Карфаген

Каан отпускает Хосока из объятий только из-за Тэхена, который не скрывает в своем взгляде ненависть, направленную на альфу. Омега, лицо которого красное от слез, бросается к мужу и с помощью Джулиана помогает ему сесть на диван. Хосок заверяет супруга, что все уже хорошо, и рана тоже быстро зарастет, но тот настаивает, чтобы альфа или поехал с ним в больницу, или позволил омеге обработать рану.

— Прости меня, Тэхен, — виновато опускает перед парнем глаза Каан. — Я заблуждался, но я больше не хочу держаться за старые обиды. Я сделаю все, что в моих силах, ради вас и вашего будущего. Так же, как когда-то сделали и вы. Я должен вам.

Тэхен не понимает, о чем он, но ему сейчас слова первородного и не интересны. Все, что беспокоит омегу, это рана на груди любимого, поэтому он просит Джулиана принести бинты, а сам продолжает обнимать Хосока.

— Вы все стольким пожертвовали ради нас с Юнги, — поворачивается к присутствующим Каан. — Но я все еще не могу понять, почему. Столько веков скитаний и боли ради чудовища, которое все потеряло?

— Ради чудовища, благодаря которому мы все обрели нечто важное, а я моего Санта Муэрте, — легкая улыбка трогает губы Намджуна, а сам альфа смотрит на не понимающего, о чем они говорят, Чимина.

— Это любовь, Чонгук, — делает к сыну шаг Сантина. — Вы не были созданы семьей, но вы ей стали, и ваши узы так же сложно разорвать, как и твои узы с Юнги.

— Всей моей жизни не хватит, чтобы расплатиться с вами, но обещаю, что отныне я буду рядом с вами по первому зову, — твердо говорит Чонгук братьям. — А теперь, если вы все еще этого хотите, то позвольте познакомить вас с моим сыном.

— Наконец-то, — улыбается Чимин и первым идет к двери.

Юнги места себе не находил в спальне, в то же время из-за того, что он слишком обессилен и не мог взять с собой ребенка, вниз так и не спустился. Когда друзья проходят в комнату, омега сидит на кровати, прижимая к груди притихшего малыша, и вздох облегчения срывается с его губ, стоит заметить, что муж в облике человека.

— Никто не пострадал? — первое, что выпаливает Юнги, а потом видит кровавое пятно на груди Хосока, но, поймав его улыбку, успокаивается.

— Это Руби или же Рубикон, — забрав у супруга сына, целует его в лоб Каан, а потом показывает друзьям. — Наш сын и наша гордость.

— Руби, какая прелесть, — первым тянется к ребенку Тэхен и, взяв его на руки, крутится на месте, не давая Чимину полюбоваться малышом.

Все присутствующие по очереди держат ребенка на руках, дают ему обещание любить и заботиться о нем, а Арес набирает помощника и приказывает ему закрыть Harrods утром на несколько часов.

— Дядя Арес купит этой крошке самые красивые дизайнерские вещи, — с гордостью объявляет мужчина.

— Его отец ему еще ничего не купил, так что сбавь обороты, — строго говорит ему Каан и, снова взяв ребенка, не может ему нарадоваться.

— Он так сладко пахнет, — улыбается Тэхен, не замечает, как пристально на него смотрит муж, с каким трепетом ловит каждое его взаимодействие с малышом. Зато Намджун все видит и чувствует, как болезненно сжимается его сердце.

— А нам никто ничего объяснить не хочет? — наконец-то выходит вперед Джулиан, который уже устал ждать подходящего момента. Увиденное в тронном зале не просто шокировало парня, но и тронуло его до глубины души. Он, как и Тэхен с Чимином, очень хочет знать, что все же произошло в Карфагене, и почему Каан после прикосновения Сантины полностью поменял свое отношение к Раптору.

— Вам лучше ничего не знать, — серьезно говорит ему Арес. — Помнишь, я говорил тебе, что прошлое нужно отпускать, иначе будущее не построишь. Главное, что мы теперь все вместе и вместе же отвоюем свое счастье.

— А я хочу знать! — возмущается Юнги. — Я все пропустил и я требую ответов! Что вы там делали?

— Нет, любовь моя, боль, которую я пережил, увидев случившееся, я с тобой не разделю, — воспользовавшись тем, что Руби купается в любви близких, опускается на кровать рядом с мужем Каан. — Все, что тебе нужно знать — это то, что я всегда любил тебя.

— Это я и так знаю, — улыбается Юнги.

— Завтра мы вернемся к войне, займемся обороной и решим, как действовать дальше, — обращается к братьям Каан. — Но сегодня мы будем праздновать рождение моего сына. Каждый из вас есть и будет семьей Руби, поэтому мы с Юнги будем счастливы видеть вас всех за столом. И тебя тоже, — смотрит на Смерть альфа, и та, еле сдержав эмоции, с благодарностью кивает. — Пусть я все еще сомневаюсь, что у меня есть мать, но у моего сына точно есть бабушка.

— Тогда нам нужно срочно заняться ужином, оставим их пока насытиться друг другом, — тянет к выходу мужа Тэхен, и остальные следуют его примеру.

Ребенок возвращается в руки отца, все гости покидают спальню, а Юнги подползает ближе к Каану и обнимает его.

***

— Значит, Санта Муэрте, — собрав волосы в хвост, поворачивается к выбирающему для ужина рубашку Намджуну Чимин. Альфа в одних брюках стоит у кровати, на которую выложил одежду, и задумчиво потирает подбородок.

— А мы были счастливы в той жизни? — спрашивает омега.

— Да, моя принцесса, — кивает Намджун, все же потянувшись к серой рубашке. — Мы были очень счастливы. У нас были дети, семья, друзья. Но ты не изменял себе. Ты и там был своевольным, диким омегой, который сводил меня с ума.

— А как я это делал? Расскажи! — просит загоревшийся Чимин, которому слишком любопытно их совместное прошлое.

— К примеру, ты обчистил мой сейф и, будучи беременным нашим первенцем, отправился восвояси, — недовольно качает головой Намджун.

— О, узнаю себя, я могу, — довольно улыбается Чимин.

— Ради справедливости отмечу, что я был виноват, и ты все правильно сделал, хотя меня тогда сильно задело, что ты не сказал про ребенка, — тихо говорит альфа. — Но там ты хотя бы вернулся ко мне, а не вышел за Ареса.

— А за Ареса я почему вышел? — спрашивает Чимин и замечает, как мрачнеет мужчина.

— Я поступал очень плохо по отношению к тебе. Очень плохо, — говорит Намджун. — А Арес, точнее, Сокджин, не стал гасить твой свет, напротив, только поддерживал его. Ты сделал правильный выбор, а я так и умер, любя тебя. Хотя даже там, несмотря на все, что я натворил, ты осчастливил меня своим великодушием. Ты подарил мне сына.

— Ты как стриптизер в клубах, где я недавно еще оставлял зарплату, — решив сменить явно неприятную для Намджуна тему, подходит к нему со спины Чимин и кладет ладони на мощную спину. — Почему ты такой сексуальный, я тебя к себе же ревную, — целует мужчину в лопатку.

— Прекрати, я с тобой теряю силу воли, а нам надо на праздничный ужин спускаться, — усмехается Намджун.

— Жаль, — вздыхает Чимин, прислонившись щекой к его спине. — Значит, придется белье под юбку натянуть.

В следующую секунду омега вскрикивает и оказывается лежащим на идеально выглаженных рубашках своего мужчины.

— Мы же опоздаем, — укоризненно качает головой Чимин, при этом не мешает Намджуну задрать его юбку.

— Пусть весь мир подождет, — расстегивает свои брюки альфа, а Чимин мысленно готовится к лучшему сексу в его жизни, потому что с Намджуном по-другому не бывает.

***

Тэхен размазывает крем между пальцев, а потом, отложив тюбик на трюмо, поворачивается к стоящему у окна мужу. Раптор уже готов минут десять и терпеливо ждет, когда омега тоже соберется к ужину.

— Я умирал насильственной смертью? — спрашивает Тэхен, уже зная, что ответ ему не понравится.

Альфа, которого вопрос застает врасплох, не сразу на него отвечает.

— Да, два раза, — наконец-то говорит Хосок, которому больше не хочется ничего скрывать от любимого. — В первый раз тебя казнили за подозрения в предательстве. Тогда мы не были знакомы, я видел тебя всего лишь раз и не думал, что ты так сильно запал в душу. Но она это сразу поняла, — легкая улыбка трогает губы мужчины и сразу же тускнеет. Следующие слова раздирают его горло, но он, переборов себя, все равно их озвучивает:

— Второй раз это был я. Я убил тебя собственными руками.

— Почему ты сделал это? — идет к нему шокированный его словами Тэхен. — Как ты вообще мог? — не может скрыть обиду на дне своих глаз.

— Потому что я знал, что не смогу спасти тебя, а тот, кому ты причинил боль, причинит ее тебе вдвойне, — опускает глаза Хосок. — Мне очень жаль. Мои слова ничего не изменят, и я не хочу, чтобы они звучали, как попытка оправдаться, но ты должен знать, что нет и секунды, когда я не ненавижу себя за это. Как и ненавижу свою правую руку, которая и забрала твою жизнь.

Пауза между ними длится слишком долго. Хосок, которому кажется, что он прямо сейчас теряет любовь всей своей жизни, не может скрыть панику в глазах, а Тэхен борется с подступающими к горлу рыданиями.

— Это слишком трагично, — глубоко вздохнув, тянется к нему Тэхен, ищет в нем опору, потому что знает, что только эти руки могут остановить приближающуюся истерику. — Но я люблю тебя, и я люблю эту руку, ведь ей ты меня обнимаешь, и я забываю обо всем, и о боли тоже, — подносит к губам его руку и целует костяшки. — Я прощаю тебя, Хосок, и я не хочу думать о прошлом, потому что ты в настоящем доказал мне, что ты мой щит и моя любовь.

