Карфаген

Следующая глава уже на Бусти: https://boosty.to/liyamovadin/posts/ba4c4c42-b9c6-497d-b54d-60b0f1251b5d?share=post_link

Каан идет к своему креслу и, опустившись в него, обводит взглядом своих братьев. В этом кабинете собрались древнейшие силы, облаченные в плоть, но и ей не скрыть их исписанные шрамами души, старые раны, которые пусть и затянулись со временем, но останутся в памяти Каана навеки.

В этом приглушенном свете они кажутся Каану легендами. Хотя, так и есть, ведь эти грозные воины являются теми, кто остался от когда-то великого клана Азари. Они и есть его бессмертие. Не титулы, не трофеи, не заляпанные пятнами крови летописи, которые изучали и будут изучать следующие поколения, а именно эти альфы. Это выстраданное, выплавленное в аду, пережившее все, братство. Каан горд собой, ведь пусть он и не подчинил земли, не стал новым богом, но он смог удержать то, что для Левиафана стало священным — свою стаю. В этом мире, полном ложных богов и обманчивых ценностей, у Каана Азари есть свое чудо — те, кто остались с ним, несмотря ни на что, и если понадобится, он пойдет за ними в бездну, из которой бежал, и знает, что они сделают то же самое. Потому что они семья, которая создана по выбору, и когда он смотрит на них, он видит настоящего себя, а не бесчувственного монстра, которым его задумали.

Киран и Арес сидят напротив альфы, а Раптор стоит у бара и медленно потягивает виски. События последних дней подкосили всех, но отдых для стоящих на пороге войны первородных — роскошь, и именно поэтому вместо того, чтобы быть рядом с любимыми, они проводят все время в работе.

Сейчас у собравшихся в кабинете Каана альф короткий перерыв, после которого каждый из них отправится по своим заданиям.

— Двое из вас, — говорит Каан после длительной паузы, — убили первородных, с которыми мы столетиями плечом к плечу сражались и делили кровь.

В глазах Ареса и Кирана нет раскаяния, но Каан видит, как напряжены альфы.

— Знаете, что самое ироничное? — так и не дождавшись комментариев, усмехается Каан. — Вы оба сделали это из-за любви. Вы когда-то задумывались, что мы, чудовища, древние, бессмертные, в чьих жилах течет жажда крови и войны, будем делать что-то из-за любви? Что мы убьем ради нее? Пойдем против клана, порядка, против самих себя? Мы сражались за власть, территорию, наши принципы, но никогда не за чувства. Осудив вас, я стану лицемером, — пристально смотрит на альф мужчина. — Я не хочу им быть и первым признаю, что все, что мы делаем, мы делаем ради наших любимых. Мы любим, нам есть кого защищать, а значит, слабость нам больше не положена.

— Согласен, — первым открывает рот Киран. — Я готов на все ради семьи, а моя семья — это вы и Чимин. Я думал, что любовь — это иллюзия для смертных, но оказалось, она живет даже в тех, кто вечен. Даже в тех, кто был создан, чтобы не чувствовать, — улыбается он Каану.

— Она не сделала меня слабее, — идет к столу Раптор. — Она сделала меня опаснее, ведь я обнимал холодное тело моего омеги, и я скорее сам разрушу этот мир, чем позволю Тэхену снова пострадать.

— Если убийство Асмодея сделало меня предателем, — хмыкает Арес, — тогда я предатель. Я готов бороться за Джулиана и больше никому не позволю тронуть его.

— Иронично, — усмехается Каан. — Мы, рожденные тьмой, стали частью самого человеческого из всех чувств — любви, и я согласен с Раптором, она не сделала меня слабее. Она сделала меня сильнее, ведь теперь я борюсь не за выживание, а ради моей семьи.

— Я получил подтверждение тому, что удар будет скоро. Абсолют что-то готовит, но пока мои не выяснили, где именно и когда произойдет нападение, — переходит к насущному Раптор. — Он сделал это с Тео не для предупреждения, а чтобы показать нам, что приговор вынесен. Он бьет нас в слабые точки, а значит, и мы должны найти его уязвимость.

— У него их нет, ведь он и считается совершенством, потому что не создан иметь слабости, — качает головой Киран, утаив, что именно поэтому он и стал тем, кто пал перед его силой. — Нам нужно перегруппироваться, укрепить защиту, перепроверить все каналы. Он уже доказал, что действует внезапно, а значит, мы постоянно должны быть начеку.

