Карфаген

Следующая глава уже на Бусти: https://boosty.to/liyamovadin/posts/ec8ca3a0-a928-4a09-8d86-6842c4b2f833?share=post_link

Тг канал: https://t.me/+X_KVd0hOHzUxYzky

Солнце стоит высоко, плавит лучами глиняные крыши, заставляет людей искать спасение в тени. Расположившийся в самом центре Карфагена базар, как и всегда, шумный, наполненный голосами торговцев, покупателей и топотом сандалий по раскаленным камням. Вокруг пахнет специями, ноздри щекочет запах жарящегося на углях мяса, и только слабый бриз, идущий с моря, немного разбавляет эту смесь запахов. Юнги идет рядом с Чонгуком, прикрывая лицо от солнца куском светлой ткани, и, не умолкая, тараторит. Глаза омеги сияют от радости, ведь походы с любимым на базар — одно из любимых его занятий. До встречи с Чонгуком Юнги приходил на базар к его закрытию, чтобы за пару монет убирать лавки со сгнившими к вечеру под палящим солнцем фруктами и овощами, а если повезет, еще и добыть себе на ужин что-нибудь съедобное. Он не любил сюда наведываться, ведь даже к вечеру на базаре было много людей, которые не упускали возможности бросить обидные слова в его сторону, но голод не оставлял парню выбора. Сейчас Юнги обожает проводить время здесь, ведь рядом с ним его стена, тот, кто не просто купит ему все, что он пожелает, но еще одним своим видом отбивает любое желание обидеть омегу. Пара останавливается у лавки, где молодой финикиец торгует инжиром, медом и гранатами, Юнги тянется за одним из фруктов и, поднеся к носу, нюхает его.

— Мы берем это, — сразу протягивает торговцу монеты Чонгук, и омега закидывает гранат в мешочек в его руке.

— Это гранат, и он очень вкусный, — двигается дальше за альфой Юнги. — Я дам тебе попробовать, и ты поймешь.

Они подходят к плетенной корзине с финиками, Чонгук берет один и, повторяя действия омеги, подносит его к носу.

— Этот плод мертвый, — бросает его обратно в корзину мужчина.

— Он не мертвый, — смеется Юнги, — а просто высушенный под солнцем. Кусай, — протягивает к его губам, и Чонгук, подчинившись, пробует фрукт.

Он медленно жует плод, щурится и тянется за вторым.

— Такой странный, но мне нравится, — говорит Чонгук. — В океане такого не было.

— Ты сравниваешь все вкусы с океаном.

— Я и был океаном, — улыбается Чонгук и смотрит на распивающих вино и поедающих мясо прямо с углей торговцев. — Я не понимаю, — обращается к парню мужчина, — зачем люди пьют вино, если от него кружится голова? Почему они берут пищу руками, если она горячая?

— Потому что в поступках людей нет особой причины, — усмехается Юнги. — Иногда мы делаем что-то просто потому, что хочется. Подуй на нее! Не будь, как они! — восклицает омега, заметив, как Чонгук берет только что вынутую из печи в земле лепешку. Альфа и бровью не ведет, откусывает от нее, жует, а потом возвращает на место.

— Не вкусно. Похоже на глину.

— Я люблю лепешки, — смеется Юнги. — И ты полюбишь со временем.

— Я только тебя люблю, — сразу же мрачнеет Чонгук, и Юнги прислоняется головой к его плечу.

— Я тебе уже объяснял, что любить можно разное, но любовь между нами — это другое, не злись, — успокаивает его парень.

— Я не согласен, — искренне возмущен его словами Чонгук. — Я люблю только тебя, я не буду больше ничего любить.

— Человеком быть не так уж и сложно, Чонгук, — терпеливо объясняет ему Юнги. — Просто оставайся рядом со мной. Я тебя всему научу, и тому, какой разный смысл у слова «люблю».

Их диалог прерывает выбежавший из ворот храма мальчик лет восьми, который, споткнувшись о камень, падает на колени. Он сразу поднимается, а наблюдающие за ним мужчины у прилавков смеются, кто-то даже указывает на него пальцем.

Чонгук смотрит на них с потемневшим взглядом, а потом оборачивается к поглаживающему его руку омеге.

— Он упал. Почему они смеются? Разве боль — это весело? — с недоумением спрашивает любимого мужчина.

— Иногда люди смеются и от страха, — подбирает слова Юнги, прекрасно зная, что лучше успокоить альфу. — Или от того, что не умеют чувствовать чужую боль, но это не значит, что ты должен быть, как они.

Чонгук останавливает проходящего мимо них хнычущего мальчика и, присев перед ним на корточки, внимательно смотрит в его глаза.

— Не бойся. Всех, кто смеялся над твоей болью, ты обезглавишь...

— Чонгук! — оттаскивает мужчину от ребенка Юнги. — Нельзя говорить детям такое!

— Почему? — искренне не понимает альфа. — Я и нашего этому научу. Он будет сильным воином, — с нежностью смотрит на живот омеги.

— Не научишь, — скрещивает руки на груди Юнги. — Я не позволю превращать нашего сына в оружие, и если ты не научишься общаться с детьми так, как надо, без моего присутствия я тебя к нему не подпущу.

— Хорошо, прости, — виновато опускает глаза мужчина. — Детям нельзя никого обезглавливать. Тогда я сам буду отрывать головы тем, кто заставит плакать нашего ребенка.

— Люди порой плачут и от счастья, — бормочет Юнги и, взяв его за руку, ведет к выходу с базара.

— Нет, — резко останавливается Чонгук, и омега оборачивается. — Ты никогда не будешь плакать. Я не позволю тебе пролить и слезинку. И никого, кроме тебя, я любить тоже не буду. Ты моя первая и последняя любовь, Юнги. Другой любви не бывает. Не должно быть.

Омега с улыбкой смотрит на его серьезное лицо и, поняв, что спорить тут бесполезно, ведь Левиафан воспринимает все прямо как есть, только кивает.

Они идут по улице, ведущей к дому, голоса за спиной стихают, уступают место шелесту листвы и хрусту песка под ногами. Навстречу им движется процессия из боевых слонов, украшенных бронзовыми налобниками. Животные, окруженные солдатами, величественно ступают по потрескавшейся от сухости земле, заставляют всех перед ними расступаться. Внезапно весь строй останавливается, птицы на крышах замолкают, и даже собаки замирают, будто окаменели. Животные чувствуют то, что скрыто от людей — под человеческой оболочкой Чонгука — первозданная мощь, сам Левиафан, идущий по этой же земле.

Слоны не слушают приказа, не реагирует на попытки солдат их растормошить и опускают головы. Их хоботы касаются земли в поклоне, птицы вспархивают и кружат над ними, даже верблюд, лежащий у стены, поворачивает голову и издает низкое горловое мычание, в котором Чонгук слышит признание и благоговение.

Юнги знает, кто именно рядом с ним, сталкивается с таким не впервые, но все равно не может скрыть улыбку, озарившую его лицо. Видеть, как мир склоняется перед тем, кого он любит — это всегда чистый восторг. Знать, что он в свою очередь любит его — предел счастья.

Чонгук, в отличие от него, не улыбается, легонько кивает слонам и, взяв омегу за руку, идет мимо расступающихся перед ними животных.

Чонгук разводит костер во дворе их дома, а ветер с моря раздувает языки пламени. Юнги с момента встречи с альфой привык, что готовит именно Чонгук, и не мешает ему, потому что, по словам мужчины, кормить его — это его любимое занятие. У Чонгука не сразу получилось готовить вкусную человеческую еду, но Юнги молчал об этом, наедался свежими фруктами и овощами, а сам понемногу учил его. Чонгук радуется, когда Юнги доедает все блюдо и хвалит его, и уже с вечера планирует, чем именно он будет радовать любимого на следующий день. Вот и сейчас Юнги сидит рядом на камне, наблюдает за тем, как Чонгук разделывает рыбу, натирает ее солью и толченными травами и заворачивает в виноградные листья.

— Если будет не вкусно, ты мне скажешь, и я сделаю по-другому, — говорит альфа, уложив рыбу на горячие камни.

— Будет вкусно, — двигается к нему омега и прислоняется головой к его плечу. — Ты так хорошо заботишься обо мне, а я не могу позаботиться о тебе, — с грустью добавляет.

— Неправда, ты заботишься обо мне, — тепло улыбается ему альфа. — Ты разрешаешь мне быть твоим — это и есть твоя главная забота.

— Да, но из-за меня ты оставил свой мир, учишься новой жизни, и я знаю, что все это дается тебе нелегко, — понуро говорит омега, любуясь отблесками огня в глазах любимого.

— Я обменял бы на тебя все миры — и нынешние, и еще не созданные, — обхватывает ладонями его лицо мужчина. — Ты — мой мир, иные мне не нужны. Если не будет тебя — не будет мира. Не будет и меня.

— Не говори так, — сразу же хмурится Юнги. — Меня не пугает собственная кончина, но любое упоминание о твоей смерти делает мне больно.

— Я бессмертен, Юнги, но ты и малыш, которого ты носишь под сердцем, единственная причина, из-за которой я выберу раствориться в волне. Я не буду существовать без вас, — нежно гладит его по щеке. — Я не смогу. Мне нужно каждый день касаться губами этого носика. Каждый день, иначе я не выживу.

— Я тебе уже говорил, что нос — это не самое привлекательное в людях, — смеется Юнги. — Губы, глаза, кожа — это то, чему посвящают песни странствующие певцы. Носу никто их не посвящал.

— Глупцы, — хмыкает Чонгук. — Люди ничего не понимают.

— Не ворчи, — улыбается Юнги и тянется за кусочком рыбы. Чонгук не дает ему коснуться рыбы, сперва усиленно дует на нее и только потом протягивает ее омеге. Юнги медленно ест, отмечает, что получилось вкусно, и довольный собой альфа, подвинув к себе лежащие невдалеке прутья, продолжает собирать колыбель для их будущего малыша. Он неторопливо переплетает их, натягивает и проверяет прочность. Юнги даже не думал о колыбели, не говорил Чонгуку, что малышу понадобится место для сна. Альфа сам увидел колыбель на базаре и, услышав от любимого, для чего нужны эти качающиеся на деревянной опоре корзины, сразу же решил сделать такую и им.