— Ты слишком добр ко мне, но я никогда себя не прощу, — прижимает его к себе Хосок.

***

В тронном зале Харона стоит длинный, сияющий из-за свечей стол, но в этот вечер он не кажется как обычно чрезмерно торжественным, а выглядит совсем по-домашнему. Тео и Чимин, которым вызвался помогать Арес, позаботились о том, чтобы на столе было все то, что любит каждый член их теперь уже большой семьи. Благодаря влиянию Ареса, все необходимое было им доставлено в максимально короткие сроки, и пусть на дворе уже перевалило за полночь, никто не насытился ни едой, ни общением. Каан сидит во главе стола, справа от него полулежит на подушках в кресле Юнги, которому пока тяжело сидеть, а рядом с ними стоит белоснежная колыбель, которую доставили тоже очень быстро, благодаря одному звонку Ареса. Тэхен сидит рядом с мужем, все время спрашивает его про рану, но тот заверяет, что уже ничего не болит. Арес опустошает очередной бокал крови, Джулиан так и потягивает первый, периодически ругая его за жадность за столом. Намджун ухаживает за Чимином, а последний только и делает, что допрашивает Сантину о смерти и о том, что по ту сторону. Сантина, чье присутствие в этом зале за одним столом с сыном когда-то казалось ей несбыточной мечтой, терпеливо отвечает, а сама продолжает украдкой поглядывать на тех, кому посвятила всю себя.

Только Руби не участвует во всеобщем веселье, тихо посапывает в колыбели, и каждый раз, когда он шевелится, все взгляды обращаются к нему. Смерть, привыкшая забирать, смотрит на внука и мысленно обещает ему всю себя до самого конца. Дьявол, которого ненавидят и считают проклятием, сегодня не чудовище, ожидающее грешников по ту сторону, а тот, кто готов заслонить этого кроху от любой угрозы. Любовь, живущая в Руби, убивает все темное в самом жестоком чудовище в мире, пробуждает в нем только желание оберегать. Руби будто бы незримой нитью связал их всех. Ни договоры, ни кровные клятвы, ни войны и не победы — именно первый плач и прикосновение этого ребенка наконец-то объединило семью, у которой черных полос на дороге жизни было больше, чем белых.

— Нет, я не буду молчать, — со стуком опускает бокал на стол Арес и поворачивается к Хосоку. — Ты был омегой.

— И? — к удивлению Ареса, недрогнувшим голосом спрашивает Раптор. — Я и не был против, я бы больше переживал о том, как я себя вел и одевался на том полуострове. Быть омегой было замечательно, а быть клоуном, как ты, — стыдно.

— Я был умным, красивым, успешным альфой, которого слушались и которым восхищались, а клоуном был именно ты, — вскипает Арес. — Ты был поедающим сплошные углеводы гомофобом, который компенсировал свой маленький член пушкой в штанах.

— Если бы не ребенок и страх его разбудить, я бы с тебя лицо снял, — багровеет Раптор.

— Вот, вот, узнаю, свою истинную сущность не спрячешь, — кривит губы Арес.

— Отсюда по-подробнее, пожалуйста, — встревает Чимин, больше надеясь разрядить обстановку. — Это прошлые жизни? А я что там делал?

— Мы же договорились не обсуждать прошлое, — недовольно говорит Намджун и сразу же ловит возглас негодования омег.

— Ты вообще был той еще оторвой, — отвечает Чимину вместо его альфы Арес. — С кем только ты не мутил! Даже с Маммоном!

— Нет, не может быть, с котом? — вытаращив глаза, смотрит на него Чимин.

— Я скучаю по Маммону, — бурчит расстроенный Юнги, услышав имя своего любимца.

— Нет же, Маммон был супер горячим альфой, не настолько горячим, как ты, — подмигивает Джулиану Арес.

— А я? Что я там делал? — робко спрашивает его Тэхен.

— О, ты был огненный! — смеется Арес, но сразу делает непроницаемое лицо, не желая еще больше провоцировать Раптора. — Ты его крепко за яйца держал, — кивает на мужчину, — притом всегда. Он везде твоя марионетка, да и сейчас то же самое.

— Не борзей, — подает голос Раптор.

— Ты травяную настойку теперь каждое утро покупаешь и упиваешься ею, где я не прав? — выгибает бровь Арес.

— Это матча, и она вкусная, — обиженно говорит Тэхен.

— А я? — спрашивает у Ареса Юнги. — Каким был я?

— Скукота, вечно на одном и том же члене прыгал, — зевает Арес. — Хотя нет, вру, — косится на Намджуна, и тот прокашливается. — Ты был любимцем империи, бессердечным тираном, бунтарем, спасшим свою страну, тем, кто победил своих демонов, стал голосом правды и надеждой целого полуострова. И всем этим ты был в совершенно разных жизнях. Помимо этого, ты был прекрасным папой и, думаю, хорошим мужем, — подмигивает Каану.

Юнги, не зная, что сказать, тянется за бокалом с водой и смачивает горло.

— А у нас были дети? — спрашивает Ареса Тэхен.

Раптор, который моментально мрачнеет, не успевает сменить тему, как Арес с улыбкой отвечает:

— Были, притом сотни в одной жизни. Ты им всем дом подарил.

Счастливая улыбка расползается на лице Тэхена, а Раптор, притянув его к себе, мягко целует в висок.

— Я же всегда его любил? — улыбается мужу омега и смотрит на Ареса.

— Всегда. Даже там, где он выбирал другого, — кивает на Чимина альфа. — Ты всегда любил его, в отличие от меня, — грустнеет Арес. — Я моего мальчика любил очень мало, но я возмещу в этой жизни.

— Так я был и в другой? — загорается Джулиан. — Что я там делал?

— О, да, сколько синяков ты на мне оставил и сколько любви ты мне подарил, — с нежностью смотрит на него альфа.

— После синяков я верю, — смеется Джулиан.

— А я у тебя омегу увел, — хмыкает Арес, поглядывая на Намджуна.

— Ты его не увел, это я был ужасным человеком, — спокойно отвечает альфа.

— Все еще не могу поверить, что был с Аресом, — кривит губы Чимин. — Как я его не убил? Как я себя не убил, он же заносчивый до невозможности!

— Ты ему сына еще родил, — чуть не подавившись кровью, выпаливает Раптор.

— Нет, не может быть, — трясет головой Чимин, пока все альфы, кроме Намджуна, смеются.

— Значит, и я любил только тебя? — сплетает пальцы с пальцами мужа Юнги, и тот кивает.

— Да вы больные! — восклицает Арес и сразу извиняется, заметив, что Руби кряхтит. — У нас хоть разнообразие было какое-то, где-то мы подсознательно друг друга не прощали за боль, не выбирали, а вы, как два психа, только друг за другом ползали и подыхали вместе. Поэтому вам нельзя умирать, второй этого не переживет, а я устал от ваших шекспировских страстей.

— Мы и не собираемся, — улыбается ему Юнги. — Я его никуда не отпущу!

— А мне, кроме него, никто и не нужен, — касается носом его виска Каан.

— С вашего позволения, осмелюсь предложить минуту молчания, — поднимается на ноги Сантина, и все сразу умолкают. — Минута молчания за всех, кого я до сегодняшнего дня не позволяла себе оплакивать. За Левиафана и его Юнги. За ангела, казненного за неподчинение. За солнце империи черепов и ее императора. За прекрасного омегу, который, погасив это солнце, возродил другое. За обретшего счастье, но не успевшего его распробовать главу Второго дома. За героя Траума. За другого героя, который пожертвовал своей жизнью, но спас мое дитя. За моего брата, ставшего вам всем папой. За моих детей, лежащих в одной могиле. Минута молчания за всех вас, кого я, как говорят люди, любила и продолжу любить. Мои руки по локоть в грязи, потому что ваши могилы рыла всегда я сама. Я больше никого из вас земле не отдам. Лучше сперва я лягу сама, потому что мать не должна хоронить своих детей. А вы все мои дети.

Тишину в зале перебивает звон бокалов, и каждый из присутствующих с благодарностью смотрит на женщину, которая все эти века провела в сомнениях и ненависти к себе. После ужина все перебираются на закрытую террасу и еще часа два вспоминают прошлое и обсуждают будущее.

***

— Я с утра за подарками, пока Каан не собрал совещание, не хочешь со мной? — пройдя в спальню, снимает с себя пиджак Арес и хмурится, заметив слишком довольное выражение лица Джулиана. — Чему радуешься?

— Смотри, как умею! — выпаливает Джулиан и толкает мужчину к стене. Арес отлетает назад и, ударившись спиной о стену, стряхивает с волос посыпавшуюся с потолка штукатурку.

— Черт, я не рассчитал силы, — уже с испуганным видом подбегает к нему Джулиан и смотрит на расползающиеся трещины на стене позади мужчины. — Тебе больно? Блять, Каан убьет меня за ущерб дворцу! — сокрушается парень.

— Не больно мне, да и Харон никогда не был целым, тут же монстры живут, — усмехается Арес и притягивает парня к себе. — Когда мы только собирались в Лондоне, Каан заявил, что хочет жить в самом Тауэре. Ему, видишь ли, нравилась символика, ведь столетиями в Тауэр приводили тех, кто осмеливался идти против короны. Он был зациклен на идее сидеть в сердце старого мира, там, где решились судьбы империй. Но было слишком много возни: ЮНЕСКО, правительство, историческая комиссия. К тому же, Тауэр слишком стар, и его нельзя укрепить как следует. Поэтому, обдумав все, было решено построить Харон. Его стены трескаются, но они не падают, не беспокойся, ведь в Лондоне на сегодняшний день нет места безопаснее Харона. И да, начни знакомиться с новым собой, чтобы не навредить своим друзьям.

— Я постараюсь, и как только Раптор скажет, что мне делать дальше, я вернусь к тренировкам, — виновато говорит Джулиан.

