь, чего тот чел вскрылся? — Макс кивнул в сторону допросной.
— Не ебу, но щётка... странно это.
— Мы его обыскивали, — Макс понизил голос. — Она у него в кармане лежала. Ну, мы лишних вопросов не задавали, мало ли, гигиена у парня на первом месте.
— Странный он был.
— Вампир, — хохотнул Макс. — Точно тебе говорю.
— Бред не неси.
— Ну а вдруг? Как в «Сумерках». Сейчас вот я стану волком, например...
— И что ты сделаешь?
— Загрызу тебя! — он изобразил страшную рожу.
— Ой, как страшно, — я фыркнула, но в глубине души признала: Макс был единственным, с кем я могла общаться почти по-человечески. У нас даже вкусы в музыке совпадали — оба терзали гитары по вечерам.
В отделение вернулись Жалинский и Анна. Лица у обоих были кислые.
— Ну и что нарыли, детективы?
— Да ничего, блин! — взорвалась Аня.
— На камерах видно только этого психа, но ракурс такой, будто камеру специально кто-то пододвинул. Чертовщина какая-то.
— Рабочий день закончился, — Жалинский мягко коснулся плеча Анны. — Поезжайте домой. Отдохни, Ань. Ты на пределе.
Аня начала расплываться в улыбке, от которой меня едва не стошнило.
Мы с Максом одновременно скривили лица и синхронно прошептали:
— Ой, как мииило...
— Я сейчас расплачусь от нежности! — добавил Макс.
— Заткнитесь вы оба! — рявкнул Жалинский.
Домой мы ехали молча. Внутри росло нехорошее предчувствие. Когда мы вошли, в гостиной был только Жан. Он сидел у окна с бокалом крови, и вид у него был потерянный.
— А где старый и слишком молодой? — я сразу почуяла неладное.
— На казни, — тихо ответил Жан. — Хранители приехали. Сказали, терпение кончилось. Забирают Женька.
— Как?! — Аня побледнела. — Мы же еще не доказали...
— Не может быть!
Я не стала слушать дальше. Внутри меня что-то оборвалось. Ярость, чистая и раскаленная, как лава, выжгла все остатки самообладания.
Плевать на конспирацию. Плевать на всё. За моей спиной с сухим треском вырвались белоснежные крылья. Я вылетела из дома, мгновенно взмывая в ночное небо Смоленска. Воздух бил в лицо, но я видела только цель.
Место казни — старый подвал в одном из заброшенных зданий на окраине. Меня саму пытались затащить туда не раз, но Свят всегда находил слова, чтобы выкупить мою жизнь. Сегодня слов было недостаточно.
Я рухнула перед тяжелой дубовой дверью. Она была закрыта изнутри. В голове зашумело, зрение подернулось красным. Мои крылья начали стремительно наливаться кровью, перья тяжелели, становясь багровыми. Боль была такой, будто кожу сдирают заживо, но мне было плевать. Я с силой выбила дверь, щепки разлетелись веером.
Картина внутри заморозила кровь в жилах. Святослав — мой дед, мой создатель — стоял с занесенной секирой над головой Женька.
— НИЧЕГО НЕ ДОКАЗАНО! — мой крик перекрыл гул пламени в факелах.
Ирина Витальевна, стоявшая в тени, расплылась в своей мерзкой, торжествующей улыбке.
— Ну как недоказано? Долго нам ждать, пока вы там в своих мусорских бумажках копаться будете? Закон суров, Илона.
Свят посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что боялась увидеть больше всего — искреннюю, беспомощную жалость. Женёк пытался вырваться, что-то кричал, но один из Хранителей ударил его шокером. Парень обмяк, теряя сознание.
Я не стала ждать. Мощным рывком я подлетела к эшафоту. Пальцы впились в кандалы, и я с корнями вырвала цепи из каменного пола.
— Беги, придурок! — закричала я, толкая очнувшегося Женька к окну.
Он не заставил себя ждать — сиганул в темноту, только пятки сверкнули.
— НУ ЧЕГО ВЫ СТОИТЕ?! — завизжала Хранительница, теряя всё свое величие. — ДОГОНИТЕ ЕГО! ПОЙМАТЬ НЕМЕДЛЕННО!
Она обернулась к деду, брызжа слюной:
— СВЯТОСЛАВ ВЕРНИДУБОВИЧ, ЭТО ЧТО ТАКОЕ?! Это ваш порядок?! Это ваша семья?!
Я сложила багровые крылья, чувствуя, как кровь стекает по спине. Я стояла между Хранителями и дедом, и на моих губах играла та же улыбка, с которой я когда-то смотрела на костер.
— Я сделал все что мог. Я секиру вознес!— Сорвался Святослав.
— Это не порядок, Ирочка. Это я. Привыкай.