— Ты будешь хорошим отцом, — прикусывает губу омега, которому слишком хорошо от этой картины.

— Он же будет любить меня? — с надеждой смотрит на него Чонгук, и Юнги кивает. — И я буду любить его, потому что он — часть тебя, а не потому, что я люблю все, и даже оливки, — недовольно ворчит мужчина.

— Ты слишком ревнивый для морского чудовища. Совсем как человек, — качает головой Юнги.

— Я все равно не пойму, почему вы любите столько всего, — пожимает плечами Чонгук. — Я тебя как на берегу увидел, услышал, то понял, что хочу тебя съесть. Я никогда не хотел есть людей, они не вкусные, но тебя очень хотелось. При этом я совсем не хотел тебе навредить, что тоже удивительно, а напротив, хотел тебя защитить. Так я и понял, что это нечто другое, а ты объяснил мне, что это любовь. Это все, я больше никого любить не буду. Кроме него, — указывает пальцем на живот уже заливающегося от смеха омеги и сразу же мрачнеет, заметив тень у входа в дом.

Юнги, проследив за его взглядом, тоже видит остановившегося невдалеке уже знакомого ему угрюмого воина.

— Иди внутрь, — коротко говорит омеге Чонгук, а сам идет к явно озабоченному чем-то Хосоку.

— Зачем явился? Снова, — нахмурившись, смотрит на него альфа.

— Они идут, Чонгук, и мы не в силах их остановить. Вернись в океан, начни подчиняться, прошу.

— Ты помогал мне строить этот дом, сидел тут со мной до рассвета, делил пищу, но так ничего и не понял, — качает головой Чонгук. — Я не оставлю Юнги и я не буду прятаться. Мой дом здесь, — кивает на стены мужчина. — Весь мой мир здесь. Я принадлежу Юнги, и я останусь с ним.

— Он погибнет, не важно, что ты выберешь, но тебя еще можно спасти, — с мольбой смотрит на него Хосок. — Ты не можешь его победить, ты должен смириться и подчиниться. Прошу тебя, брат, одумайся.

— Если я подчинюсь, погибнет Юнги, Хосок! — рычит альфа. — Поэтому я постараюсь сделать все, чтобы он жил. Или помогите мне, или прекратите приходить ко мне и требовать подчинения. Передай это и моей матери. Я не откажусь от своей семьи.

***

Кровавый закат растекается по израненному от чужой боли небу, отражается красными бликами на теперь уже черной воде. Вокруг клубится дым, летает пепел, черными хлопьями ложащийся на остывающую землю. Крики попавших в эпицентр битвы сильнейших уже затихают вдалеке, звучат как эхо трагедии, уходящей в вечность и не оставившей след в памяти смертных. Бушующий еще пару минут назад ветер стих, птицы молчат, а море у горизонта дрожит, будто чувствует боль своего господина, который потерял самое главное, что у него было.

Любовь в Карфагене умирает вместе с солнцем, и сама природа замирает, облаченная в траур.

Чонгук идет тяжело, медленно, спотыкается, выпрямляется, но не роняет бесценный груз, стойко волочит себя к воде. Он держит на руках хрупкое и безжизненное тело любимого, шепчет обветренными губами, что любит, и продолжает двигаться к морю, на которое обречен, ведь дом, который он выбрал сам — разрушен. Голова Юнги прижата к его груди, волосы черным шелком свисают вниз, и кажется, что омега всего лишь спит, но кровь, стекающая с рук его альфы, эту иллюзию разрушает.

Каждый шаг Чонгука оставляет в песке отпечатки, наполненные водой, будто даже земля плачет вместе с ним. Волны стелются ему навстречу, и кажется, что сама бездна зовет его обратно, но не как своего повелителя, а как того, кто потерял все. Море обещает ему покой, забытие, но Чонгуку они не нужны. Он оставит свою любовь дома, ринется за тем, кто так вероломно лишил его всего, и ляжет рядом с Юнги. А пока его широкие плечи дрожат от боли, которую не уместить во вселенной, доказывают миру, что даже чудовища плачут, когда умирает любовь.

Она пришла тихо, без предупреждения, прокралась в щели, как сквозняк. Она ворвалась в их пропитанный покоем и умиротворением дом с порывом ветра, несущего запах костров, и вместе с тревогой вселила в их сердца безнадежность. Еще час назад Юнги лежал в объятиях Чонгука, слушал его рассказ о крыше, которая закроет от них звездное небо, но взамен подарит тепло и уют. Еще час назад Чонгук восхищался красотой своего омеги, который примерял красную тунику, и обещал купить ему еще сотню таких. Еще час назад у них был мир, а теперь он ложится пеплом на них, а один из них уже и не дышит. До того, как Абсолют ступил на землю Карфагена, все живое уже почувствовало его приближение. Там, где Абсолют прошел, стены осыпались прахом, гнулись своды, а почва под ногами чернела. Небо содрогнулось из-за звериного воя, будто выла сама земля, вывернутая наизнанку. Птицы падали с него, словно кто-то одним щелчком погасил в них дыхание жизни. Они разбивались о крыши, о мостовые, тонули в море, жадно принимающем дары чужой жестокости. Вода в колодцах застыла, словно черное зеркало, и каждый, кто в них вглядывался, видел там уже не свое отражение, а пустоту. Армия Абсолюта растекалась по земле, как тень, и каждый шаг множества копыт, когтей и босых ступней отзывался гулом в костях. Черное небо озарилось багряным светом, ведь даже солнце не устояло и, нарушив все законы, захотело быть свидетелем битвы сильнейших. Чонгук в этой битве был в одиночестве, потому что коварный враг обездвижил рвущихся к нему на помощь новых друзей, а на Смерть и Дьявола наложил печать, не позволяющую им воспользоваться их силой.

— Почему ты не склоняешь голову? — оглушал мысли Чонгука голос его врага, пока сам альфа рассекал мечом воздух в надежде попасть по нему. — Ты — мой слуга. Я разрешил тебе быть, оставил тебе силу, которой не может обладать никто, кроме нас двоих. Я сделал это, чтобы ты сокрушал миры, а не сопротивлялся моим приказам, а ты восстаешь против меня, будто у тебя есть воля. У тебя нет ничего! Ты, Левиафан, а этот смертный мальчишка пробуждает в тебе милосердие и заставляет бунтовать против моих приказов, — не умолкал в его голове голос. — Твои новые соратники должны были это сделать, но доказали свою слабость, поэтому я сам уберу ошибку, восстановлю порядок, а потом разберусь и с ними. Обещаю, ты ничего не запомнишь, и как только его сердце перестанет биться, он исчезнет для тебя. Ты вспомнишь, чей ты, и снова станешь тем, чем и должен быть: оружием, рабом, исполнителем моей воли. Более того, я сделаю тебе подарок, и раз ты так освоился жить здесь, то я дам тебе возможность не возвращаться в воду. Я подарю тебе новую жизнь, мой воин, не сопротивляйся. Тебе меня не победить, а мне не хочется лишаться того, кто так сильно мне помогал и всего лишь сбился с пути.

Чонгук разрывал мечом воздух, жаждал почувствовать под лезвием уже чужие кости, как зверь метался по пустыне, и остановился, поняв, что его сердце, которое когда-то начало биться только из-за за Юнги, умолкло. Враг покинул поле битвы, а ледяной холод, сковавший нутро Чонгука, доказал, что его уже ударили в спину, просто он поздно понял, что смертельно ранен. Когда Чонгук обернулся к дому, в котором оставил омегу, пообещав ему, что вернется, то увидел вместо него огненный шар. Пламя ползло по стенам, как живое, скреблось когтями по балкам, но стоило альфе оказаться рядом, как мигом отступило, обнажило перед ним картину, которая, в отличие от меча врага, убила его моментально. Юнги лежал в тени опрокинутой колонны прямо на пороге, прижав ладони к животу, будто бы спал. Чонгук опустился на колени, увидел рукоять короткого меча, торчащего из его груди, и, подняв омегу на руки, больше не отпускал. Точно так же он делал в те утренние мгновения, когда солнце еще не успевало проснуться, а Юнги, видя плохие сны, бормотал во сне.

— Я люблю тебя, — шептал зверь своему сердцу, продолжая губами касаться его лба. — Пожалуйста, открой глаза. Я твой, Юнги, ты должен забрать и меня с собой.

Но любовь даже в руках Левиафана не может победить Смерть. Она присела на корточки рядом, тянула к нему когтистую руку, но так и не прикоснулась. Никто не прочувствует его боль до конца. Никто, кроме матери, которая унять ее не способна.

— Он не умер, он не мог умереть, — смотрел глазами, полными отчаяния, на нее Чонгук. — Скажи, что он спит, мама. Скажи мне это!

Собравшиеся вокруг после ухода врага друзья безмолвно разделяли его боль и тонули в ненависти к своей беспомощности. К тому, что не защитили самое сокровенное, что было у их друга. Чонгук проходил стадии горя совсем как человек, но ему, в отличие от людей, не понадобилось на это время, и он не пошел дальше второй. Сперва он отказывался принимать смерть Юнги, потом умолял убить и его, но не дождавшись помощи от друзей, начал сам разрывать свою плоть и ломать кости. Ничего, кроме физической боли, которая теперь добавилась к душевной, Чонгук не получил, ведь смерть — не то, что Левиафану полагается так легко. Поэтому следом к выпотрошенному от боли альфе пришел гнев.

— Одну жизнь для него, пожалуйста, одну жизнь, где он будет счастлив, потому что я не успел, я его счастливым не сделал, — выплевывал со словами свою плоть Чонгук. — Прошу, позволь ему жить. Забери меня. Я не хочу быть, я не должен быть без него.

— Я больше не могу, — первым сдался Хосок, не в силах наблюдать за тем, как тот, кто поднял в нем новые чувства, рвет свою плоть. — Почему он не забывает?

Чонгук, который до этого был опустошенный и сломленный, поднимает глаза на друга, и Хосок видит в них вместо боли вспышку ярости.

— Забыть? — налитыми кровью глазами смотрит он на Хосока. — Я найду его, — альфа вместе с омегой на руках поднимается на ноги. — Я заберу Юнги домой, найду его и сожру его плоть.

