почему она жива?
С тех пор событий произошло предостаточно — одно фееричнее другого, хоть мемуары пиши, да только бумага сгорит от такого накала идиотизма.
Выяснилось, к примеру, что моя дорогая подруга Ольга спит с одним из своих студентов. Впрочем, чистоплотность — как моральная, так и физическая — никогда не была её сильной стороной. А на днях мы почтили визитом дедушку, который был фанатично помешан на вампирах. Из-за нас этот несчастный добрую половину жизни провёл в психиатрической лечебнице, пуская слюни на мягкие стены. Мне было его искренне жаль — ровно в той степени, в которой я вообще способна на сострадание, — но демонстрировать чувства я сочла ниже своего достоинства.
У деда имелся единственный внук, и он вызвал у меня мгновенную антипатию. Взгляд у парня был абсолютно безумный, словно он сожрал тайну мироздания, не прожевав, и теперь она просилась наружу вместе с завтраком. Но чтобы не сойти за городскую сумасшедшую раньше времени, я предпочла не развивать эту тему. Пока.
Пока мы ожидали аудиенции этих двух родственничков, я вышла на улицу. Морозный воздух полоснул по горлу, а едкий дым привычно заполнил лёгкие, чтобы через пару секунд изящным облаком раствориться в сумерках. Случайно заглянув в окно, я созерцала захватывающую сцену: Жалинский и Аннушка самозабвенно целовались.
— Твою мать. Я же предупреждала, — я скривилась в приступе брезгливости и отшвырнула окурок.
Тот остался дотлевать в снегу, как символ их обречённого, насквозь фальшивого романа. Когда я впервые заглянула Жалинскому в глаза — ещё там, в роще, — мне явилась картинка.
Туманная, как смоленское утро, но вполне читаемая: искореженный металл, запах бензина, Жалинский, превращающийся в остывающий труп, и бьющаяся в истерике Анна.
Вечером того же дня я посоветовала ей держаться от него подальше и, упаси боже, не влюбляться. Она тогда послушно кивнула. Но, по-видимому, когнитивные способности моей подруги дали сбой. Что ж, пусть мучается — говорят, страдания облагораживают, хотя Аннушку и так скоро можно будет к лику святых причислять за терпение.
Мы восседали в нашей «вороньей слободке», попивая кровь из разномастных кружек, пока Женёк окончательно не извёл всех своими дебильными вопросами. Я решила избавить нас от этой пытки и бесцеремонно его перебила:
— Тот внук, врач… он явно что-то скрывает. У него на лице всё написано, причём заглавными буквами и с восклицательными знаками.
— С чего ты взяла? — спросила Аня, не отрываясь от своего бокала.
— Тебе ли, как главному мусору Смоленска, не знать? — я картинно вскинула бровь. — Зрачки бегают, ладони потеют, челюсти сжаты так, будто он пытается перекусить стальной лом. Это ли не доказательство, дорогая? Или ты за поцелуями все профессиональные навыки растеряла?
Аня неохотно признала:
— Ну да, вёл он себя специфически. Но улик нет. В любом случае, всё указывает на Женька, так что продолжаем расследование в том же духе.
— Боже, как скучно, — я лениво зевнула, едва не вывихнув челюсть.
— Что ты, что твой драгоценный капитан — вы сосредоточены на чём угодно, только не на работе. Друг на друге, например.
Повисла многозначительная, тяжелая пауза. Я довольно оскалилась, чувствуя, как задела нерв, и выдала свой коронный номер:
— Оу, тишина какая… Мент родился!
— Да закрой ты рот уже, — Аня стиснула зубы так, что я услышала скрежет. Она явно боролась с желанием вцепиться мне в горло.
Солнце окончательно капитулировало перед ночью, и в дом, как вестники апокалипсиса, явились Хранители.
— Ну и? — начала Ирина Витальевна своим фирменным тоном надзирательницы женской колонии.
— Моё терпение не вечно, Святослав Вернидубович.
— Да и жизнь твоя — тоже не шедевр долголетия, — бросила я, делая нарочито медленный глоток.
— Ириночка Витальевна, работаем, — подал голос дед, пытаясь сгладить углы.
— Плохо работаете, — отрезала Хранительница. — Слишком много трупов для одного города.