— Но в постели себя не ограничивай, — скалится Арес, поглядывая на его губы. — Трахаться с тобой вампиром — это новый вид удовольствия, и я тебя уже жалеть не буду.

— Ты меня и человеком не жалел, — ворчит Джулиан. — А в той жизни ты был человеком? А я?

— Да, мы оба были людьми, — кивает Арес. — Ты был солдатом, а еще гомофобом.

— Чего? — разинув рот, смотрит на него парень.

— Да, да, я тебя долго добивался и, конечно, добился, — ухмыляется Арес. — Ты жить без меня не мог, не ел, если меня не видел, не спал, если я не был рядом...

— Не сочиняй, а то опять толкну! — подавив смех, говорит Джулиан.

— Я не лгу, ты на своей заднице мое имя набил, безумно любил меня, но я любил тебя больше, — прислоняется лбом к его лбу Арес.

— И был со мной всего лишь раз, выбирал других, когда у остальных несколько жизней, — обиженно говорит парень.

— Ты ревнуешь мое прошлое, но не стоит, — улыбается Арес. — Я не виноват, что эта старая карга меня всегда недооценивала, не считала, что Дьявол тоже заслуживает одной вечной любви.

— Может, она думала, что это тебя никто не полюбит, — хмыкает Джулиан, — а я, как идиот, и там повелся.

— Эй, такого альфу ты себе забрал, не дело возмущаться! — недовольно говорит Арес.

— Ладно, не кипятись, — тянется к его губам Джулиан, но Арес толкает его на кровать и, не дав подняться, вдавливает в нее своим весом.

— Слезь с меня, или я буду драться! — машет руками Джулиан, которому дышать из-за веса альфы тяжело. — Арес, ты как кабан, я задохнусь сейчас!

— Я уже это слышал, снова приму как комплимент, — затыкает его поцелуем альфа.

***

Весь дворец медленно проваливается в сон, и только из спальни Юнги и Чонгука доносится тонкий пронзительный плач.

Юнги сидит на краю широкой кровати, качает ребенка на руках и выглядит совершенно измученным. Чонгук, отложив с сторону саблю, подаренную его супругу Раптором, смотрит на стол перед собой, на котором разложено многочисленное оружие, и думает, чем бы еще помахать, чтобы Руби перестал плакать.

— Я его покормил, он подремал в зале, я не понимаю, чего он еще хочет от нас? — жалобно смотрит на мужа Юнги. — И хватит размахивать оружием, он не реагирует.

— Давай его опять мне, выйду с ним на воздух, вдруг успокоится, — тянется за ребенком Чонгук и, прижав к груди, идет к двери на балкон. Через минуту альфа возвращается и, держа над головой уже захлебывающегося от слез малыша, с ужасом смотрит на мужа.

— Может, мы делаем что-то не так? Может, позовем мою мать? — спрашивает супруга альфа, у которого сердце от плача ребенка разрывается.

— Ничего подобного! Я воин, со стольким справился, столько пережил, и помощи с моим ребенком я просить не буду! — забирает малыша Юнги и начинает с ним на руках ходить по комнате. — Или ты будешь слушаться папу, или я позову дядю Раптора, и у тебя точно будет повод плакать, потому что когда он смотрит на людей, мы все плачем.

Руби папе на слово не верит, поэтому после короткой передышки снова переходит на громкий плач. Чонгуку кажется, что еще немного, разрыдается и сам Юнги, но омега удивляет. Он подходит к мужу, вручает ему сына и натягивает на себя кардиган.

— Твой сын, вот сам и разбирайся! Я пошел искать что-нибудь вкусное, — объявляет Юнги и скрывается за дверью, оставив в спальне вопящего ребенка и потерянного альфу.

Когда Юнги, набрав в тарелку пирожных и ягод, поднимается наверх, он не верит, что в коридоре их этажа тишина. Он осторожно толкает дверь и, пройдя внутрь, в шоке смотрит на лежащего на кровати Чонгука, на чьей груди лицом вниз лежит его сын. Чонгук бережно придерживает малыша, чтобы не скатился, а Руби, прижимаясь щекой к рубашке отца, тихо сопит.

— Как ты это сделал? — тихо, чтобы не будить ребенка, ставит тарелку на стол Юнги.

— Я просто упал с ним на кровать, он как лег на грудь, так и отключился, — шепчет Чонгук, не веря своему счастью.

— Все, любовь моя, — взбирается на постель омега, забыв про угощения. — Отныне ты спишь, когда спит Руби, а он отрубается каждые полчаса, когда в хорошем настроении.

— Выходит, он всегда будет спать у меня на груди? А работать я когда буду? — задумывается Чонгук.

— Вот твоя главная работа, — кивает на ребенка Юнги, а сам прислоняется головой к плечу мужа.

— Моя бы воля, я бы даже тебе его не давал, — улыбается Чонгук. — Я так и не подержал его на руках тогда, в Карфаген, а теперь не хочу расставаться с ним ни на секунду. Он ведь правда тот малыш? Тот наш сын?

— Твоя мать так сказала, а она не солгала бы о таком.

— Это хорошо, но я все равно не смирюсь с тем, что не защитил вас тогда, — дрогнувшим голосом говорит альфа, но Руби на нем шевелится, и мужчина делает глубокий вдох.

— Она еще сказала, что он будет быстро расти, и, может, я схожу с ума, но утром он не мог держать голову, а сейчас ее уже поднимает и вообще выглядит не как новорожденный, а как ребенок, которому уже несколько месяцев, — говорит Юнги.

— Это правда, у него и лицо меняется, — кивает Каан. — Он не даст нам насладиться своей крохотностью, но не страшно, у меня уже есть тот, кто навечно останется крошкой, — смеется альфа, получив локтем в бок от мужа.

Юнги кладет руку на спинку малыша и, слушая дыхание любимых, медленно засыпает. Весь мир омеги прямо сейчас ограничивается этой кроватью, на которой лежат две половинки его сердца, и он сделает все, чтобы не потерять ни одну.

***

Юнги просыпается в тишине, а не от детского плача, и, моментально подскочив на кровати, смотрит в колыбель. Руби нет в колыбели, как и его отца в спальне, и омега, выдохнув, решает, что Чонгук забрал ребенка, чтобы они не мешали ему спать. Юнги уходит в ванную для утренних процедур, потом торчит в гардеробной и, вернувшись в комнату, не понимает, почему Чонгук не возвращает ребенка, которого уже надо кормить. Омега открывает дверь на балкон и, выйдя наружу, смотрит вниз. Каан стоит в костюме у своего бугатти, прижимает к груди ребенка и разговаривает с Намджуном. Видимо, альфы собираются уезжать, потому что двор гудит моторами еще нескольких бронированных внедорожников, а стоящий чуть вдали Раптор раздает указания охране дворца. Юнги, которому очень хочется продолжить любоваться своим мужем, так и притягивающим к себе его взгляд, решает все же забрать ребенка и позволить Каану заняться насущными проблемами.

— Ты не смог выспаться? — увидев спускающегося по лестнице омегу, спрашивает Каан.

— Выспался, спасибо тебе, — тянется за ребенком Юнги, и тот с радостью идет к папе. — Теперь этот хулиган уже сидит на руках, — качает головой омега.

— Он еще улыбается, — говорит Намджун. — Как меня увидел, сразу улыбка до ушей.

— Он улыбается всему вокруг, не выдумывай, что тебя узнает, — недовольно ворчит подошедший Раптор и касается пальцем носа ребенка.

— Признай, что тебя он не любит, сразу серьезным становится, — смеется Намджун.

— Он меня обожает, просто, как и я, не очень-то умеет показывать эмоции, — хмыкает Раптор, и все присутствующие поворачиваются ко въехавшему во двор Бентли, из которого выходит Арес. Альфа кивает охраннику, и тот, подбежав к багажнику, открывает его и достает несколько пакетов с логотипами ведущих дизайнерских домов.

— А вот и подхалим, — цокает языком Раптор.

— У нас совещание через полчаса, мы выезжаем, и я думал, ты уже в офисе, — нахмурившись, смотрит на пакеты, которые ставит перед ним шофер, Каан, а потом на Ареса. — Хочешь купить любовь моего сына?

— А что, если и так? Надо же сразу забить место любимого дяди, — хмыкает Арес и просит Юнги дать ему ребенка.

— Он уже так вырос, — с восхищением прижимает к себе Руби первородный. — Вот она, сверхъестественная сила любви. Таким ходом он уже скоро пойдет.

— Я не хочу, чтобы он так быстро рос, — с грустью говорит Юнги. — Чем позже он начнет понимать, что происходит, тем лучше. Поэтому я надеюсь, что вы идете обдумывать нападение, — пристально смотрит на мужа омега. — Больше никто не может угрожать нам и нашему ребенку. Найди эту тварь, Чонгук, и уничтожьте его вместе. Сделайте все, чтобы это уже закончилось, и мы перестали жить в постоянном ожидании очередного удара.

Альфы молчат, а Юнги смотрит только на мужа и не замечает, как действуют его слова на остальных. Омега не знает, что война с Абсолютом приведет к гибели Чонгука, а альфы не уверены, что им стоит рассказывать ему об этом, если его муж до сих пор не рассказал.

— Не переживай, любовь моя, — притянув к себе парня, нежно целует его в лоб Чонгук. — Он больше не посмеет подойти к вам с Руби, и ты можешь быть спокоен.

— Я отныне переживаю не столько за себя, сколько за нашего сына, поэтому не проси меня быть спокойным. Этого не будет, пока ты не принесешь мне его голову, — твердо говорит Юнги и поворачивается к резко заплакавшему Руби. Ребенок не идет к папе, утыкается лицом в грудь Ареса, но Юнги все равно забирает его и пытается утихомирить.

— Ладно, он, наверное, есть хочет, — говорит Каан. — Ты ни о чем не думай, побудь с Руби, а мы решим, что и как нам делать.