***

Тот, кто не знал вкуса собственных слез, не справляется с горем, выпускает наружу Левиафана, бережно укачивающего на руках тело любимого. Его кости, прорывая плоть, вылезают прямо из плеч, обугленные крылья поднимаются из-за его спины и тянут за собой вихри пепла. Все его тело мерцает красными кровавыми трещинами-ранами после битвы, а глаза горят безумием, в котором смешались боль и решимость. Он продолжает прижимать к груди бездыханное тело омеги и, дойдя до самого берега, где вода точит камень, осторожно укладывает его на землю. Левиафан раскрывает крылья, и всю округу оглушает крик Смерти. Это не пугающий зов, который слышат те, кому уже пора покидать землю. Это вой матери, готовящейся попрощаться со своим дитя, которое, выбрав месть, выбрало и свою погибель.

— Останови его! — рычит Хосок и, несмотря на попытки Сокджина и Намджуна воспрепятствовать ему, хватает женщину за плечи. — Ты прощаешься со своим сыном? Ты позволишь ему умереть? Скажи ему правду! Скажи, что он может победить врага, только погибнув сам! Спаси его!

— Он ищет смерть, Хосок! — отталкивает его Сантина. — Думаешь, не за этим он направляется к нему? Он не остановится.

— Мы не можем этого допустить, — качает головой Хосок. — Это не месть. Это самоубийство.

— Я скована, вся моя сила бьется во мне, но использовать ее я не могу, он не снял печать, — смотрит на раненое в сердце чудовище женщина. — Он должен был сразу все забыть, но не забыл, потому что его любовь сильнее, чем мы предполагали. Ему так больно, что, может, так даже лучше. Может, в смерти он найдет свой покой.

— Сделай что-нибудь! Не смей отступать, — кричит альфа Смерти, наблюдая за тем, как Чонгук прощается с любимым. Он оборачивается к друзьям, но те молча опускают глаза. Хосок бегает по собравшимся вокруг хаотичным взглядом, снова смотрит на Чонгука, не знает, что ему предпринять.

— Хорошо, сдавайтесь, смиритесь, — отшатывается назад Хосок, с отвращением смотря на Смерть и на друзей. — Прощайтесь с ним, но я не буду! Я не дам ему умереть!

Он отталкивает преградившего ему путь Намджуна, срывается к Левиафану, на ходу принимая свой истинный облик, но тот одним ударом впечатывает его в треснувшую землю. Хосок не мешкает, сразу же подскакивает на ноги и когтями срывает лицо обезумевшему от горя существу. Чонгука это не останавливает, он в отместку вырывает его ребра, бьет по коленям, которые, хрустнув, заставляют Хосока снова упасть. Намджун оттаскивает демона от монстра, но Хосок, плоть с которого свисает кусками, не может угомониться. Он, спотыкаясь о собственные кости и захлебываясь кровью, забившейся в глотку, вновь рвется вперед.

— Пустите меня! — рычит Хосок, заставляя луну спрятаться за тучами. — Я не дам ему убить себя! Не позволю, — выдернув из-за пояса кинжал, продолжает ползти к Левиафану демон.

— Ты погибнешь, Хосок, тебе его не остановить! — пытается докричаться до друга Сокджин, но тот не слушает, ползет, словно добраться до Левиафана — вся цель его существования.

— Дай мне кинжал, — вырастает прямо перед корчащимся от каждого движения демоном Сантина и, нагнувшись, касается его кинжала. — Раз ты выбрал смерть, то можно и попробовать, вдруг сработает, — говорит женщина. — Ты сможешь обездвижить его, отравив его кровь, и забвение наконец наступит. Бей в сердце, Хосок. Бей, пока твое собственное не остановится, а в его сердце не останется и памяти о Юнги.

— Я сделаю это, — с трудом поднимается Хосок, из последних сил сжимает кинжал и, пошатываясь, идет к нагнувшемуся над телом любимого Левиафану.

— Скоро я буду с тобой, любовь моя, потому что мне нужен ты. Всегда только ты, — шепчет Чонгук, касаясь губами бледного лба омеги и, обернувшись к Хосоку, смотрит на него глазами, полными гнева. — Уймись уже! — рычит альфа, поднимая за спиной волну, которая смоет весь город, но Хосок срывается к Юнги. Чонгук, не понимая, в чем его цель, инстинктивно накрывает собой омегу, чтобы защитить, и вздрагивает, смотря на торчащий из груди наконечник кинжала. Он звереет моментально, одним махом отрывает прямо с плеча руку, нанесшую ему удар, но Хосок его не отпускает, так и жмется к его спине и, вытащив кинжал, бьет снова и снова пока еще оставшейся в целостности рукой.

— Боли нет, — давится слезами и кровью Хосок, продолжая наносить удары и прижиматься к телу, которое понемногу возвращает себе человеческие черты. — Боли нет, Чонгук, — как в прострации шепчет он, кромсая плоть одной рукой и чувствует, как понемногу Левиафан обмякает.

— Боли больше нет, брат, — последний удар, кинжал входит по самую рукоять, а Хосок, так и обнимая его одной рукой, тихо плачет.

Рассвет не меняет картину, развернувшуюся на берегу. Хосок сидит на песке, бесцветным взглядом смотря на лежащего рядом брата, чей взгляд устремлен на лицо омеги. Сокджин опускается на корточки перед Юнги и, осторожно подняв его, укладывает рядом с Чонгуком. До того, как свет пробуждающегося солнца окончательно гаснет в глазах Чонгука, он сжимает в своей руке маленькую ладонь.

— Он просто хотел любить, — перебирает волосы сына Смерть. — Он не хотел воевать, служить, наказывать. Он отказался от всего, взамен попросив только возможности остаться рядом со своим человеком. Разве он заслужил такой жестокости? — поднимает глаза на Намджуна женщина.

— Не заслужил, именно поэтому я и здесь, Морте, — тихо говорит Намджун. — Мы все потеряли что-то ради их любви, но так и не смогли ее защитить.

— Он просил для него жизнь, — трясущимися руками поправляет ворот окровавленной туники сына женщина. — Одну жизнь для своей любви. Мое несчастное дитя никогда ничего не просил для себя. Никогда.

— Ты все сделал правильно, — сжимает плечо разбитого случившимся Хосока Намджун. Он прекрасно видит, с какой ненавистью друг смотрит на торчащий из чужой спины кинжал.

— Я не дал ему отомстить, обрек его на вечность боли, потому что не хочу с ним прощаться. Да, конечно, я сделал все правильно, — пропитанным горечью голосом говорит Хосок.

— Он забудет, Хосок. Он забудет все, а потом мы найдем способ отомстить так, чтобы Чонгуку при этом не пришлось умереть, — поднимается на ноги Смерть, и уверенность в ее словах вселяется в каждого из присутствующих.

Намджун с Сокджином роют могилу прямо у дома Чонгука и Юнги, а потом аккуратно переносят в нее их обоих, потому что альфа не отпускает руку омеги, и они решают их не разлучать. Спустившаяся в могилу Сантина касается губами лба обоих, шепчет на ухо про цветы, которые вырастут на месте их ран, а когда поднимается, видит стоящую рядом с альфами женщину и двух воинов.

— Меня зовут Элисса, и я забираю Левиафана по приказу господина, — кивает на могилу женщина, и воины сразу же спускаются в нее.

Смерть взглядом приказывает альфам не вмешиваться и сама покорно стоит в стороне.

— Быстрее! — кричит на копошащихся внизу воинов теряющая терпение Элисса, а Намджун напрягается, готовясь, если что, сдержать Хосока, который мысленно рубит на части послов.

— Он слишком сильно держит его руку, невозможно отодрать, — докладывает один из воинов из могилы.

— Так отрубите ее! — приказывает Элисса и взмахом руки отшвыривает в сторону пытающегося выклевать ей глаза коршуна.

— Не смейте! — шипит Хосок и, оттолкнув Намдждуна, спрыгивает в могилу. Он с огромным трудом разжимает пальцы Чонгука, с комом в горле следит за тем, как падает на живот рука Юнги.

— Мы уходим, а ты спалишь Карфаген, воин Рима, — обращается к Хосоку Элисса. — Господин узнал, что забвение не сработало сразу, и вы его остановили. Вам подарена возможность доказать свою верность, а следовательно, наказания не будет. Вы, как и Левиафан, останетесь на земле присматривать за порядком. Господин приказал передать, что у вас больше нет шанса на ошибку.

Элисса вместе с телом Левиафана и воинами удаляется, а Намджун, нахмурившись, смотрит на кутающую Юнги в оранжевую шаль Смерть.

— Что ты делаешь? — спрашивает альфа.

— Я Смерть, и знаю все дороги душ, — говорит тихо женщина. — Именно эту душу Абсолют ждет, а я не могу позволить, чтобы она села в лодку Харона. Помоги мне, не дай ему забрать его, — с мольбой смотрит на него.

— Ты знаешь, что я низвергнут и бессилен, но даже если бы я мог, то смысла в твоих действиях все равно нет. Он мертв и его не вернуть, — говорит Намджун. — Он перейдет реку, Морте.

— Необязательно, — не согласна с ним Смерть. — Ты уже давал мне пару раз своего ангела, как помощника. Того, кого люди называют ангелом смерти. Мне временно нужна его помощь, пока я не пойму, что делать дальше. Пусть ты низвергнут, но я знаю, что он по прежнему слушается тебя. Позови его, Намджун, пожалуйста. Я в долгу не останусь. Обещаю, в момент твоего отчаяния я направлю тебя к тому, в ком будет жить сила всех, кто пал в мои объятия. Он будет твоей святой смертью и твоей защитой.

— Мне не нужна защита или что-то взамен, хотя приятно, когда Смерть у тебя в долгу, — размеренно говорит Намджун. — Я просто не хочу подвергать его риску, Морте. Он один из немногих, кто остался мне верен после моего падения, и любая его помощь Левиафану будет расцениваться как предательство со стороны его нового повелителя.

— Он мечтает о твоем величии и искренне ненавидит Абсолюта, дай ему решить, что он выбирает, — не отступает Смерть. — Мы не проиграли, Намджун, мы просто берем время, чтобы залечить наши раны и набраться сил. В этой битве мы все на одной стороне, и твой ангел будет рад помочь мне, чтобы я в будущем помогла тебе вернуть былое величие. Никто его не заставляет, он может не согласиться и уйти.