Аня встряла, пытаясь защитить нашего малолетнего дебила:
— Всё будет в порядке. Это точно не Женёк.
— Ну смотрите… — Ирина
Витальевна прищурилась, и её взгляд остановился на мне. — Могу ведь вместо двух голов забрать одну. Твою, Илона. Ты мне давно как кость в горле.
Я подняла на неё глаза, сияющие фальшивой надеждой:
— Шприц мне в вену, головой об стену… Неужели я для вас настолько ценный экспонат? Не знала, что вы так ко мне неравнодушны.
— Ты опаснее, чем кажешься, — отрезала она. — Гляди, уже крылышки проклюнулись.
На пол закапала кровь. Тёмная, густая, пахнущая сталью и старой яростью. Моя кровь. Чёртовы крылья.
У меня их два вида: белые — скучные, бесполезные и безболезненные, и красные. Последние появлялись, когда уровень моего бешенства пробивал дно. Это было адски больно, словно мне ломали позвоночник и потрошили заживо, но эффект того стоил.
— ЭТО МОЯ СЕМЬЯ! — внезапно взревел дед.
Стены дома вздрогнули. Гены первородного вампира — штука серьёзная: кожа Свята потемнела, на лбу прорезалось нечто жуткое, костяное. Хранители, эти напыщенные индюки, чуть не наложили в штаны. Ирина Витальевна пыталась сохранять лицо, сделав шаг к Святу. Тут на авансцену вышла я. С хрустом и вспышкой боли я раскрыла свои кровавые крылья, накрывая ими всю нашу «стаю».
— Ну давай, — я высокомерно прищурилась, глядя на старуху сквозь пелену боли. — Забирай меня на казнь. Попробуй, сука. Рискни здоровьем.
В этот раз ужас в её глазах был вполне искренним. Она молча ретировалась, так и не решившись забрать никого. Когда дверь захлопнулась, я выдохнула, чувствуя, как силы покидают тело вместе со складывающимися крыльями.
— Вот же блять… — прохрипела я.
Жан, до этого хранивший молчание, подал голос:
— Дедушка, а кроме нас в Смоленске есть ещё вампиры?
Свят извлёк какую-то пыльную, пахнущую подвалом инкунабулу и принялся демонстрировать нам портреты былых кровососов. Большинство я знала лично. Мы почти свалили с ними на волю в свое время, но Клим бесследно исчез, и я дала клятву не уезжать, пока не найду его труп или его самого.
— Никого не осталось, — отрезал Свят. — Все, кто ослушался закона, казнены.
— Может, кто-то всё же выжил? — с надеждой спросила Аня.
— Ну, есть один персонаж… — протянула я, вспоминая того, о ком в этом доме говорить не любили.
— Не смей о нём вспоминать! — рявкнул Свят так, что люстра звякнула.
— Почему это? Он меня спас, когда вы все готовы были меня закопать!
— Кровь тебе дал я! — дед уже едва сдерживался от трансформации.
— Да плевать мне! — я перешла на крик. — Он показал мне мою настоящую силу, пока вы самозабвенно истребляли таких, как я!
Аня растерянно переводила взгляд с меня на деда:
— Таких — это каких?
— Тебе ли не знать, Аннушка, — Жан поправил очки. — Она — аномалия. Стихийник. Их всегда считали слишком опасными. Поэтому, как только проявлялась сила, их немедленно утилизировали. Хранители боялись конкуренции.
— Я тебя уберёг! — воскликнул дед. — Ты же тогда была абсолютно невменяема, ты бы город по камешку разнесла!
— Да нас просто считали отбросами! И без лишних слов отправляли на убой! — отпарировала я.
— Илона, нам пора в отдел. Поехали, — прервала наш спор Аня.
— Ага, — бросила я, всё ещё кипя от злости.
Прибыв на место, я соизволила обратить внимание на облик Анны. Она была в платье. В платье, Карл!
— Платье ты у какой бабки в карты выиграла? — язвительно осведомилась я. — Могла бы и у меня проконсультироваться, прежде чем этот нафталин надевать. Ты перед этим москвичом выпендриваешься, что ли?
— А мне кажется, ей очень идёт, — подал голос Жалинский, возникший за спиной.
— Когда кажется, нужно креститься и проверять зрение, капитан.
— Я просто давно его не надевала, — буркнула Аня, краснея до корней волос.