— Вот ты и Раптор займетесь этим, я лично буду искать Абсолюта, а ты, — поворачивается к Аресу Каан, — на тебе будет самая ответственная часть. Твоя задача — защищать наших омег так же, как ты готов защищать Джулиана. Их безопасность — теперь твой главный фронт. Забудь про лабораторию и все свои дела, отныне ты покидаешь Харон только в случае крайней необходимости. Зная, что ты там, рядом с нашими любимыми, мы сможем спокойно готовиться к войне. Мы стали теми, кто способен на любовь, но Абсолют — это порядок. Он не простит нам чувства, он считает их изъяном, аномалией, и следовательно, сперва он сделает все, чтобы мы их потеряли.

— Можешь быть уверен, соберу всех четверых у бассейна, найму диджея, бармена, будем зажигать там сутками, пока вы не вернетесь с войны! Юнги наливать не буду, обещаю, — хлопает в ладони Арес и бьет локтем в бок закатившего глаза Кирана.

— Ты никогда не изменишься, — тяжело опускается на диван Раптор.

— У меня нет изъянов, следовательно, совершенствовать нечего, только ты, древний вояка, этого не поймешь, ты сплошь и поперек состоишь из изъянов, — достает из внутреннего кармана пиджака сигару Арес, пока Каан наливает им всем выпить.

— Ты ничего ему не скажешь или ждешь, чтобы я ему голову оторвал? — смотрит на Каана Раптор.

— Я уже привык к вам всем за эти века, и знаю, что выдаст Арес еще до того, как он сам до этого додумается, — подносит к губам стакан Каан. — Он перестал отличаться оригинальностью еще в девятнадцатом веке.

— Простите! — хлопает по столу возмущенный до глубины души Арес. — Ты и сам не подарок! Из века в век одна и та же пластинка: «я ничего не помню», «я был не в себе», «оставьте меня в покое». Думаешь, мне не надоело пытаться угадывать твое настроение, которое как погода в этом чертовом городе!

— Я вспомнил, как ты без моего ведома перекрасил стены в моем новом особняке в Нью-Йорке в середине прошлого века, — смеется Киран, пытаясь спасти Каана от разошедшегося Ареса. — Я пришел уставший, с мыслями, что наконец-то отдохну от глупых людишек, а меня встретили маляры и толпа других рабочих. Почему я еще тогда тебя не убил?

— Они были фисташковыми, — спокойно парирует Арес. — Я сделал тебе одолжение, ведь, признай, Намджун, с твоим утонченным вкусом в музыке, в одежде, в еде, ты так облажался с интерьером. Кажется, тогда я и решил, что больше у нас тобой ничего не получится.

— Меня до сих пор передергивает, как вспомню, что вы были любовниками, — кривит губы Каан.

— Потому что тоже хотел, но не признавался? — щурит глаза Арес. — Ладно, спокойно, ваше темное высочество, не нужно убивать меня взглядом.

— А я сильно скучаю по большим битвам, армия на армию, по тому адреналину, лязгу метала, — мечтательно вздыхает Раптор. — Я даже скучаю по тому, как в разгар битвы Арес вечно вопил: «уходите, оставьте меня здесь, спасайте себя». Само благородство.

— Так он говорил это всегда для драмы, даже когда мы и так побеждали и спасать никого не надо было, — смеется Киран.

— Я просто не знал, как еще убрать вас с поля битвы и разом всех уложить, потому что вы маньяки-воины, вам лишь бы с каждым один на один подраться, — ворчит Арес.

— Есть понятие достоинства, чести, уважения к противнику...

— Я лучше всех разом скошу и потрачу время во вьетнамском спа-салоне, — перебивает Раптора Арес.

— А я помню Карфаген вспышками, которые понемногу начинаю видеть, — говорит Каан. — Помню, как ты следил за мной, ходил по пятам. Помню свой меч у твоего горла, — смотрит на Раптора. — Как я вообще мог поднять оружие против тебя? Хотя, я ведь и тогда меч опустил, а значит, уже чувствовал, что ты будешь моим братом, — с теплотой улыбается, а Раптор опускает глаза.

— Я не хочу, чтобы ты вспоминал Карфаген, — тихо говорит Раптор. — Я тогда ошибался, подначивал тебя, причинил много головной боли.

— Прекрати, — хмурится Каан. — Что бы ты тогда ни делал — это нас и сблизило, Хосок, и я ни о чем не жалею. С тех пор я почти не помню ни одного момента, чтобы ты не был за моей спиной. Нашу дружбу ничто не разрушит.

— О, сатана, какой у вас сентиментальный флешбэк, — выдыхает дым Арес. — Засосите друг друга, будет что омегам рассказать.

— Не язви, я, вообще-то, когда-то думал, что эта сладкая парочка в итоге останется вместе, — смеется Киран. — Вечно ходят, прилипшие друг к другу, зовут себя братьями Чон. Зачем им вообще омеги?

— И ты туда же, альфа, который не устоял против чар Дьявола, — щурится Каан.

— Я не понял, я вам что, легкая добыча? — обижается Арес.