Намджун тяжело вздыхает, а потом поднимает глаза к небу, и все присутствующие наблюдают за тем, как над их головами раздвигаются тучи. Через мгновенье перед ними появляется облаченный в серую полупрозрачную тунику ангел, чьи крылья сияют так, словно вобрали в себя самый яркий закат. Они переливаются оттенками красного и, несмотря на его неправдоподобно красивое лицо, от его взгляда холодеет кровь. В этом взгляде, забирающем последний вдох обреченных, нет жизни или тепла. Смерть никогда не убивает, она неотвратимость, которая забирает души, когда их срок истек, а он, когда есть необходимость в его услугах, убивает тех, чей срок она назначила.

Ангел смотрит на Намджуна в ожидании приказа, а Хосок только на него. Его трогает эта неземная красота, которая одновременно пугающая и пленительная. Хосок — демон, порождение мрака, и в нем все протестует против желания любоваться божьим созданием, но чем больше он сопротивляется, тем сильнее его влечет. Хосок — израненный и обессиленный, он все еще не восстановился, но прямо сейчас, смотря на это жестокое и прекрасное создание, он чувствует шевеление души, которую он всегда считал мертвой.

Ангел Смерти не замечает его взгляда, он выслушивает мысленный приказ своего господина и, опустившись в могилу, прикладывает ладонь к груди омеги. Спустя еще несколько минут вся нечисть, во главе со Смертью, покинула Карфаген, оставив после себя лишь груду камней, сложенных Хосоком над местом, где пытались похоронить Юнги и Чонгука. Тела были забраны, но земля впитала их кровь. Камни, сложенные Хосоком, остались немым памятником тому, что здесь когда-то лежали его друзья.

Той же весной римский военачальник Сципион, стоя на холме, будет слушать крики последних выживших карфагенян и дышать запахом дыма, знаменующим конец великой державы. Но не город прикует к себе внимание полководца. Ниже, почти что у берега, там, где песок сливался с волнами, Сципион увидит черное выжженное пятно. Мертвый кусок земли, соединяющий Карфаген с морем, на котором возвышалась пирамида из камней, не тронутых огнем. Карфаген будет разрушен, но не из-за могущества Рима и его легионов, а из-за потери своего защитника, чья смерть и оставила тот выжженный отрезок земли. Только римлянин ошибется, эта черная земля все же дышит, но не болью, а злостью, знаменующей невиданную жестокость, с которой в следующие появления Левиафана столкнется человечество.

***

Александрия. VII век.

Византия проигрывает битву за битвой, арабы уже у стен города, но здесь, в религиозном центре империи, есть место, которое ни огонь, ни завоеватели не могут тронуть. На окраине города, где пустынный ветер встречается с соленым дыханием Средиземного моря, стоит забытый храм, поглощенный временем и песком. Его не найти на картах, он не высечен из мрамора, который мог бы привлечь расхитителей, а последний прихожанин покинул его еще в начале века. Стены храма исписаны символами, которые не знает ни один александрийский ученый, светятся под лучами солнца, пробивающегося через полуразрушенный потолок, и в этой могильной тишине на вбитой в стену скамье сидит Смерть, терпеливо ждет тех, кого сама же вызвала. На женщине белый саван с длинным капюшоном, спадающим на плечи, а в руках любимый посох. Двери храма, чей скрип не слышен уже как много лет, распахиваются, и внутрь проходит Намджун. На нем простая туника из черного льна, плотно облегающая торс и скрепленная на плече золотой фибулой в форме потускневшего от времени солнечного диска. На шее мужчины ожерелье из оникса и бирюзы, такое же носят жрицы Верхнего Египта.

— Чью душу сегодня ты положила на весы Маат? Моя точно перевесит перо, — останавливается напротив женщины альфа.

— Присаживайся, мы ждем демона, — спокойно отвечает Смерть, делая для него место на скамейке рядом.

Долго ждать не приходится, Хосок входит в оставшуюся открытой дверь, и свечи в храме начинают мерцать. Его черные глаза обещают бездну, а кожа покрыта следами вековых боев. Воин в черном тоже подходит к присутствующим, легонько кивает и прислоняется к подкосившейся арке.

— Раз вы оба здесь, то я, пожалуй, начну...

— Его величество не прибыл, но ты начинаешь, мой поставщик душ! — врывается в храм Дьявол и, звеня многочисленными браслетами, обвивающими его запястья, идет к ним.

— Я тебя не звала, — хмурится Смерть, удивленная его визиту.

— Но я пришел, — хмыкает Дьявол. — Не считаешь ли ты, что нас всех после Карфагена связывает нечто большее, чем тьма в наших душах.

— Не думала, что ты станешь искать проблемы...

— О, я обожаю сам быть ею, — садится прямо на землю Сокджин и протягивает руку, на которую опускается влетевший внутрь коршун.

— Я собрала вас, потому что мне нужна ваша помощь, — после короткой паузы несмело начинает Смерть. — Я знаю, что, скорее всего, вы мне откажете, но я должна спросить, а вы можете отнестись к своему согласию мне помочь, как к шансу все исправить, или как к искуплению, — смотрит на Хосока женщина. — Ты ведь не можешь найти покоя. Прошло столько времени, и я все еще слышу, как воет твоя душа. Что, если я дам тебе такой шанс? Что, если я позволю вам всем почувствовать, что ваши жертвы были не напрасными?

— Мы слушаем, — кивает Киран.

— Мы проиграли битву за Карфаген, я потеряла своих детей, и не было и мгновенья, когда я не тосковала по ним, — голос Смерти дрожит. — Я вижу Левиафана, следую за ним по пятам, но это уже не мой сын. Он — идеальное, пропитанное злобой оружие. И я знаю, что вы все следите за ним.

— Это наше задание, — тихо говорит Хосок.

— Только поэтому? — выгибает бровь Смерть. — Ты кружишь вокруг него, провоцируешь на столкновение, что ты хочешь ему сказать? Ты ведь понимаешь, что вы все помилованы и вернулись на службу только из-за того, что не повлияли на исход битвы и спасли Абсолюта от гибели. А ты именно тот, кто вонзил кинжал в спину Левиафана. Если когда-то эта вампирша прекратит поить его ядом, и он все вспомнит, то первым он убьет тебя.

— Я хочу рассказать ему все, — опускает глаза Хосок.

— Ты хочешь новую войну? — восклицает Смерть. — Он не помнит Юнги! Не помнит ничего из того, что произошло в Карфаген! А ты хочешь сказать ему, что ударил его в спину и скинул в могилу? Что он, по-твоему, сделает? Внезапно вспомнит, что вы дружили, и убил ты его, чтобы избавить от боли и погибели?

— И что нам делать? — зарывается пальцами в волосы Хосок. — Притворяться и дальше, что ничего не было, и смотреть на то, как им управляют? Как тот, кто лишил его семьи, стал его господином? Чонгук — мой брат. Я не могу простить себя, не говоря уже о том, что я слежу за ним для Абсолюта. Я продолжаю быть его врагом, когда как я только и делаю, что мечтаю о мести и прощении.

— Он тебя убьет, Хосок, — вздыхает Смерть. — Он даже слушать не станет. Чонгук — цепной пес Абсолюта, и для него есть только один бог. Лучше оставь эту идею.

— Что ты тогда предлагаешь? Зачем вообще собрала нас? — раздраженно спрашивает альфа.

— Юнги жив.

— Что? — разом вырывается из всех трех мужчин, а коршун активно машет крыльями.

— Я забрала его душу, Ангел ее спрятал, а я заставила Харона солгать, что он ее получил и провез через реку, — спокойно говорит Смерть. — Более того, я стерла его лицо из памяти всех, кто его видел, и его не узнает даже Чонгук.

— Ты совершила ужасную ошибку, тебя уничтожат, — в шоке смотрит на нее Намджун.

— Если узнают.

— Где ты прячешь его столько веков? — спрашивает Сокджин.

— Здесь, — касается висящего с посоха рубина Сантина. — О нем давно уже все забыли, а я отныне всегда ношу его с собой.

— И что ты будешь с ней делать? — все еще не понимает Хосок.

— Я хочу подарить ему новую жизнь, а потом запереть Левиафана и вернуть Чонгука к Юнги, — твердо говорит женщина.

— Забрать душу Чонгука? Абсолют такого не допустит, — нервно усмехается Сокджин.

— Поэтому мне нужны вы, — внимательно смотрит на мужчин Смерть. — Ближайшие несколько веков я хочу, чтобы вы так же продолжали верно служить Абсолюту, убили все его сомнения и полностью вернули его доверие. Он уже убежден, что выиграл, а за еще несколько веков все его сомнения окончательно развеются, и тогда на этой земле появится не Левиафан, а Чонгук.

— Как? Что будет с Левиафаном? — недоумевает Хосок.

— Он мое создание, и я знаю, что я могу с ним сделать, а что нет, — говорит Сантина. — Если через несколько веков на земле будет царить покой от Абсолюта, я заберу душу своего сына, а тело оставлю. Где-то, не знаю где, родится ребенок с его душой, и туда же я выпущу душу Юнги. Если их любовь все еще тлеет, она снова возгорится, и они найдут друг друга, если нет, то я бессильна.

— А что, если Абсолют появится, захочет его увидеть? Что, если тело Левиафана уничтожат? В каком теле будет омега? Что насчет природных катастроф, людей, у которых постоянно войны! — восклицает Сокджин.

— Души этих двоих перерождаются в том же самом теле, потому что я их не отпустила. Если Абсолют захочет увидеть Левиафана, есть шанс, что я успею его вернуть. Единственное, что нам надо решить — это как и куда упрятать его, чтобы пока он живет другую жизнь, его не нашли.

— Ты хочешь, чтобы мы охраняли его тело? — щурится Намджун.

— Я хочу, чтобы вы доверили мне ваши души, и я пошлю вас с ним. Если что-то пойдет не так, вы будете теми, кто все исправит и, в случае опасности, вернет его обратно, — твердо говорит Смерть.

— А если Абсолют захочет появиться? Если он напрямую захочет связаться с Левиафаном или с нами? Что будет тогда? — хмурится Хосок.