— Очень, — подтвердил москвич и вдруг ловко оторвал этикетку, торчащую у неё из-за ворота.
Меня и Макса, моего напарника, накрыло. Мы зашлись в таком приступе истерического смеха, что едва не сползли по обшарпанной стенке отдела. Это было так по-детски глупо, так неловко, что мы ржали во всё горло, до колик.
— Хватит! Что вы как животные? — рявкнул капитан, явно теряя самообладание.
— Ага, животные… — выдавил Макс через смех. — Решил доминировать и лидировать, капитан? Этикетку он оторвал, мачо смоленский!
— Да успокойтесь вы! — прикрикнула Аня, хотя сама была готова сквозь землю провалиться. — В допросной ждёт внук того поехавшего деда.
— Ну пошлите, хули встали? Шоу должно продолжаться, — я первой толкнула дверь.
В допросной Жалинский устроил форменный цирк — орал так, будто у него план по децибелам горел. Я скептически склонила голову:
— Ты всерьёз полагаешь, что так добудешь информацию? Или просто голосовые связки перед караоке тренируешь?
— А как ещё?! — огрызнулся он.
— Да он над тобой стебётся, неужели не видишь? Ничего дельного ты из него не вытянешь таким макаром.
Юноша за столом расплылся в самодовольной ухмылке:
— Вы просто никчёмные приматы, которых элементарно обвести вокруг пальца. Скучно с вами.
— А ты у нас кто, венец творения? — я сладко улыбнулась и, опершись на стол, заглянула ему прямо в зрачки.
— Вампир! — вдруг выдал этот придурок, глядя на меня с каким-то вызовом.
Тут у капитана окончательно сорвало резьбу.
— ДА ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, КАКОЙ СРОК ТЕБЕ СВЕТИТ ЗА ТАКИЕ ШУТОЧКИ?! — заорал Жалинский.
— Не кричи, веди себя достойно, — попыталась урезонить его Аня.
— НУ БУДУ Я С НИМ ВЕЖЛИВ, И ЧТО ЭТО ДАСТ?! — он переключился на неё.
Анна вскинула подбородок, глядя на него с арктическим холодом:
— Только на меня голос повышать не надо. Чревато последствиями.
— Слышь, капитан, — вклинилась я.
— Анна тебе деликатно намекнула, что пациент — психопат. Вообще не понимаю, как ты дополз до своего звания с таким сомнительным КПД.
Жалинский замер, глубоко вдохнул, пытаясь подавить гнев.
— Повышают, потому что я даю результат. Но тут… согласен, перегнул. Мои извинения.
Наш «вампир» наблюдал за этим шоу с широчайшим оскалом. Глаза у него были действительно шальные, пустые.
— Девушки, покиньте помещение, — распорядился Жалинский. — Хочу поговорить с ним приватно.
— Что ты задумал?! — прошипела Анна ему в самое ухо.
— У меня есть план, — ответил он шёпотом.
— Ой, не доверяю я твоему Жалинскому, — пропела я, выходя в коридор. — Плохо пахнет этот план, как просроченная кровь. Ладно, я домой. Дай ключи от машины.
— Держи. Но зачем тебе туда?
— Голод превращает вампира в чудовище, сама знаешь. Пойду перекушу, пока кого-нибудь не пришибла, — я игриво подмигнула и дефилировала прочь.
Дома я застала увлекательный диалог Женька и деда.
— Почему Хранительница вместо двух наших голов согласна на одну Илоны? — вопрошал Женёк.
— Они не ладят. Давно. Как там это… по-вашему? В контрах? — Свят почесал затылок.
— А она какая-то особенная?
— Вампиры — народ пестрый, — начал Свят, устраиваясь поудобнее. — Но есть те, кому подвластны стихии. Илона — из этой элиты. Раньше их считали слабаками, потому что они долго не жили — сила выжигала. А тех, кто выживал, уничтожали, потому что они были слишком строптивы и опасны для Системы. Когда смекнули, какая мощь в них скрыта, им просто перестали рассказывать правду. Но эта сила их буквально аннигилировала изнутри… Вот и решили извести их под корень.
— Но почему тогда Илона жива?.. — Женя затаил дыхание.
Я замерла в дверях, ожидая, что скажет дед. Потому что правду о моем выживании до конца не знала даже я сама.