— Пока, господин первородный! — кричит с террасы выбежавший наружу растрепанный Чимин, смотря на Намджуна, и альфа улыбается, обнажая ямочки на щеках.

— Надо же, сколько радости, — фыркает Арес, проследив за реакцией мужчины. — Я, кстати, нашел кольцо.

— Умолкни! — шипит ему Намджун, косясь на Юнги, но тот уже все услышал, хотя виду и не подал.

— Третий с балкона свесится? — язвит Арес, любимого которого нет во дворце, потому что Джулиан с утра уехал на полигон и так не пошел с ним за подарками.

— Третий будет спать до обеда, — Раптор явно доволен собой.

Каан еще раз на прощание целует мужа, а потом сына и вместе с мужчинами покидает двор Харона.

***

Юнги возвращается к себе, кормит капризничающего без отца ребенка, а потом, смирившись с тем, что Руби хочет дергать его за волосы, так и лежит с ним на кровати до прихода Чимина. Омега, в руках которого бутылка явно не гранатного сока, устраивается в кресле, терпеливо ждет, когда проснется новая звезда дворца, и тем временем обсуждает с Юнги последние новости. К полудню в спальню проходит все еще сонный, растрепанный Тэхен и, взобравшись на кровать, тискает довольного после сна Руби.

— Что бы там ни было, у Ареса вкус потрясающий, — вывалив содержимое пакетов на кровать, рассматривает одежду Чимин. — Он даже ему мини-угги купил! Малыш еще и ползать толком не умеет, но у него уже есть угги и ботиночки от MONCLER!

— Ну с папой ему не повезло, он не супер модный, поэтому вся надежда на вас двоих и Ареса, — смеется Юнги. — Хотя отец у него тот еще шмоточник.

— Это да, Каан шикарно одевается, правда, до моего ему далеко, — усмехается Чимин.

— Я вообще молчу, потому что у моего кинк на военную форму, хотя, чего молчать, так горячо в ней, как он, никто не смотрится! — встревает Тэхен. — Но горячее всего мой муж без одежды.

— Эй, от Руби что хочешь можно ожидать, учитывая его стремительный рост, так что фильтруй речь. Вдруг он понимает, — смотрит на ребенка Юнги, пытаясь определить по его беззаботному виду, слушает он их или нет.

— Кстати, о мужьях, — прокашливается Чимин. — Может, я нафантазировал, не исключаю, но мне кажется, Намджун хочет сделать мне предложение. Хотя, скорее всего, точно нафантазировал, у нас война на носу, столько забот, с чего ему это делать.

— Он что-то сказал? — сразу подползает к нему Тэхен, а Юнги старательно прячет взгляд, боясь, что выдаст правду, которую услышал во дворе.

— Нет, но я из душа выходил, услышал, как он с Аресом по телефону кольцо обсуждал, — прикусывает губу Чимин.

— Думаю, наоборот логично, что он хочет сделать тебе предложение именно сейчас, — осторожно начинает Юнги. — Война, потери, весь тот стресс, что мы пережили за последние сутки — доказывают, что нельзя терять ни минуты. А ты бы согласился? — щурится парень.

— Я никогда не рассматривал брак как нечто мне нужное, но жизнь доказала, что «никогда» — слишком громкое слова даже для такого существа, как я, — задумывается Чимин. — Я все еще не считаю брак доказательством любви двух существ или людей, но Намджуну я бы сказал «да». Отныне и вовек он — мое единственное исключение. Ему всегда «да», — прячет смущенную улыбку и слушает визги друзей.

Обедают омеги прямо в спальне, потому что никто не хочет оставлять Юнги с Руби одних, и после того, как прислуга убирает стол, идут втроем на балкон.

— Как думаете, они смогут разобраться с врагом? — робко спрашивает Тэхен, открывая тему, которую усиленно игнорируют омеги.

— Наши альфы сильные, и у них есть мы. Я вот жду, как Руби пойдет, сам возьму в руки катану, — твердо объявляет Юнги. — Он ответит за всю ту боль, что причинил моей семье.

— Я тоже скучаю без оружия, — вздыхает Чимин, — так что да, найдут ублюдка, я с удовольствием присоединюсь.

— Я бороться не умею, но я могу помочь с... — начинает Тэхен.

— Сиди на месте, максимум будешь мне патроны подавать, — строго, но без злости говорит Юнги. — В этой войне потерь не будет, иначе нам такая победа не нужна.

— Согласен, мы достаточно настрадались, — кивает Чимин. — У меня лично вера в Намджуна и остальных огромная. Вместе они способны на все, вот и с этой мразью справятся.

— Чья очередь качать его величество Руби Азари? — услышав плач, прислоняется к перилам Юнги, а Чимин первым залетает в спальню, запирает за собой дверь и оставляет Тэхена ругаться на той стороне.

***

Каан сидит в кабинете, окруженный своими братьями, Сантиной и Джулианом, но мысленно он рядом с сыном. До рождения Руби и усилившейся жажды Каан и так тяжело покидал Харон, не желая даже на минуту оставлять любимого. Сегодня же он с трудом оторвал от себя ребенка и, уезжая, будто бы оставил во дворце свое сердце. Руби очень быстро меняется, и альфу расстраивает, что из-за висящей над ними угрозы он вынужден пропускать такие драгоценные минуты с сыном.

— Я убежден, что он уже знает о том, что твоя память вернулась, — Арес, который вальяжно сидит на диване, медленно попивает кофе.

— Так и есть, как и то, что он знает о том, что Любовь уже пришла в этот мир, — кивает Сантина, стоящая у шкафа.

— Значит, он знает, что больше меня марионеткой не сделать, — говорит Каан.

— Нет, сынок, он все еще может это сделать, — осторожно говорит Сантина. — Учитывая, что ребенок уже родился, отныне его цель номер один — это Юнги, ведь он больше не носит в себе силу, способную воспрепятствовать планам Абсолюта. Как только сердце твоего омеги перестанет биться, ты ослабнешь, сломаешься, и он, как и в Карфагене, сможет наложить на тебя забвение, а после поддерживать его, кормя тебя ядом. Раз убить тебя он не может, то превратит в своего раба. История повторится.

— Он же понимает, что сделай он что-то Юнги, я его уничтожу, — хмурится Каан. — Как он собирается реализовать план, который приведет к его уничтожению?

— Все верно, ведь нас всех он пощадил, потому что мы остановили тебя от нападения на него тем, что Хосок тебя временно отключил, — кивает женщина. — Но прошло столько веков, он наращивал свою мощь, расширял возможности, поэтому я не сомневаюсь, что, убрав главную помеху, которая контролирует твое сердце и разум, он сразу же заберет этот контроль себе.

— Значит, мы должны бросить все силы на защиту Юнги, — говорит Раптор, и остальные кивают.

— То есть, будем обороняться, — кривит губы Каан. — Будем сидеть и ждать, когда он нанесет удар.

— У нас нет другого выбора, сынок, — идет к его столу Сантина. — Ты не можешь нападать, зная, что с этого боя тебе не вернуться. Прошу, даже не думай об этом. С Юнги ничего не случится, потому что мы все готовы бороться за него, а еще рядом с ним его главный щит — ваш сын. Он не позволит, чтобы его папе навредили. Он уже доказывал это и до своего рождения.

— Как мы будем жить в постоянном страхе? Как я буду смотреть в глаза моего омеги, зная, что так и не отомстил за их смерть? — дрогнувшим голосом спрашивает Каан, а все присутствующие отводят взгляд. — Я не хочу умирать, это правда, — уже тише говорит альфа. — Я столько веков мечтал о смерти, пытался ее приблизить, а сейчас, после того, как я нашел моего Юнги, я хочу жить. Я хочу быть рядом со своей семьей, смотреть на то, как растет мой сын, делить с ними каждый момент.

— И делай это! — восклицает Намджун. — Мы будем защищать Юнги и друг друга. Будем по мере возможностей наслаждаться счастьем, которое, как мы считали, нам не полагается. В то же время мы будем искать способы раз и навсегда избавить Землю от Абсолюта.

— Для начала было бы неплохо хотя бы его найти, установить местоположение, что дало бы нам возможность слежки, — хмурится Раптор.

— Это очень сложно сделать, у него по сути нет физической формы, пока он сам не захочет ее принять, — вздыхает Арес. — Но я согласен со всеми, тебе нельзя идти в бой, Чонгук. Вы с ним как Инь и Ян, ведь свет не существует без тьмы, так и порядок невозможен без хаоса. Если падет один из вас, то погибнет и второй. Абсолюта невозможно убить, но хаос может поглотить порядок, и в итоге не будет вас обоих.

— Я все это понимаю, — раздраженно говорит Каан. — Но не понимаю, как нам всем жить, отсчитывая дни до очередного удара.

— Пока так и будем жить и продолжим искать способы победить его, не потеряв тебя, — предлагает Намджун. — Кто знает, может, он сам отступит, а может, захочет пойти на перемирие.

— Ты веришь в это? — с издевкой спрашивает Раптор.

— Укрепляйте Харон, — привлекает внимание всех Сантина. — Держитесь вместе, а путь к победе мы найдем без жертвы моего сына.

Каждый из альф понимает, что битву вряд ли удастся избежать, но все же цепляется за надежду, что Смерть права. Что пока они все вместе, их не уничтожить.

***

— У меня губы болят, — отстраняется Юнги, который последние минуты целуется с мужем, и делает передышку.

— Больше не целую, — улыбается Каан, но все равно касается губами теперь уже его носа.

Альфа приехал полчаса назад, немного подержал в руках Руби, а потом, передав его Тэхену, заперся со своим мужем в спальне.

— Нет, продолжай, — бурчит Юнги, сам тянет на себя мужчину и целует его. Каан, опираясь о руки, чтобы не навалиться на парня всем своим весом, его просьбу выполняет.

— Я очень скучаю по тебе, — шепчет между поцелуями Каан. — Когда ты спишь, я зарываюсь лицом в твое плечо, дышу твоим запахом, потому что, пусть ты и рядом, мне тебя не хватает.