— Вы видели его с битвы в Карфаген? — спрашивает Смерть, и все трое отрицательно качают головой. — Ему сейчас неинтересна земля и ее обитатели, а все свои приказы он передает через помощников. Так что не думаю, что в ближайшие столетия он вообще вспомнит о ней, учитывая, что его верный пес Левиафан сейчас тут за всем присматривает, и он спокоен.

— Ты с ума сошла, старая карга, это все слишком рискованно, — качает головой Сокджин.

— Вы почти не будете помнить новые жизни и, вернувшись, продолжите служить тому, кого ненавидите, — говорит Смерть. — Выбор за вами, я не могу вас заставить, но вы ведь видели, что было у Чонгука и Юнги? Вы ведь верите в любовь, семью, в то, что в этом мире есть нечто большее, чем война? Вы же тоже устали, мои раненые воины.

— После него — да, — тихо говорит Хосок.

— Что, если я скажу, что и у вас есть шанс прожить любовь? Что, если и вы заслуживаете жизни, совсем как у людей? — щурится женщина.

— Невозможно, — кривит губы Намджун.

— Сейчас да, но представьте, что вы родитесь людьми, вы сможете ее попробовать, завести семью, испытывать радость и счастье, которые испытывал мой сын даже в облике чудовища.

Смерть умолкает, и в храме наступает слишком долгая тишина.

— Я согласен, — наконец-то открывает рот Хосок. — Я не хочу, чтобы Чонгуку в новой жизни грозила опасность, а меня не было рядом. Даже там я хочу быть его щитом.

— Ты ведь все равно сделаешь все по-своему, Морте, — вздыхает Намджун. — Я лучше буду с ним и прослежу, чтобы он смог вернуться обратно. Так я буду спокоен.

— Я, наверное, буду самым красивым человеком. Нужно срочно найти себе помощника, пока я буду в отпуске, — хлопает себя по коленям Сокджин. — Что? — смотрит он на забеспокоившегося коршуна. — Он тоже хочет. Настаивает даже. Говорит, готов быть даже стеной там, где будут Чонгук и Юнги.

— Спасибо. Зная, что вы будете с ним рядом, я буду спокойна, — поднимается на ноги Сантина. — Через несколько веков я снова позову вас, а до этого вам нужно блестяще выполнять свою работу, доказать Абсолюту, что у него нет причин сомневаться в вашей верности. Вы не единственные первородные сейчас, вот и стройте свое ближайшее окружение из таких же сильных существ. Если произойдет нечто непредвиденное, и Абсолют захочет видеть Левиафана или вас, я смогу устроить вашу смерть и вернуть вас обратно. Это вселяет надежду, что все сработает. Вы ответите ему с опозданием, но ответите.

— А наши тела? — спрашивает Намджун.

— Будут спрятаны вместе с Левиафаном. Мне помогут Харон и Фатум. Я разбросаю ваши тела по стихиям, а когда придет время, я соберу вас снова.

1348 год. Мир стоит на пороге рождения новой империи, которая оставит на страницах истории кровавые следы, и только несколько смертных будут помнить скрытую под ними историю величайшей любви.

А пока, тело Левиафана покоится на дне Марианской впадины. Дьявол спит в пылающем сердце вулкана Этна, а рядом с ним покоится душа верного демона. Хосок закован в вечной мерзлоте в пещерах в Гренландии, а Намджун лежит в затопленном храме под песками Нубии.

***

В то утро солнце в небольшом городе на юге отказывалось вставать, а темнота, которая ближе к рассвету рассеивается, напротив, всё сгущалась. Собаки, словно почувствовав опасность, лаяли и носились по двору, заставляя лошадей в конюшне испуганно ржать и бить копытами. Никто не выходил на улицу, не успокаивал взбесившихся животных и не проверял двор. Хозяин дома сидел у постели своего супруга и прижимал к груди завёрнутый в грубую ткань сверток, который своим приходом в этот мир отправил папу в иной.

— Душегуб, — шепчет мужчина и большим пальцем поглаживает шрам на левой скуле младенца, с которым тот родился. — Тебя будут звать Чонгук, и это будет последняя жизнь, которую ты забираешь.

Просидев рядом с покойным супругом пару минут, альфа передаёт сверток принимавшему роды бете и выходит из комнаты прочь.

Первый раз Чон Чонгук убил через тринадцать секунд после появления на свет. Отдал дань своей истинной сущности, которая, проснувшись в новом теле, начала свой жизненный поход с жажды крови.

***

— Перестань, Маммон, не нужно нам поддаваться! — обернувшись через плечо, кричит сидящий на Венусе Юнги. За ним в коридоре из войск, мчится на вороном коне Гуук.

— Я хочу честную погоню! — громко смеется омега и, заметив, как муж срывается к нему, просит Венуса увеличить скорость.

Солнце стоит низко над степью, отливая медью по песку, а тени от копий и шатров тянутся к горизонту. За высокими и толстыми стенами виднеется Иблис — сердце Империи Черепов и город, который Юнги с гордостью называет своим домом. Омега продолжает подгонять коня, несется между двумя шеренгами неподвижных воинов и визжит, когда слышит топот копыт приближающегося Маммона. Волосы Юнги развеваются на ветру, глаза горят огнем, а пальцы, сжимающие поводья, побелели от напряжения.

— Я не хочу тебя расстраивать, ты же ненавидишь проигрывать, — доносится из-за спины голос Гуука.

— Ты обещал быть серьезным! — кричит Юнги, не оборачиваясь. — Мне не нужна твоя снисходительность!

— Как скажешь, любовь моя, — в голосе Гуука скользит усмешка, а еще через мгновенье Юнги уже видит мчащегося сбоку от него Маммона.

Рывок, Мамон приближается вплотную, и не успевает омега опомниться, как Гуук протягивает руку, обхватывает его за талию и, не замедляясь, пересаживает его на своего коня лицом к себе.

— Это похищение! — визжит омега, а сам обнимает мужа за плечи и теснее жмется к нему.

— Я тебя поймал, — шепчет ему Гуук и, развернув коня, теперь уже медленно двигается к стенам. — Уверен, Маммону стыдно, но ты сам хотел честно, любовь моя.

— Ничего, я придумаю, как отомстить вам обоим, но потом, — усмехается Юнги и гладит бока коня. — Сейчас нужно уже вернуться во дворец, пока Гукюн не замучил Биби, и Чимин скоро будет, надо готовиться к ужину, — утыкается лбом в его плечо омега, и альфа целует его в макушку.

Как только они переступят порог Идэна, Чонгук будет встречать гостей, а Юнги займется подготовкой к ужину, поэтому хочется растянуть этот короткий миг близости, который можно будет вернуть только ночью у них в спальне. Еще несколько недель, и Юнги уже будет сидеть в объятиях императора. В глубине души омега боится, что, учитывая перемены и ответственность, которую они несут, он будет меньше видеть мужа. Страдать по тому, что еще не произошло — дело неблагодарное, поэтому Юнги решает не портить себе настроение, а щекочет альфу, который ворчит, но останавливаться не просит.

— Как же сильно я переживаю за них, — наблюдает за растворяющейся в тени стен парой стоящая на невысоком холме у стен Смерть. — Я снюсь ему, прошу остановиться, он не слушает, снам не верит. Станет императором — сразу же о своей истинной сущности объявит.

— Он не знает правду, — поправляет накидку на голове остановившаяся рядом Судьба.

— Мое дитя озлоблено и жадно, сам навлечет на себя беду, разрушит свое счастье, — сокрушается Смерть.

— Так пусть это произойдет! — зло шипит Судьба. — Не вмешивайся в мои дела! Дай тому, что суждено — произойти.

— Ты не поймешь меня, никто не поймет, — кривит губы женщина. — Но не важно, я не остановлюсь, и если ты будешь препятствовать, я даже против тебя пойду.

— Ты потеряла разум в Карфагене, сестра, — качает головой мужчина.

— Возможно, но Чонгук получит счастье, — твердо говорит Смерть.

— Какой ценой, — укоризненно смотрит на нее Судьба. — Ты пытаешь и его, и себя! Ходишь по лезвию меча! И все потому, что ты никак не смиришься с тем, что тот Чонгук, которого взрастил этот омега, умер вместе с ним. Неужели ты не видишь, что все происходит так, как должно, а не так, как ты рассчитывала?

— Я знала, что будет нелегко, — отрешено смотрит на него Сантина.

— Ты подарила одному из них защиту, столкнула его с тем, кто должен был стать его отрадой, а он его замучил и чуть не сломал! Ты привела в этот мир ангела, которого даже после его смерти хочешь сделать убийцей. Что ты за чудовище, сестра?

— Я просто позволила им появиться в одной эпохе! Я не подстраивала встреч, не толкала их друг к другу, Фатум, неужели ты не понимаешь? — разбито улыбается Смерть. — Это и есть судьба! Они сами находят друг друга, притом даже там, где, казалось бы, это невозможно! Это и есть твоя книга, будь она проклята. Я ничего не нарушаю, я просто дарю им шанс на новую жизнь, и я сделаю все, чтобы у них была еще одна.

Она возвращает взгляд отдаляющейся от нее точке у стен и тяжело вздыхает.

***

Теплый ветер шевелит вышитые шелковые знамена, развешанные вдоль колонн во дворе Идэна, и приносит с собой запах костров, жареного мяса, пряных трав и меда. Во дворе, украшенном коврами и цветами, накрыты длинные низкие столы, застеленные цветастыми скатертями и уставленные многочисленными блюдами. Сегодня Иблис чествует дорогих империи гостей — правителя империи Чин и его семью. Слуги снуют между столами, разносят чаши с тушеным барашком, птицей в гранатовом соусе, пшеничными лепешками и кубками вина. Тут и там сверкают лезвия ножей, отрезающих ломти мяса, звенят кубки, льется смех. Дети, которым не сидится за столом, бегают вокруг, и только малютка Таан тихо посапывает в колыбели рядом с папой.

Гуук сидит во главе стола, опираясь о локоть, и с легкой полуулыбкой наблюдает за суматохой. Справа от него сидит Юнги, отчаянно пытаясь оттереть от блузки тканевой салфеткой пятна разлитого Гукюном сиропа из яблок. Слева от альфы вместе со своими супругами расположились братья, а дальше верные воины, те, с кем он отправляется в походы плечом к плечу. Правитель, как и всегда, не празднует в одиночестве, поэтому в честь прибытия дорогого гостя Гуук распорядился, чтобы по всей империи раздали бесплатно мясо и выставили бурдюки с вином.

И только Смерть стоит бесплотной тенью у столетнего дуба в саду и наблюдает за всеобщим весельем оттуда. Возможно, Судьба права, и ей не стоит вмешиваться в предначертанный для сына путь, но она не знает, как заставить себя смириться с тем, что больше ее Чонгук так искренне улыбаться не будет. Что все, кто сидит за этим столом, совсем скоро превратятся в прах без шанса вернуться.

Юнги сияет, он рассказывает друзьям про последние перемены, которые сделал в городе, играет с Тааном и ворчит на Гуука, который просит тоже подержать кроху.

— Ты передумал? — усмехается Юнги, наблюдая за тем, как бережно муж берет на руки малыша, и его обычно грозное лицо сияет. — Хочешь еще омежку?

— Очень хочу, — поворачивается к супругу мужчина, — но твое здоровье и присутствие рядом я хочу больше.

— Почему ты думаешь, что я умру при родах? — хмурится Юнги. — Я вот сам хочу омегу.

— Я боюсь, Юнги, столько случаев, когда омега не выживал, и я помню как вчера твои страдания в день родов, — нахмурившись, говорит мужчина.

— Великий воин боится смерти, — качает головой Юнги. — Ты же понимаешь, что мы не бессмертны, и если мне суждено...

— Прекрати, — мрачнеет воин, и ребенок, почувствовав его настроение, готовится заплакать. — Прошу, даже не говори при мне про нее. Я должен умереть первым, это все, что нам нужно знать.

— У тебя был бы омега с пухлыми щеками, а Гукюн бы имел братика, с которым мог бы играть, — вздыхает Юнги, забрав ребенка, и передает его Чимину. — Хотя не знаю, оставил бы ты для него любовь, если всю ее ты отдаешь нам.

— У меня сердце поделено на два, но для него я бы взрастил новое, — обиженно говорит Гуук и накладывает супругу его любимый десерт.

После ужина дети решают продолжить игру в саду, а альфы, подсев друг к другу, обсуждают дальнейшие планы. Юнги просит Биби перестать бегать за Гукюном и посидеть с ними за пиалами с ароматным чаем и сладостями. Биби, как и всегда, отказывается и, устроившись на скамье у сада, решает лучше понаблюдать за детьми, которые каждый день умудряются получить новые «боевые» шрамы из-за своих игр.

— Я так рад, что пусть и на день, но ты выбрался, — прислоняется головой к плечу Чимина Юнги.

— Сокджин переживал, что с младенцем придется такой путь проделать, но я очень хотел увидеть вас, учитывая, что на сам праздник уже прибыть не смогу, — улыбается ему Чимин.

— И хорошо что приехал, Таан такое чудо! Я всерьез думаю о малыше, потому что мой сорванец растет и скоро даже целовать себя не даст, — Юнги смотрит на прыгающего вокруг Биби Гукюна.

— У тебя все хорошо? Ты будто без настроения, — поворачивается он к не особо многословному сегодня Тэхену.

— Все нормально, я просто сплю плохо, — отвечает Тэхен, а сам тянется за Тааном. — Можно еще немного его подержать?

— Конечно, — передает ему малыша Чимин. — Ты ведь не отчаиваешься? Не забиваешь голову мрачными мыслями?

— Нет, не думаю о плохом, — улыбается омега, но улыбка выходит слишком натянутой. — Надежда есть всегда.

— Верно, ты еще будешь скучать по временам, когда никто не оставлял на тебе свою еду, — смеется Юнги.

Еще через час гости решают перебраться в выделенные для них покои и отдохнуть перед завтрашней дорогой. Чимин ждет, пока Сокджин закончит разговаривать с Гууком, а сам гуляет с Тааном у бассейна и периодически кричит на Арэма, у которого усталости ни в одном глазу.

— Дядя Тэ тебя поругает, что ты цветы топчешь, и будет прав! — возмущается омега. — Иди сюда, помоги папе шнурки на сандалиях завязать! Арэм!

Но ребенок, который вновь пропал в глубинах сада, его даже не слышит.

— Я помогу, — откуда ни возьмись вырастает перед омегой Намджун, и Чимин, растерянно кивнув, протягивает ему ребенка. Но Намджун не забирает малыша, опускается на одно колено и тянется к его ноге.

— Я рад, что вы приехали, я скучал по сыну, — говорит Намджун, аккуратно завязывая кожаные шнурки. — По тебе, — не договаривает.

— Я тоже рад, — Чимин ужасно смущен и оглядывается по сторонам, не желая, чтобы кто-то увидел, как правитель стоит перед ним на коленях. Самого Намджуна это, судя по всему, нисколько не смущает.

— Дядя Намджун, лови! — спрыгивает с ограждения Арэм, но Намджун, привыкший к тому, как они с Гукюном любят везде лазить, ловко ловит мальчугана, а потом сажает на плечи.

— Ты почему не лег? Даже Гукюн ушел спать, а ты все еще бегаешь, — ворчит на него Намджун и аккуратно спускает его на землю.

— Я отца жду, вместе спать пойдем, — бежит к папе Арэм, а от взгляда Чимина не ускользает то, как меняется в лице Намджун. Возможно, он никогда не услышит заветное слово из уст своего ребенка, и пусть он смирился и его любовь к Арэму это не меняет, в такие моменты Намджуна съедает обида на судьбу и злость на себя.

— Я здесь, пошли, — подходит к ним Сокджин и, кивнув Намджуну, берет за руку сына и супруга.

Намджун так и стоит во дворе под светом фонарей, смотрит вслед семье, которой у него не будет, и глотает боль комьями. Намджун вряд ли сегодня уснет, зная, что его любовь под крышей дворца с другим альфой, поэтому он идет на задний двор, забирает нужные ему инструменты и, опустившись прямо на ступеньки, продолжает лично изготавливать сыну меч. Намджун закажет для Арэма меч у лучшего мастера, но рукоять именно этого он изготовит лично сам в надежде, что отцовская любовь будет придавать сил его ребенку во время боя.

— Тоже не спится?

Намджун вздрагивает от неожиданности и удивленно смотрит на подошедшего к нему Сокджина.

— Не хочется, — говорит альфа и, приблизив рукоять к лицу, рассматривает ее.

— Я помогу, — садится рядом на ступеньки Сокджин и подтаскивает к себе ящичек с инструментами.

Намджун кивает, но в этом кивке огромная благодарность, которая не обязательно должна быть озвучена. Они оба держат лицо друг при друге, учатся бороться с ревностью и выкладываться по полной ради детей, но ни одному из них это не дается легко. Намджун знает, что Сокджину не нравится приезжать сюда из-за Чимина, но он все равно не лишает его общества сына. Более того, он лучше всех понимает его и именно поэтому не лежит сейчас в теплой постели, обнимая того, по кому ноет сердце Намджуна, а сидит рядом с ним. Словно так он может утихомирить его мысли и успокоить сгорающее от ревности сердце. И это работает.

***

Тэхен вертится перед большим зеркалом в спальне, подложив под кафтан подушку, а потом, замерев, разбито улыбается. Он не говорил Хосоку и вряд ли скажет, но вчера лекарь, к которому омега ходит последние четыре месяца, убил его надежду на корню. Он, как и все предыдущие, тоже сдался и объявил, что больше не знает, чем может ему помочь. Тэхен — бесплоден, и пусть ни один лекарь ему этого так и не озвучил, но он уже уверен, что все именно так. В дверь коротко стучат, омега сразу отбрасывает подушку на кровать и тянется за гребнем.

— Как же я устал, — пройдя в спальню, сразу же падает на кровать Хосок. — Если бы кое-кто меня поцеловал, может быть, я бы и забыл об усталости.

— Кое-кто непременно это сделает, — отложив гребень, взбирается на постель Тэхен и касается губами его губ.

— Ты сегодня сиял, любовь моя, — тянет его на себя мужчина и крепко обхватывает за талию.

— Благодарю, мой повелитель, — удобнее располагается на нем омега и довольно улыбается, когда альфа начинает его раздевать.

Тэхену снова снится Смерть. Именно так она ему и назвалась в свой последний приход. Она стоит рядом, пока омега срезает завядшие стебельки с кустов роз, и повторяет то, чего он слышать не желает.

— Я убью себя, — бросает нож на землю Тэхен и со злостью смотрит на нее. — Если я и был бы способен на такое, я бы себя убил. С таким жить нельзя!

— Ты уже смирился, что у вас не будет семьи? Убедился, что я тебе не лгала? — подняв с земли нож, протягивает ему Смерть. — Поверь, мой ангел, проснувшись утром, ты не будешь думать о том, что твои желания — греховны. Ты сам себя оправдаешь мыслями о том, что заслуживаешь большего. Я и не спорю. Каждый из вас заслуживает только лучшего, поэтому я и здесь. Тучи над Иблисом сгущаются, времени нет, и если ты не согласишься, я заставлю Хосока это сделать. Другого пути нет.

— Тебя нет, ты мой сон, — выбив из ее рук нож, пятится назад парень. — Мне все это кажется. Ты не существуешь.

— Скажи да, Тэхен, остальное сделаю я, — наступает Смерть. — Обещаю, я снова подарю его тебе, но не гарантирую, что он полюбит, это уже зависит не от меня.

— Мне было бы достаточно просто видеть его! — кричит на нее омега, сам свой голос не узнает. — И даже сейчас, если я все же бесплоден, и он захочет наследника от другого омеги, мне будет достаточно просто видеть его!

— Потому что ты любишь его, — вздыхает Смерть. — Я знаю, что любишь, и у вас это взаимно, ведь он полюбил тебя первым еще много веков назад. Но что будет, когда враг ворвется в ваши покои? Те пару секунд до кинжала у твоего горла ты будешь жалеть, что решил за вас обоих, отнял и у него шанс на вечную жизнь.

— Не эту жизнь, а какую-то выдуманную тобой, несуществующую!