— Поэтому у меня с утра рука онемела, — хихикает Юнги, убирая со лба его волосы. — Я тоже скучаю, мне катастрофически мало тебя, — шепчет в ухо, а сам пробирается под рубашку мужчины, поглаживает его пресс. — Ходишь тут весь такой красивый, сексуальный, а я изнываю. До рождения Руби мы и так держали расстояние из-за твоей жажды, а теперь надо мне в себя приходить. Все против нас! Точнее, все против того, чтобы мы занимались любовью! — возмущается омега, чьи щеки сразу же краснеют.

— То, что мы не можем пока ей заниматься, не значит, что я не могу доставить тебе удовольствие, — щурится Каан и, не дав парню опомниться, поворачивает его на живот и тянет вниз его штаны. Юнги сразу же выгибается в спине, а потом, зажав между зубов подушку, глухо стонет, отдается полностью во власть своего любимого.

Спустя минут пятнадцать, запыхавшийся и очень довольный Юнги уходит в душ, а Каан, упав на спину, изучает люстру над головой в надежде, что его возбуждение спадет. Долго так пролежать ему не удается, потому что Юнги зовет его из ванной, и альфа, на ходу стягивая с себя одежду, идет к нему. Закончив принимать совместный душ, пара, прерываясь на поцелуи, одевается, а потом они вместе отправляются на половину Раптора за сыном.

— Мы за мелким, — объявляет вошедший в спальню друзей Юнги и вместе с мужем замирает на пороге. Руби лежит посередине кровати, Раптор, который сидит рядом, нагнувшись над ним, «ворует» его щечки и нос, а малыш, каждый раз, когда альфа это делает, заливается смехом. Тэхен тем временем снимает все на телефон и говорит Юнги, что делал видео для них, потому что хотел показать им смеющегося ребенка.

— Еще вчера он при виде тебя реветь начинал, — усмехается Каан, смотря на друга.

— Я суровый дядя, — снова «забирает» носик ребенка Хосок, а Руби от смеха аж закатывается.

Каан подходит к кровати и, опустившись на нее, довольно ухмыляется, ведь ребенок, заметив отца, сразу тянет к нему руки.

— Ему уже есть пора, — говорит Юнги, а сам, подойдя к Тэхену, шепотом спрашивает про Чимина.

— Нет, я с утра его видел, новостей не было, — тихо говорит Тэхен.

— Надо Ареса потрясти, он тот еще сплетник и сразу выложит, когда будет предложение, — предлагает Юнги. — Мне аж не терпится.

Омега вместе с мужем и сыном покидают спальню, а Хосок, которому бы стоило освежиться и переодеться после дня в офисе и на полигоне, так и засыпает. Тэхен решает его не будить и отправляется в сад проверить цветы.

***

— Хочу завтра съездить в центр, татуировку подправить, — достав из холодильника пакет с кровью, наливает ее в бокал Чимин и протягивает только недавно вернувшемуся во дворец Намджуну. — Уберу две буквы, оставлю «упокоюсь с миром».

— Все-таки ты решил сделать это, — пригубив крови, говорит альфа.

— Я подумал, что да, я могу это сделать, ведь я тебя победил, — усмехается омега. — Пусть и не так, как изначально планировал, но ты пал на колени перед моим величием. Не смей даже отрицать.

— И не подумаю, — ставит бокал на стол Намджун. — Более того, я считаю, что готов сделать это буквально, — он делает шаг назад и, опустившись на одно колено, смотрит на парня снизу вверх.

— Намджун, — из-за пересохшего горла с трудом выпаливает Чимин. Пусть омега и подозревал, что альфа сделает ему предложение, он все равно не разрешал себе до конца верить в это, потому что привык, что его ожидания чаще не реализуются.

— Принцесса, — берет его за руку мужчина, а второй рукой достает из кармана черную бархатную коробочку. — В иное время все было бы куда помпезнее, но теперь, со всем произошедшим, я уже боюсь откладывать что-то на потом и ждать идеального момента. Я люблю тебя. Я буду всегда любить тебя, и поэтому, если мои чувства взаимны, то я...

— Да! — перебивает его Чимин и, не в силах прятать улыбку, которая озаряет его красивое лицо, тоже опускается на колени. — Да, Намджун, я хочу быть твоим мужем.

Альфа сразу притягивает его к себе и, крепко обняв, шепчет «спасибо».

— Но у меня есть одно условие, — выпаливает Чимин, которому дышать из-за объятий трудно, и мужчина сразу каменеет. — Я уверен, что кольцо прекрасно, и я буду его носить, но завтра ты поедешь со мной к моему мастеру.

— Зачем? — не понимая, смотрит на него Намджун.

— Затем, что мы набьем наши кольца на пальцах. Боли боишься? — щурится парень.

— Да хоть все тело набью, ради тебя — что угодно, — выдыхает с облегчением Намджун и сам надевает на палец парня кольцо с бриллиантом, размером чуть ли не с перепелиное яйцо.

— Ладно, беру свои слова обратно, оно не просто прекрасно, оно шикарное! — визжит омега, любуясь тем, как камень сверкает под искусственным светом.

— Рад, что понравилось, а то я переживал, — с облегчением говорит Намджун. — Арес, может, и не самый серьезный из нас, но камни он подбирает лучше всех.

— Мне нравится, что ты всегда честен и не присваиваешь чужие заслуги, — смеется Чимин. — А теперь, с вашего позволения, мой дорогой муж, мне нужно бежать к моим друзьям, иначе меня разорвет!

Спустя минут пять после того, как Чимин вылетел из кухни, дворец оглушает звонкий визг трех омег, а следом протяжный плач не понимающего, почему взрослые вокруг него прыгают, Руби.

***

Большую половину следующего дня Раптор проводит в ангаре, потому что офис занял Намджун и его люди. Закончив общаться со своими генералами, Раптор прощается с Аресом и собирается во дворец, но, заметив остановившийся перед ангаром Bugatti, передумывает уходить. Дверца Bugatti открывается, из машины выходит Каан, снимает солнцезащитные очки и идет ко второй дверце. Он открывает ее, наклоняется и осторожно вынимает из детского кресла малыша Руби.

— Из этого бугатти выходили роскошные женщины и омеги, но даже мое бурное воображение не представляло, что когда-то в нем будет разъезжать его сын, — кладет руку на плечо Раптора Арес и, заметив его недовольный взгляд, сразу убирает.

— Соскучился мой сын по дядям, — усмехается Каан, подходя к альфам. — А если серьезно, Юнги мне его вручил и отправил нас гулять, а я решил заодно узнать, есть ли у нас успехи.

— Все настороже, каждую минуту докладывают о любой подозрительной активности по всему миру, — рассказывает Раптор и тянется за ребенком. — Я рад, что принц Азари решил почтить нас своим присутствием.

Стоит взять ребенка, как обычно суровое лицо мужчины сразу же озаряет улыбка.

— Никогда не хотел детей, но из-за малыша Руби теперь тоже хочу такого щекастого, — бормочет под нос Раптор. — Кстати, мы так и оставим фамилию, которая изначально принадлежала той ведьме? — спрашивает мужчина, вспомнив про Элиссу.

— Оставим, потому что на протяжении стольких веков мы были теми, кто возвысил эту фамилию, а значит, она наша, — без сомнений объявляет Каан.

— Хорошо, что я ему одежду брал на вырост, — доволен собой Арес, рассматривающий комбинезончик от Burberry на малыше, который шел на шесть месяцев. — Надо бы еще обуви на размер больше прикупить.

— У него отец есть, — хмурится Каан.

— У дяди вкус лучше, — кривит рот Арес, оценивая образ Каана, но, так и не найдя, к чему придраться, сдается.

Малыш морщится, чихает и, кажется, злится на это, заставив Раптора громко рассмеяться.

— Такой же упрямый взгляд, как у тебя, — говорит альфа Каану, в котором уже невозможно узнать Левиафана, повелителя бездны и страх человечества. Сейчас Чонгук — отец, чьи руки созданы не карать и сеять хаос, а чтобы держать свое дитя.

— Вы пока войнушки обсуждаете, дайте мне его украсть на пару минут, — тянется за ребенком Арес, и Раптор нехотя его отдает. Мужчины углубляются в ангар, а Арес с ребенком идет к выходу, но, проходя мимо самолета Каана, замирает.

— Ты дядю Ареса защищай, — обращается к притихшему в его руках ребенку Арес. — Видишь этого красавчика? — указывает на железную птицу. — Это последнее приобретение твоего отца, а мне он его не дает, только если надо по его делам куда-то слетать. Так вот, вырастешь, рассказывай отцу, какой дядя Арес крутой, и я сам буду тебя на этом самолете катать, — ребенок многозначительно кряхтит. — Ладно, пойдем, хочу тебя кое с кем познакомить, а то он моих чертей замучал.

Арес обходит ангар и, убедившись, что вокруг никого нет, снимает пиджак, стелет на землю и сажает на него Руби. Ребенок послушно садится, поджимает ножки и с любопытством оглядывается вокруг. Альфа тем временем и сам опускается на землю и стучит по ней несколько раз кулаком. С того места, где он стучал, начинает расползаться тонкая корка льда, воздух холодеет, и Руби восторженно смотрит на пар, идущий из его рта. Земля начинает подрагивать, и прямо перед ними расходится сперва тонкая трещина, которая по чуть-чуть расширяется. Руби с любопытством смотрит в расселину перед ним и визжит, заметив, как из нее виднеются два ушка, а следом показывается и мордочка черного кота, чьи глаза светятся красным. Кот бесшумно вылезает из трещины, ступает на пиджак Ареса и стряхивает с лап остатки почвы. Потом он медленно, следя за реакцией малыша, подходит к нему и замирает рядом, так и не касаясь. Руби, к удивлению Ареса, не плачет, только смотрит на кота пару секунд, а потом тянет к нему обе руки. Кот подходит ближе, касается лбом его ладошки, а потом, осмелев, ластится щекой. Руби, широко улыбнувшись своим беззубым ртом, тянется вперед и, обняв кота за шею, прижимает к себе. Маммон, который на вид крупнее, чем Руби, утыкается мордой в него, довольно мурчит и, грозясь повалить ребенка на землю, взбирается на него.