— И все ради чего, мой ангел? Потому что боишься убить? Ты и есть убийца, Тэхен, — звучит как приговор из ее уст. — Ты был прекрасным воином, тебя называли ангелом смерти, и твоя рука ни разу не дрогнула. Ты снимал с меня груз, с честью выполнял свою работу и никогда не сомневался. Ты погиб много веков назад, служа тому, кого ненавидел, но я подарила тебе новую жизнь взамен за услугу, которую ты мне когда-то оказал. Теперь твоя очередь. Ты лишишь вас всех вечной жизни из-за того, что струсил? — пристально смотрит на него женщина, Тэхену кажется, он видит два бездонных колодца.

— Убирайся, сумасшедшая! — прислоняется к ограждению парень и закрывает глаза, надеясь, что хоть так она исчезнет.

— Твое сопротивление мои планы не испортит, — чеканит каждое слово Смерть. — Тебе не уйти от своей сущности. Мой сын так и не ушел.

Тэхен просыпается в холодном поту и осторожно, чтобы не разбудить спящего мужа, идет к кувшину с водой на столе. Осушив стакан, омега опускается на корточки, достает прикрепленный ко дну кровати ключ и выходит в коридор. Он легонько кивает страже, которая расступается перед господином, и спускается в оружейную Хосока. Спустя еще минут десять Тэхен сидит перед сундуком, набитым золотом, и перебирает драгоценности. Это его сундук на черный день, который он отдаст очередному шаману, пообещавшему, что омега понесет. Тэхен мог бы взять деньги из казны, но говорить Хосоку про бесплодие не хочется. Вдруг повезет, и шаман окажется не шарлатаном. Это, наверное, и есть черный день Тэхена — узнать, что не можешь родить мужу наследника.

Когда омега возвращается в спальню, Хосок уже не спит. Альфа сидит на кровати и массирует голову. Тэхен говорит ему, что спустился перекусить и, взобравшись на кровать, обнимает мужа.

— Ты мог бы еще пару часов поспать, вам же не скоро выдвигаться, — зарывается лицом в его плечо Тэхен.

— Мог бы, но голова болит, мне странный сон снился, — устало говорит Хосок.

— Что за сон? — деревенеет в его руках омега.

— Слишком странный, чтобы даже рассказывать, — отмахивается Хосок.

— Я настаиваю, — не отстает Тэхен.

— Я видел иссохшую женщину, которая твердила, что я должен убить Гуука, — нервно усмехается мужчина. — Ну серьезно, что за нелепость? Я лучше себя убью.

Холодный пот стекает вниз по спине омеги, и он отчаянно кусает губы, чтобы не разрыдаться. До этого момента ему удавалось убеждать себя, что это всего лишь плохие сны, и даже сбывшееся пророчество Смерти о бесплодии его не так сильно задело. Но сейчас все кажется слишком реальным, ведь она выполнила угрозу — она ушла от него к Хосоку.

— Это просто сон, — жмется к мужу омега, прячет свое лицо на его груди. — Просто сон.

***

— Что? Что ты делаешь? — сонно бормочет проснувшийся Гуук и наблюдает за тем, как Юнги, забрав с него Гукюна, передает его ожидающему у двери Биби.

— Меня, конечно, умиляет его любовь спать на твоей груди, — закрыв за Биби дверь, взбирается на кровать Юнги. — Но я тоже хочу полежать на муже.

— Мой жадный чертенок, — сразу улыбается Гуук и, обхватив бедра омеги, помогает ему устроиться. — Я успел уже немного поспать и набраться сил, а значит, ты в ближайшее время не уснешь.

— На это я и рассчитывал, — стаскивает через голову блузку Юнги. — Кто знает, может, сделаем наконец-то омегу.

— Я уже не понимаю, когда ты шутишь, а когда нет, — хмурится мужчина.

— Тебе не нужно ничего понимать, — кладет его ладонь на свою задницу Юнги. — Тебе нужно так сильно меня полюбить, чтобы утром я провожал Чимина ползком.

— Ты сам подписал этот указ, — резко переворачивается Гуук и, вдавив парня в кровать, разводит его ноги.

Спустя полчаса выдохшийся Юнги так и лежит на спине, а Гуук расчесывает пальцами его волосы.

— А говорил до утра протянешь, — давит смешок альфа.

— Не рассчитал силы, — еле держит открытыми глаза омега. — Через часик проснусь, и пока ты к воинам не пойдешь, еще разок...

— Спи, любовь моя, — нежно целует уснувшего омегу в нос мужчина, а потом, прислонившись лбом к его плечу, тоже засыпает.

***

Уже две недели как Чимин покинул Империю Черепов, жизнь давно вернулась на круги своя. Юнги загружен заботами города и корит себя, что не может уделить достаточно времени Тэхену, которого явно что-то беспокоит. Тэхен слоняется тенью по саду, проводит больше времени с цветами, чем с людьми, а на вопросы неизменно отвечает, что все в порядке. Сегодня, вернувшись из городского управления, Юнги застает Гукюна в объятиях Тэхена и с улыбкой идет к ним.

— Ты чего плакал? — мрачнеет омега, заметив слезы, которые Тэхен усиленно пытается спрятать. — Гукюн, ты дядю обидел? Он цветы растоптал?

— Нет, нет, мне соринка в глаз попала, — оправдывается Тэхен и, еще раз обняв мальчика, тянется за ведром.

— Не хочешь со мной пообедать сегодня? Посплетничаем, — предлагает Юнги, который видит, что Тэхену нехорошо.

— Сегодня не получится, хочу на базар заскочить, встретиться с торговцем, но завтра можно. У нас ведь всегда есть завтра? — пристально смотрит на друга, Юнги в его глазах одну пустоту видит.

— Конечно, — кивает омега и, взяв сына за руку, идет во дворец.

Спустя полчаса Тэхен стоит во дворе у кареты, в которую поднимают тяжелый сундук, и следом садится сам. Смерть наблюдает за ним из сада, прислонившись к уже любимому дереву.

— Прости, мой ангел, что эти деньги ты едешь тратить не на продолжение вас с Хосоком, а на оружие, которое остановит жизнь в Идэне, но подарит вам всем новую. Я ошиблась, ты сильный, и ты скорее сам убьешь, чем позволишь твоему любимому стать братоубийцей и возненавидеть себя.

***

— Сегодня годовщина смерти дяди Хосока. Если вы с ним там строите новую армию, то скажи ему, что я скучаю, отец. По вам обоим, — Гукюн сидит на скамье, облокотившись о свои колени, и смотрит на гранит у подножия могилы папы. — Я оградил парк, в котором он жил и в котором остался, и выполняю данное ему слово — он будет цвести вечность, — легонько улыбается альфа. — Зима в этом году выдалась суровая, но мы были хорошо подготовлены. Я первым делом распорядился, чтобы у войска за стеной были все условия. Как ты и учил, отец.

Альфа поднимается на ноги и, перешагнув через ограждение, опускается на ковер и касается ладонью мраморной плиты, которая под лунным светом отдает серебристым цветом.

— Здравствуй, папа, — проводит ладонью по плите Гукюн. — Арэм с супругом завтра возвращаются в Идэн, а я не могу заставить Таана отдыхать. Он с самого утра катится по дворцу как яблоко, а стоит где-то присесть — засыпает. Он очень упрямый, пап, прям как ты. Очень редко, когда отец тянулся уже к шестому кубку, он рассказывал, что виновником его седины стало твое упрямство. С Тааном так же, ведь он в положении, малыш скоро родится, но этот неугомонный омега хочет встретить брата праздником, который организует он сам, — улыбается мужчина. — В целом у нас все хорошо, и я почти счастлив, не беспокойся, — поднявшись, выходит за ограждение альфа, но прежде, чем уйти, снова смотрит на надгробие:

— Если бы я только знал, что отец может хотя бы на том свете прижать тебя к груди, тогда я был бы полностью счастлив, пап.

Гукюн покидает мавзолей, а от стены отделяется тень, которая, напевая колыбель с могил, подходит к надгробию.

Той ночью, проснувшись от сна, Гукюн долго сидел на кровати и смотрел на луну, заглядывающую в их с супругом спальню. Альфа старался не двигаться, чтобы не разбудить плохо спящего в последние недели омегу, а сам думал о сне, который словно снял груз с его души. Гукюну приснилась таинственная женщина в черном, которая сказала, что отец не встретил его папу на том свете, но встретит его в реальной жизни и не раз. Гукюн не знал, почему, но он ее словам поверил, и больше, приходя к родителям, не говорил, что он «почти» счастлив. Он был счастлив.

***

Тьма медленно опускается на берег, а небо над головой тянется бесконечной чернотой, которую разбавляют только рассыпанные по нему серебристые звезды. Здесь, на краю света, они висят слишком низко, словно стоит протянуть руку, и одна из них упадет прямо на ладонь. Слышен лишь шум волн, и только бессмертные существа чувствуют, как с каждой минутой дыхание моря становится громче, словно нечто пробуждается на самом его дне.

Посреди этой безбрежной тьмы горит костер, пламя которого отбрасывает оранжевые отблески на лица сидящих вокруг альф и Сантины. Огонь отражается в их глазах, и кажется, что сами они тоже часть этого вечного, древнего света, который еще вавилонские пастухи и кочевники степей зажигали среди такой же непроглядной ночи.

— Мы хоть были счастливы? — подбрасывает в огонь дрова Намджун и, вернувшись к ковру, расстеленному прямо на песке, опускается на него.

— Были, — кивает Сантина, поглядывая на сидящего на ветке коршуна.

— У меня ощущение тоски, — прикладывает руку к груди Намджун. — Словно мне чего-то не хватает, я что-то оставил, и теперь эту дыру в груди не заполнить.

— Пройдет, скоро ты и забудешь, что был где-то еще, — с грустью говорит женщина.

— А мы любили? — робко спрашивает ее Раптор, уткнувшись взглядом в свой меч, лежащий перед ним.

— Безумно.

— Расскажи нам о тех жизнях, напомни, что мы потеряли, а что обрели, — поднимает на нее глаза Намджун. — Мы ведь все рано все забудем, как только расстанемся с тобой. Позволь мне продлить это ощущение в груди, что будто бы где-то далеко я был счастлив.

— Я не помню даже лица, — вздыхает Сокджин, — но я хочу туда. Мне не нравится одиночество, которое я чувствую.