— Маммон, ты бы сопротивлялся, что ли, он же тебя душит, — усмехается Арес, слушая то, как хрипит кот, но при этом не отстраняется. Ареса сильно трогает картина зарождающейся дружбы между детьми Любви и Тьмы, но лучше вернуться в ангар, пока их не начали искать. Арес тянется за Руби, кот нехотя отступает к трещине, и альфа, заметив, как дрожит нижняя губа готовящегося зареветь малыша, прижимает его к себе.

— Вы еще увидитесь, я все устрою, — успокаивает ребенка альфа, пока Маммон пропадает в сразу за ним закрывшейся трещине. — Только папе не говори, хорошо? Он будет плакать, а Маммону нельзя возвращаться сюда, иначе он не сможет никогда попасть домой.

***

Руби опять полдня капризничал, не дал Юнги даже подремать после почти бессонной ночи, поэтому парень, воспользовавшись тем, что ребенка забрал Чимин, так и уснул на кровати с телефоном, по которому до этого переписывался с покинувшим еще рано утром дворец мужем. Юнги потягивается во сне, смотрит на часы и, поняв, что надо бы покормить Руби, мысленно собирается встать и пойти за ним. Дверь позади скрипит, омега, обрадовавшись, что друг сам принес малыша, оборачивается через плечо и, заметив вошедшего Каана, снова обнимает подушку.

— Как хорошо, что ты так рано пришел, думал, до ночи тебя не увижу, — зевает Юнги. — Можешь Руби у Тэхена забрать? Покормлю его, да и подгузник надо бы проверить.

Альфа не отвечает, а Юнги, чьи веки снова слипаются, начинает дремать.

Тэхен сидит на кровати, читает на телефоне, как правильно ухаживать за гортензиями, а рядом с ним мирно посапывает Руби. Внезапно ребенок широко распахивает глаза и, резко приподнявшись, садится. Тэхен от удивления вскрикивает, роняет телефон, а потом поднимает глаза к потолку, на котором раскачивается люстра.

— О боже, землетрясение! — кричит пришедший в себя омега и вопреки страху не только из-за него, но и действий Руби, хватает ребенка в охапку и срывается к двери. Стены дворца дрожат, издают пугающий гул, картины падают на пол, а Тэхен, так и прижимая к себе ребенка, бежит к выходу. Он уже доходит до главной двери, когда Руби поднимает до этого покоящуюся на плече парня голову и пристально смотрит в его глаза. Тэхен замирает на месте, как завороженный смотрит на светящиеся фиолетовым зрачки малыша, а потом, сразу же развернувшись, несется к лестнице на второй этаж.

Юнги сквозь дрему слышит звон люстры над головой, кое-как разлепляет глаза, пытаясь понять, ему это снится или реальность, и замечает в отражении на графине на тумбе нечто вытянутое, неровное, и при этом приближающееся к нему со спины. Омега все еще не понимает, что не так, но его инстинкты работают отменно, поэтому Юнги резко срывается вперед и, скатившись с кровати на пол, оборачивается.

Тишину прорезает жуткий свист, и туда, где секунду назад лежал Юнги, вонзается меч. Сталь моментально вспыхивает, будто бы огонь идет изнутри, и рассыпается в пепел, оставив на простынях лишь выжженный след.

Перед Юнги по ту сторону кровати все еще стоит Каан, но это не он. Лицо мужчины будто бы стягивает невидимыми нитями, кожа ползет то влево, то вправо, губы растягиваются до ушей. Кажется, что плоть этого страшного существа пытается удержать человеческий облик, но не справляется, обнажая вырывающуюся наружу истинную сущность. Его пасть расходится, он снова двигается к омеге, а Юнги, забившись за тумбу, ищет, чем бы защищаться, и истошно кричит. Дверь с грохотом распахивается, на пороге появляется Тэхен, чей стеклянный взгляд словно направлен в никуда, а ребенок на его руках смотрит прямо на существо. Юнги, первый порыв которого броситься к сыну, защитить его, и пошевелиться не может, потому что кажется, что его конечности придавили к полу чем-то тяжелым. Глаза Руби вспыхивают фиолетовым светом, существо начинает пятиться к окну, а потом по комнате разносится хлопок, и там, где оно стояло, разлетается пыль.

Юнги, поняв, что тяжесть ушла, спотыкаясь о ковер, срывается к сыну и, взяв его в руки, прижимаем к груди. Тэхен сразу же приваливается к стене и, не понимая, что произошло, смотрит на друга и на тлеющее покрывало на кровати.

— Мое сердце, мой маленький, ты испугался, — гладит по голове громко плачущего малыша Юнги, которого самого трясет от пережитого. — Ты папу спас, защитил, и сам же плачешь, мой маленький герой.

Плач Руби только набирает обороты, Юнги кричит, чтобы отключили завывшую пожарную сигнализацию, которая еще больше пугает ребенка, и пока Тэхен звонит мужу, отчаянно пытается успокоить сына. Теперь уже и Юнги плачет, потому что не понимает, больно ли Руби, что он отдал взамен этого спасения, что аж задыхается от слез.

В спальню врывается Сантина, пробегается глазами по комнате, а потом, подойдя к Юнги, просит дать ребенка ей и выпить воды. Юнги не хочет отпускать Руби, но тот сам тянется к бабушке и, уткнувшись в ее костлявое плечо, потихоньку успокаивается.

— Он сильный, но он пока не особо свою силу понимает и пугается как ее, так и того, что ты плачешь, — тихо говорит омеге Сантина. — Я убедила его, что все хорошо, и что ты плачешь не потому, что боишься его.

— Не боюсь, — всхлипывает Юнги, — как я могу бояться моего малыша? — поглаживает его по спинке. — Ты мое чудо, Руби, ты всегда им будешь.

Руби, обернувшись через плечо, смотрит на папу, а потом, потянувшись к нему, крепко обвивает руками его шею.

— Он сел, Юнги, — возвращается в комнату все еще шокированный всем произошедшим Тэхен. — Он реально сел на кровати, я думал, у меня сердце остановится.

— Он почувствовал присутствие врага рядом, и я удивлена, что он не побежал, — улыбается Сантина.

Каан, который уже и так был на пути во дворец, когда услышал новость, заставившую похолодеть его нутро, врывается в спальню и первым делом идет к мужу.

— Все хорошо, никто не пострадал, — заверяет его Юнги. — Наш сын уничтожил врага.

— Скорее, заставил его отступить, — тихо говорит Сантина.

— Значит, он вернется? — испуганно смотрит на мужа Юнги. — Это чудовище, он был точно как ты. Я думал, что это ты, пока не стал присматриваться! Как от такого можно защититься, Чонгук? — хватается за плечи альфы, не в силах подавить подкатывающую к горлу истерику. — Ты ищешь его? Мы должны остановить его. Я не чувствую себя в безопасности даже в собственном доме!

— Прошу, успокойся, я знаю, ты напуган, и я все сделаю, обещаю, — снова пытается обнять его Каан, но Юнги не дается, отступает к стене и зло смотрит на него.

— Не проси меня снова успокоиться! Этого не будет, пока я знаю, что он жив, — цедит сквозь зубы Юнги. — Я теперь боюсь глаза смыкать! Дело не в нашей с тобой безопасности, дело в нашем сыне! Я не хочу его снова терять, я вообще не хочу терять. Ты не говоришь, что именно произошло в Карфагене, но я знаю главное — мы с ним погибли. Я лучше погибну, защищая его, но он будет жить, Чонгук!

— Ты прав, — треснуто улыбается мужчина, а Сантина, не в силах больше стоять на ногах, вместе с ребенком на руках тяжело опускается на кровать.

— Я найду его и я его убью, обещаю. Ты веришь мне? — всматривается в глаза супруга Каан, и тот, кивнув, делает к нему шаг.

— Верю и буду этого ждать, — утыкается лицом в его грудь немного успокоившийся парень.

— Все чисто, никаких следов я не нашел, — прерывает их вошедший в спальню Раптор. — Руби был не с тобой, когда это случилось? — спрашивает у Юнги.

— Нет, он был с Тэхеном, а я дремал, — говорит омега.

— Отныне ни на секунду не отходишь от ребенка, — строго говорит Каан.

— Буду использовать как щит нашего сына? — кривит губы Юнги. — Он так был напуган, что задыхался!

— Я не это имею ввиду, Юнги, а то, что он в силах удержать врага, а ты — нет, — мягко говорит альфа. — Пока я не нашел эту мразь, просто будь рядом с Руби, я прошу тебя.

Убедившись, что Юнги уже получше, а ребенок больше не плачет, альфы и Сантина идут в тронный зал, а омега ждет, пока сменят постель, а потом укладывает Руби спать. В комнате все еще стоит запах гари, хотя все окна открыты. Юнги и сам ложится рядом с сыном, боясь оставить его и на секунду, а Чимин с Тэхеном устраиваются в креслах напротив кровати.

***

— Сынок, — как только они проходят в тронный зал, начинает Сантина, но Каан останавливает ее взмахом руки и идет к трону. Раптор, который лучше всех чувствует брата, уже без слов знает о его решении и о том, что переубедить его будет невозможно. Все, что альфе остается, это прислониться к окну и перебороть в себе желание заковать Чонгука хоть в кандалы, лишь бы он не отправился искать свою смерть. Однажды Раптор пошел на поводу своих желаний, вонзил кинжал в его спину, чтобы остановить от гибели, и в итоге все вернулось к исходной точке — они снова на пороге битвы, которую без жертв не выиграть.

— Мы решили ждать, а он не стал, — опустившись на трон, обращается к семье Каан. — Он чуть не убил Юнги, а теперь, учитывая, как легко он принял мой облик и пробрался во дворец, это всего лишь вопрос времени. Он может быть кем угодно и может нанести удар в любой момент.

— Чонгук, не принимай поспешных решений, — осторожно говорит прибывший последним Арес.

— Я уже все решил, Сокджин, и если вы все собрались здесь, чтобы отговорить меня, то можете расходиться, — твердо говорит Каан.

— Чонгук, это самоубийство! Юнги не знает правды, иначе он бы так не говорил, прошу, не обрывай свою жизнь, мы усилим охрану, я сама буду тенью за ним...

— Хватит! — рычит альфа, заставив Сантину умолкнуть. — Дело не с словах Юнги, хотя они совершенно правильные! Я не могу сидеть и ждать следующего удара, который может закончиться смертью моего омеги или сына. Это могло бы случиться и сегодня! Юнги не должен знать правду, и вы будете молчать, иначе я не прощу вам этого, — обводит взглядом всех присутствующих. — Я знаю, что он скажет и что выберет, и от этого будет хуже нам всем. Это наш с Абсолютом счет, пора мне уже перестать предъявлять его и моему омеге, и вам. Вы все обрели счастье и заслуживаете нормальной жизни. Вы стольким жертвовали ради меня, так почему мне нельзя?

— Чонгук, ты не прав, это был наш выбор, ты нам ничего не должен, — идет к нему Намджун. — Может, скажешь что-нибудь, он же убьет себя! — зло смотрит на так и молчащего у окна Хосока.

— Он уже сделал выбор, а мне нечего сказать, кроме того, что я пойду с ним, — поднимает голову Хосок.

— Нет, это моя война, и еще жертвы на ней ни к чему, — отрезает Каан.

— Раз ты умрешь, спасая нас, то я тоже хочу быть в первом ряду, — цокает языком Арес.

— С начала времен и до самого конца, — кивает Намджун.

— Я ваш солдат и клялся служить клану Азари до последнего, — тихо встревает Джулиан, вызвав бурю негодования в Аресе. Альфа ее подавляет, решив, что с мальчишкой разберется потом, но пускать его в эпицентр битвы сильнейших не планирует.

— Нет, нет, нет, — отчаянно мотает головой оседающая на пол Сантина и отказывается верить своим ушам. — Я не позволю. Я не соглашусь, — каждое слово становится все громче, она поднимает голову, и Каан видит, как из ее глаз устремляются вниз черные слезы. — Я не отдала тебя этому миру, чтобы он снова забрал тебя у меня! Ты мой мальчик, мой Левиафан, — голос женщины хрипнет, срывается на полный боли шепот. — Я столько веков прятала тебя от зла. Я не дала им убить твою истинную сущность, хранила твое счастье, чтобы ты с ним воссоединился, а теперь ты сам идешь на смерть.

Сантина пытается подняться, приблизиться к сыну, но ноги ее предают, и она снова оседает на мрамор. Чонгук, не в силах выдержать боль женщины, которую пусть и не сразу, но признал своей матерью, поднимается с трона и, сам подойдя к ней, опускается на пол рядом.

— Не соглашусь! — тянется она к нему, все повторяет, прекрасно зная, что ее своевольное дитя никогда не слушается. — Не отпущу тебя.

— Мама, прошу, — дрогнувшим голосом говорит Каан, а женщина, издав стон, не веря смотрит на него. Тысячи раз она вот так сидела напротив него, а он об этом не подозревал. Тысячи раз она касалась когтями его волос, шептала, что будет рядом всегда, отдаст ему всю себя, он не слушал, ее не чувствовал. Столетия она слонялась за ним тенью, была рядом и в пик его мощи, и в моменты падения. Ради него та, кто сеет стужу в людских сердцах, грела свое дыхание. Ради него она взрастила в себе сердце, заранее зная, что в ответ не получит и толику любви, но это было не важно. Важным было только то, что оно выросло в ней для ее Чонгука. Так она и существовала — всегда рядом, но всегда невидимая. Мать, лишенная права быть матерью. Не Смерть, а женщина, все естество которой веками ждало этого одного звука и, услышав его, замерло. Он назвал ее мамой. Черные, обжигающие слезы катятся по ее лицу, она сжимает пальцами подол своей туники и смотрит на него глазами, полными бесконечной любви. Тысячи лет тишины разрушило одно слово, которого так сильно жаждала Смерть, а получила в момент прощания.

— Я согласна не слышать из твоих уст слово, о котором мечтать себе запрещала. Согласна быть самым ненавидимым тобой существом во всех вселенных и снова слоняться за тобой тенью, лишь бы ты был, Чонгук. Просто будь, сынок, — робко тянет руку к нему и касается его щеки Сантина.

— Я не переживу его потерю, пойми ты меня, пожалуйста, — накрывает ладонью ее руку альфа, смотрит с затапливающей нутро нежностью. — А я потеряю, потому что он его не оставит. То, что произошло в Карфагене, было давно, но я все еще страдаю, я чувствую это как сейчас и не понимаю, как можно с таким жить. Ты думаешь, я смогу снова? Думаешь, лучше мне быть, снова вернуться к сущности Левиафана и жить дальше без Юнги, как я жил все эти века? Такую жизнь ты желаешь тому, кого любишь?

— Чонгук...

— Я буду биться, — твердо говорит альфа, гася надежду в чужих глазах. — Я сделаю все, чтобы выжить, вернуться к ним, к вам, но если не получится, я умру, зная, что моя семья в безопасности. Ты не можешь осуждать меня за это. Ты столько сделала для меня, но хватит уже, прими, что я не могу жить вечно.

— Можешь! Ты должен жить вечно! Я не буду забирать твою душу, нет, там и забирать будет нечего, ты растворишься с ним, мое дитя, — воет Сантина, чей голос заставляет мертвых в могилах шевелиться. — Я не вынесу твой конец, Чонгук. Я — смерть, но без тебя и я умираю.

— Все будет хорошо, — первым обнимает ее Чонгук, прижимает к своей груди, чувствуя, как обжигают его слезы матери. — Только обещай мне одно, — обхватив ладонями ее лицо, заставляет смотреть на себя черную бездну. — Если следующая жизнь все же есть, я не хочу больше рождаться. Поклянись мне, что ничего не сделаешь. Дай свободу Юнги, всем остальным, позволь им жить счастливо, без меня и всего того зла, что я навлек на их головы.

— Чонгук, — прикрывает веки разбитая его словами женщина.

— Я устал, мама. Я очень сильно устал причинять боль. Пусть на мне она закончится, — настаивает Каан.

— Не заставляй меня, сынок, — молит его Сантина.

— Обещай мне.

— Обещаю, — всхлипывает Сантина и, прижав его к себе, долго не отпускает.

***

Эта ночь в Хароне по-особенному тихая. Хосок лежит в их с Тэхеном спальне, уткнувшись лицом в плечо спящего омеги и, слушая его дыхание, пытается утихомирить в себе бурю ненависти, направленную на свою же беспомощность. Альфы договорились, что каждый продолжит искать Абсолюта по своим каналам, и как только будут зацепки, они все вместе двинутся за врагом. А значит, уже скоро и Хосок покинет Лондон. Прощаться с Тэхеном совсем не хочется, но у Хосока есть шанс вернуться в объятия любимого, а у Чонгука он равен нулю. Тэхен может его не понять и не простить за то, что он его оставляет, но Хосок точно не сможет жить, если не будет с братом в его последнюю битву.

Намджун сидит на кровати, и пока Чимин жмется к нему и целует его руку с кольцом, думает о грядущем, которое нельзя предотвратить. Чонгук говорил в зале, что все еще страдает из-за случившегося в Карфагене, и Намджун его понимает. Он видит эту картину, как вчера, и чувствует забившийся в глотку ком, стоит представить, что ему снова придется смотреть на бездыханное, покрытое пеплом тело того, кого он считает своей семьей.

Арес выбирает оружие, которым завалена кровать, а Джулиан, продолжая ругаться с ним за попытки его остановить, с восторгом рассматривает древние клинки. Арес готовится к бою, делает что угодно, лишь бы не зацикливаться на том, что очень скоро он может потерять того, кто научил его любить. Того, кто поднял его на поверхность, познакомил с миром, показал жизнь, и главное, подарил ему семью. Никто не знает ценность всего этого лучше, чем проклятый и обреченный на вечное одиночество Дьявол.

Из спальни Юнги и Каана доносится тихое пение омеги, пытающегося уложить малыша, и звонкий плач последнего. Чонгук сидит на кровати, пока Юнги, нагнувшись над колыбелью, напевает Руби песню про то, как на земле, состоящей из богов и монстров, жил ангел. Руби песня явно не нравится, потому что с каждой следующий секундой его плач становится все громче и громче.

— Сдайся уже, ты же знаешь, что он не уснет, пока я его на себя не уложу, — смеется Чонгук и протягивает руки, в которые недовольный Юнги отдает воющего сына.

— Злите вы меня своей любовью друг к другу, — ворчит омега, присев рядом с мужем, который, уложив на грудь Руби, поглаживает его по спине. Ребенок и правда начинает притихать, и уже спустя пару минут сладко посапывает.

— Он уже уснул, дай переложу, — аккуратно забирает малыша в колыбель Юнги и, поправив его одеяльце, взбирается на кровать к мужу.

— Я ужасно ревную, что он укладывает себя спать на тебе, а на мне только вопит! — бурчит парень, уткнувшись лицом в плечо мужа. — И кстати, я был напуган и зол, еще и на тебя орал, прости меня за это.

— Все нормально, ты был прав, и я не держу обиды, — поглаживает его волосы Каан.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, — шепчет Юнги.

— Знаю, и ты не забывай, что ты — моя первая и единственная любовь, Юнги, — целует его в макушку альфа. — Я всегда буду только твоим и что бы ни случилось, этого не изменить.