— Рассказать, даже несмотря на то, как порой трагично все заканчивалось? — обращается к мужчинам Сантина, и они кивают. — Вы не помните, а я ведь все помню. Ты, — смотрит она Намджуна. — Ты был вторым, кто спас вас всех. В той жизни ты был ему как отец, и когда пришло время, я пошла к тебе. Несмотря на то, что творил мой сын и какую угрозу представлял тебе и твоей семье, ты не хотел его убивать. Мне пришлось заставить тебя, показав тебе будущее, в котором, помиловав Чонгука, ты бы похоронил супруга и своего сына. Только после этого ты отправился за его душой, и то первый выстрел был в спину. Ты не смог посмотреть ему в глаза, — предается воспоминаниям женщина. — Юнги в той жизни был ангелом, несмотря на то, что прожил в аду. Он мечтал принести пользу обществу, делать добро, вырастить сына хорошим человеком, но со смертью своего альфы превратился в чудовище. Ты, можно сказать, убил сразу двоих, оставил несчастного, пропитанного ядом родительской злобы ребенка одного. Но если бы не ты, сегодня не было ни вас, ни Каана, поэтому я благодарна.

Намджун виновато опускает глаза, а Сантина поворачивается к Хосоку.

— Сложнее всех мне было с тобой, притом настолько, что ты выбрал умереть сам, но отказался убивать его, — дрогнувшим голосом говорит женщина. — Первый раз это случилось на войне, ты был повержен врагом, но мог выжить. Я сидела рядом с тобой, гладила тебя по волосам, говорила, что могу спасти, но ты отказался. Ты сказал мне, что устал, потерял, что выберешь смерть, чем убить его. Ты умолял позволить тебе этот выбор, ведь, по твоим словам, Чонгук бы остановился. Ты оставил свою любовь, обрек его на вечную тишину и, взяв с меня слово, что снова найдешь его, покинул землю. И знаешь, ты был прав. Чонгука сломала твоя смерть. Ты спас тогда вас всех.

Хосок смотрит на нее, усиленно пытается вспомнить хоть что-то, но эхом внутри отдаются только чувства — горечь от потери, тоска по тому, чего не вернуть.

— В следующий раз я просила помощи у тебя, — теперь смотрит на Сокджина женщина. — Но ты удивил, ты вместо того, чтобы уничтожить его, полюбил его омегу. Это не отменило мои планы стереть его имя с радаров, а немного изменило их. Я пошла к Намджуну, но он был слабым в той жизни, не справился, а ты погиб, защищая свою любовь, которую я хотела забрать вместо моего сына. Мои дети прожили долгую и счастливую жизнь благодаря вам, ведь все эти потери привели к тому, что Левиафан испугался и стал гореть только ради своей семьи. В следующей жизни я снова пошла к Хосоку, — поворачивается к воину в черном Сантина. — Приказ был четким, убрать его, стереть его имя и занять его место. В этот раз ты и слушать меня не стал. Я потратила столько сил и времени, чтобы ты сделал это, а ты так и не дал согласие. Я была в отчаянии, Абсолют искал вас, и я сделала единственное, что могла в тех условиях — я тебя обманула. Я сказала, что ты устроишь засаду, он попадет за решетку, ты получишь его место, и все решится. Но в ходе задержания Юнги убили, а значит, уже был мертв и Левиафан.

— Это ведь не все, — делает глубокий вдох Намджун. — Мы прожили еще одну жизнь.

— Верно, и в последней из них я снова пошла к тебе, — кивает Сантина. — Ты не хотел этого делать, но с каждым следующим днем сущность Левиафана все больше прорывалась наружу, и ты сам начал понимать, что его нужно остановить. Правда, в самый последний момент, несмотря на мои уговоры, ты все сделал по-своему. Ты дал ему шанс, Намджун, сказал, что он твоя семья, а он не разочаровал. Он умерил свой аппетит, подавил чудовище внутри себя и стал существовать только для Юнги и детей. Вы прожили яркую и счастливую жизнь. Больше всего я любила навещать вас там. Века страданий словно наложили отпечатки на ваши души, и вы делали все, чтобы больше не ошибиться. Спасибо вам всем, что поверили мне, что дали шанс моим детям и себе прожить хоть немного счастливыми.

— Но теперь у нас другая проблема, — усмехается Сокджин. — Отныне мы хотим жить только так. Только с ощущением той радости, наполненности, того тепла, следы которого с каждой следующей секундой испаряются. Уверен, говорю за всех, но я хочу вернуть мое счастье, потому что оказалось, что мне не нравится существовать без любви. Я ошибался, думал, что я самое самодостаточное существо во всех мирах. Это не так. Мне нужна моя половина.

— Я буду искать его здесь, я его узнаю, почувствую, весь мир переверну, — вторит ему Хосок. — Мы ведь их не найдем? — спрашивает Сантину.

— Не найдете, потому что только я знаю, где они, — подтверждает его мысли женщина. — Тем более, вы, даже встретив их, порой не узнаете, — бросает взгляд на Намджуна, который столетие назад сам вонзил кинжал в свою любовь.

— Ты нарочно это говоришь, — кривит рот, подошедший Намджун, — ты хочешь управлять нами.

— У меня больше нет смысла управлять вами, ведь жизнь, из которой вы вернулись, была последней, нас чуть не раскрыли, — спокойно отвечает Сантина. — Дальше я рисковать не стану, и вы останетесь жить здесь и продолжите сближаться с Кааном Азари. Вы должны стать его семьей, прорвать его оборону и доказать, что он может вам доверять, — твердо говорит женщина. — Но я сделала вам подарок, я, в отличие от вас, запомнила ваших любимых и позаботилась, чтобы они имели возможность перерождаться. Правда, как и все предыдущие жизни, и в этой я не обещаю, что они снова вас полюбят. Это уже зависит от вас.

— Я согласен даже просто видеть его, — тихо говорит Хосок.

— Они могут сами вас не захотеть, ведь можно не помнить прошлую жизнь, но боль оставляет следы на душе, — размеренно говорит Сантина, всматриваясь в пробуждающийся под ногами океан. — Они могут забыть и о боли, а могут выбрать других. Тут я не могу ничего сделать. А пока, служите верно своему господину, так же, как это делает он, — кивает на океан женщина. — А я подожду, когда Абсолют снова уберет внимание от моего разбушевавшегося сына. Не только вы чувствуете утрату, но и Чонгук, который заполняет свою пустоту разрушениями. Мое чудовище, — обращается к воде Сантина, — тот, кого ты ищешь, у меня, — опускает взгляд на посох, с которого свисает рубин. — Я заглушу твою боль, обещаю, скоро я верну его тебе.

— Ты не жалеешь? — привлекает ее внимание Намджун. — Не жалеешь, что не отпустила его тогда. Что не смирилась.

— Это же у меня постоянно спрашивает Фатум, но вы посмотрите на него, — кивает на бушующий океан Сантина. — Он живет в боли. Он не помнит любовь, но хранит эту боль, потому что чувствует сквозь нее ее отголоски, цепляется за нее, как за источник жизни. Вы хоть задумывались, каково ему слоняться по миру, не зная, что за дыра у него в груди, при этом чувствовать, что раньше там что-то было. Вы же не думаете, что он чудовище, не способное чувствовать? Вы же не поверили в эту легенду, что он не способен любить или страдать, нашептываемую всеми силами вокруг нас?

Все альфы отрицательно качают головой.

— Он не залечивает свои раны, полученные в том бою в Карфагене, хотя способен на это, как и мы, ведь никто из нас раны не носит, — лицо Сантины искажает гримаса боли. — Он не вынимает кинжал из спины, дышит болью, но ползет дальше. Мое дитя страдает, а я наблюдаю со стороны за тем, как из века в век под этой израненной оболочкой горит душа, потерявшая свой дом. Как я должна была отпустить? Как мне забыть, если по этой земле все еще ходит дышащее доказательство величайшее любви, которую так вероломно и жестоко наказали. Я не могу. Никогда не смогу. Чонгук должен встретить своего Юнги.

Море уходит назад, оголяет дно, оставив несчастную рыбу трепыхаться на земле, а потом океан резко ползет вперед, поднимается черной стеной, закрывший горизонт, и обрушивается на побережье, накрывая собой весь город. Один короткий миг, которого хватает, чтобы Сантина увидела мелькнувший в воде черный зубчатый хвост ее озлобленного дитя. Еще недавно этот город был жемчужиной региона, а теперь вода пожирает память о его величии, ведь Абсолют не терпит даже намек на чужое величие. Луна молча наблюдает, звезды сияют равнодушно, и только собравшиеся на берегу избранные знают, чья именно боль, облаченная в злобу, способна стереть с лица земли целый город.

***

Лондон, Харон, наши дни.

Каан отшатывается, колени, не в силах выдержать увиденное, гнутся, и он, опустившись на пол напротив Хосока, с болью смотрит на брата. Хосок так и сидит, обхватывая пальцами рукоять кинжала, торчащего из груди, а Каан тянет руку вперед. Хосок испуганно дергается в ожидании нового удара, но Каан накрывает его ладонь своей и осторожно, боясь причинить лишнюю боль, убирает пальцы брата с рукояти. Он сам обхватывает ладонью рукоять и одним резким движением выдергивает клинок из его груди. Железо с глухим звоном падает в сторону, тело Раптора сразу теряет силу, но Каан не дает ему упасть. Он обнимает его, крепко прижимает к себе и шепчет в ухо:

— Боли нет, Хосок.

Пальцы Раптора цепляются за его плечи и руки, он отчаянно отвечает на его объятия крупицами той жизненной силы, что осталось в нем. Веками они были друг другу всем, заменяли дом, плечо, в которое утыкались, когда не выдерживали тяжести судьбы, и доказали, что истинная дружба может быть сильнее любой любви.

— Клянусь, пусть высохнут моря, рухнут небеса и погаснут звезды, Хосок, ты все равно будешь моим братом. И в этой, и в следующих жизнях, даже если я сам сгорю в вечности, моя клятва останется, — Каан утыкается лбом в его лоб, закрывает глаза.

Хосок верит, повторяет ее безмолвно всем своим израненным сердцем, ведь эта клятва выжжена в их братских душах, прожита болью, и оттого она несокрушима.