— Ты будто прощаешься, — напрягается Юнги.

— Я, видимо, редко признаюсь тебе, что ты так думаешь, — с горечью улыбается Чонгук. — С тобой я не буду прощаться никогда. А теперь спи, мое сердце, — целует его в губы, не удержавшись, повторяет, а потом покрывает поцелуями все его лицо. Они сплетаются в одно на кровати, на которой еще недавно началась их новая история любви, и медленно засыпают, слушая дыхание друг друга. Они вместе переживали минуты счастья и разрушались из-за трагедий, но все равно в каждом из миров не переставали тянуться друг к другу. Они нарушили все правила и устои вселенной, но ни разу не нарушили слово, данное друг другу в Карфагене — Юнги без него никогда, Чонгук без него ни за что.

Есть союзы, благословленные на небесах. Есть союзы, случающиеся по выбору, а есть Чонгук и Юнги — те, кому не просто было не суждено, а было даже запрещено. Там, где любовь не имеет власти, а воля высших сил превыше чувств, между ними стояла сама природа, ведь изначально Левиафан был создан без пары. Таков был приговор существа, которое не должно было иметь продолжения. Как и вынесенный уже людьми приговор для Юнги, ведь в древнем Карфагене его звали безумцем. Он бродил по улицам, сторонясь людских глаз, и, живя в страхе, что они обязательно причинят ему боль. Они и причиняли, своими словами и действиями превратили в тень среди живых сироту, который принял, что так и умрет тем, кого никто никогда не полюбит и не будет ждать.

Но однажды, в золотисто-красных тонах заката над древним Карфагеном, Левиафан вышел из морской пучины и увидел его — человека с глазами, в которых отражалось все, что было ему запрещено. И тогда сердце чудовища, сотканное из жестокости, впервые дрогнуло. Оно выбрало само, не по велению неба, не по уставу мироздания, а вопреки всему. Два существа, рожденные для одиночества, встретились. Чудовище, которому было запрещено любить, и человек, который поверил, что его невозможно полюбить.

Так началась история любви, способной разрушить догмы, переписать священные строки и заставить вечность склониться перед чувствами, которые не должны были родиться. История любви, которая будет гореть и в этой, и в следующей жизнях.

Пять утра, Каан, стараясь не шуметь, одевается, а потом, нагнувшись, нежно целует спящего омегу в лоб. Он долго не отстраняется, вдыхает его запах, а потом легонько касается губами его губ и прикрывает веки.

— Мне не хватило стольких жизней, чтобы насытиться тобой, с чего я взял, что этой будет достаточно? — шепчет альфа и, оторвав себя от мужа, подходит к колыбели.

Каан смотрит на малыша, который в ответ так же пристально смотрит на отца, и, нагнувшись, касается пальцем его щеки. Правду о местоположении врага ему рассказала вода, и Каан корит себя, что сам не додумался искать его там, где все и началось. Он изначально решил, что это только его бой, и он больше никого риску подвергать не будет, поэтому и не сказал братьям, что уже знает, где его враг. Они все достаточно настрадались, и раз уж правда на примере Карфагена такова, что им даже вместе не победить главное зло, то пусть и жертв будет минимум.

— Прошу, не буди его, — шепчет Каан, а ребенок крепко обхватывает пальцами его указательный палец. — Отец тебя любит и будет любить всегда, мое сокровище. Прости, что не исполнил обещание, не стал землей, по которой ты будешь ходить, но мне не оставили выбора, Руби. Оберегай папу и себя. Не дай ему плакать, будь его светом и поддержкой. Я знаю, что вместе вы справитесь.

Руби хмурится, словно готовится зареветь, а альфа прислоняется лбом к его лбу.

— Не плачь, пожалуйста, я все равно уйду, а он не захочет отпускать, подвергнет вас обоих риску. Хотя бы ты пойми меня, мое сердце, я не могу потерять тебя и во второй раз, — Каан отстраняется, но ребенок крепко держит его палец и не дает убрать руку.

— Отпусти меня, Руби, прошу, — тихо говорит мужчина. — Мне тоже больно, я тоже этого не хочу, но так надо. Обещаю, я сделаю все и вернусь к тебе. Отпусти.

Руби пальцы не убирает, и тогда Чонгук аккуратно, стараясь не навредить малышу, разжимает его пальцы сам и смотрит на переполненное обидой фиолетовое озеро в чужих глазах.

— Я люблю тебя, — одними губами произносит мужчина и, в последний раз бросив взгляд на спящего супруга, волочит себя к выходу.

Дверь за ним бесшумно закрывается, и в комнате наступает тишина, которую спустя минут двадцать разрывает болезненный стон Юнги. Он резко открывает глаза, со свистом втягивает в себя воздух и, сразу же потянувшись к вороту футболки, оттягивает ее. Сердце в груди бьется так сильно, что кажется, еще секунду, и оно, переломав ребра, вылезет наружу. Юнги открывает и закрывает рот, пытаясь сделать вдох, но горло омеги сдавлено, а с висков стекает холодный пот. Он рывком садится на постель, лихорадочно бегает глазами по комнате и, продолжая прижимать ладонь к груди, понемногу осознает, что он в безопасности, а увиденное было всего лишь кошмаром. Омега, услышав копошение рядом, поворачивается вправо и шокировано смотрит на сидящего рядом сына.

— Руби, как ты сюда перебрался? — тянется к нему Юнги, но руки так и зависают в воздухе, потому что глаза малыша снова светятся тем самым потусторонним фиолетовым сиянием. Руби сидит прямо, пристально смотрит на папу, и Юнги, которого гипнотизирует этот взгляд, леденеет от осознания. Он уже сталкивался с подобным, когда потерял сознание в лесу, а потом увидел смерти своего любимого и узнал про метки. Тогда, оказалось, что все это ему показала Сантина. То, что он видел во сне пару минут назад, тоже был не сон. Это Руби показал ему картину, которая чуть не остановила сердце Юнги, и прямо сейчас повторяет для него ее отрывками. На смену осознанию приходит паника, потому что, обернувшись, Юнги видит, что половина Каана пуста.

— Чонгук, — зовет парень в надежде, что муж в ванной, но в ответ одна тишина. — Где твой отец? — оборачивается он к малышу. — Зачем ты показываешь мне это? Зачем? — надрывно спрашивает омега, чьи руки дрожат. Руби моргает, свет в его глазах гаснет, а Юнги, не мешкая, хватает ребенка на руки и босоногим выбегает в коридор.

Он бежит по коридору второго этажа, продолжая звать своего мужа, и чуть не падает с лестницы вниз, споткнувшись о собственные ноги.

— Чонгук! — эхо его голоса заполняет пустоту дворца, но сколько бы Юнги ни кричал, в ответ все еще одна тишина.

Юнги выбегает в ночь и, несмотря на то, как холод пронзает его босые ноги, спускается во двор и с ужасом понимает, что Бугатти мужа, который еще вечером стоял прямо у ступенек, отсутствует.

— Он ушел, — выдыхает Юнги почти беззвучно и, отшатнувшись, чувствует, как подгибаются его ноги. Перед глазами все плывет, воздух сгущается, и Юнги, со всей силы прижимая к себе ребенка, бьется коленями о камень и заваливается на бок. Его голова не успевает коснуться камня, как чьи-то сильные руки мягко, уверенно подхватывают его сзади и удерживают от падения.

— Осторожно, — звучит над ухом Юнги низкий, хрипловатый голос Ареса, который первым проснулся от крика омеги, зовущего мужа.

Юнги дрожит всем телом, дыхание сбивается, а ребенок в его руках начинает громко плакать. Арес, аккуратно придерживая Юнги, тянется за малышом, боясь, что папа его уронит, и забирает его. Они так и сидят на земле: Арес, обнимая со спины омегу и держа ребенка, и Юнги, который пустым взглядом смотрит на ворота, за которые вышла его душа. Во двор уже выходят остальные жители дворца. Раптор первый спускается по лестнице, за ним бегут Тео и Чимин. Они останавливаются в нерешительности, не понимая, что происходит, и испуганно смотрят на Юнги, которого будто бы размазало по каменному двору.

— Он его нашел, — тоже смотрит на ворота подошедший к ним последним Намджун. — Нашел и не сказал нам.

Чимин тянется за ребенком, чтобы Арес помог Юнги подняться, и, забрав его у альфы, пытается успокоить.

— Все будет хорошо, — шепчет Арес трясущемуся в его руках Юнги, сам не веря в то, что говорит, но надеется, что омега поверит. Он должен, иначе он с этого камня не поднимется.

— Он ушел, — всхлипывает Юнги. — Он не вернется, Арес, я видел это, Руби мне показал, — цепляется за его руку, потом за плечо, за рубашку, будто пытается удержать себя в реальности, которая разрушает его подчистую. — Я клялся ему, что не буду жить без него, а он не поверил! Он ушел умирать и оставил меня умирать без него, — покачивается на месте захлебывающийся горем парень.

— Это всего лишь видение, и Чонгук обязательно вернется, — гладит его по волосам альфа и берет из рук Тэхена бутылку с водой, но Юнги отталкивает ее.

— Это было не просто видение! — бегает потерянным взглядом по друзьям Юнги, будто вопреки своим же словам ищет хоть одно опровержение. — Он не вернется, потому что я видел его тело. Видел застывшие глаза моего Чонгука. Мой ребенок укладывал себя спать на мертвом отце, — тихо всхлипывает омега и накрывает изодранными о камень ладонями лицо.

Солнце, которое только готовилось просыпаться, гаснет, словно тоже услышало слова омеги. Ветер, до этого треплющий листья в саду, умолкает. И в этой внезапной тишине рождается жуткое осознание, что величайшая история любви, не покорившаяся судьбе, богам и времени — умерла. А с ней умер и весь мир. По крайней мере, тот, в котором еще дышал Юнги.

«Ты мне важнее нас, Юнги. Пусть нас не будет, но ты должен быть. Ты должен светить вечно».