— Я хочу, чтобы вы все выжили, — подняв бокал, серьезно говорит Каан. — Хочу видеть вас рядом до конца времен. Вы можете думать, что мы просто старые ублюдки, которые все еще не устали друг от друга, но вы мои братья, и дадим друг другу слово, что с этой войны мы вернемся все вместе.

— Без шуток, я сейчас расплачусь, — протягивает стакан Арес, и все мужчины, чокнувшись, допивают напиток до конца.

***

Паб Сантины, как и всегда после ухода последнего посетителя, погружен в полумрак. Женщина утирает стойку под светом приглушенной лампы и слушает ведущего радио, рассказывающего об аномальной жаре, ожидающейся в Лондоне на следующей неделе. Внезапно Сантина замирает, прислушивается к шепоту ворвавшегося сквозь форточку ветра, а потом с плохо скрываемой радостью смотрит на вошедшего внутрь Каана.

— Не думала, что снова увижу тебя здесь, — осторожно улыбается Сантина, чтобы не выдать бурлящие в ней чувства. Правда, выдают ее все же глаза, которые прямо сейчас полны света и ожидания, за столько веков холода так и не вытравленного из материнского сердца.

Каан не отвечает, проходит к стойке и, устроившись напротив, кивает ей на бутылки с виски. Сантина достает с верхней полки Macallan M 1824 — один из любимых напитков ее сына, и ставит перед ним стакан.

— Есть новости от Юнги? Как они с малышом себя чувствуют? — наполняет его стакан виски Сантина, а себе наливает воды.

— Все хорошо, ждем каждый день, вроде бы он уже должен родить, — смачивает горло Каан. — Я пришел не любезностями обмениваться, Морте, — поднимает на нее свои черные и ледяные глаза альфа. — Ты знаешь, что тебе грозит, и ты сейчас как мишень. Ты нарушила порядок, напала на Элиссу, воскресила омегу Хосока и всячески пытаешься защитить нас. Думаю, тебе небезопасно тут оставаться, и лучше тебе покинуть землю на время.

Сантина шумно сглатывает, не верит, что слышит в его словах заботу, ведь в голове до сих пор отдает эхом повторяемое на протяжении веков его же голосом: «Ты мне не мать».

— Я больше не буду бежать, сынок, в этом нет смысла, — тепло улыбается ему женщина. — Я буду защищать вас и ваше будущее до последнего.

— Я никогда тебя об этом не просил, — раздраженно говорит мужчина, но Сантина не обижается. Она видит, как под этим раздражением он скрывает свое беспокойство о ней, и сердце матери затапливает нежность.

— А ребенок и не должен просить свою мать, чтобы она его оберегала, Чонгук, — усмехается Сантина. — Ты сам уже отец, ты должен понимать меня, как никто другой. Имей в виду, что рождение вашего с Юнги ребенка ждете не только вы, но и он. Абсолют не может уничтожить Юнги, пока тот носит в себе силу, равную силе его отца, но как только малыш родится, вам придется сделать все, чтобы уберечь вашего омегу.

— Юнги говорил про особую силу ребенка, но я не совсем понял, о чем речь, — хмурится Каан. — Значит, он правда так силен?

— Он силен, но по отдельности вы все слабы перед Абсолютом, — говорит Сантина. — Как только малыш родится, он придет за Юнги, сынок. Он знает, как сломать тебя, и воспользуется этим. Твоя любовь к этому омеге настолько велика, что фразу «я не могу жить без него» — ты воспринимаешь буквально. Ему не нужно убивать тебя. Все, что ему нужно сделать — это снова убить Юнги.

— В этот раз все будет по-другому, — твердо говорит Каан. — Пусть я и не помню, но я уже понял, а после слов Хосока убедился, что смерть Юнги в Карфагене убила меня, вернула вам всем чудовище, которым вы управляли. Хотя чей тогда кинжал я ношу в спине? Почему, если я его марионетка, он все равно пытался убить меня еще тогда? — задумывается мужчина.

— Он не пытался убить тебя тогда, иначе ему бы это удалось. Возможно, ты сам напоролся на кинжал во время боя, — мнется Сантина в страхе, что именно эта правда может разрушить все еще до начала войны.

— В любом случае, Юнги не умрет, а если это все же произойдет, то я не убью себя, сперва я убью все живое вокруг и, в первую очередь, именно его, — заявляет Каан.

— Мы сделаем все, чтобы защитить его, — кивает женщина. — И кстати, спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты защитил меня от Раптора, — тихо говорит Сантина. — Тогда, на кладбище, ты остановил его.

Каан молчит, не выдает никакой реакции, а Сантина лучше всех знает, что он и не умеет. Он никогда не был сыном, и если быть мужем его научил Юнги, то Сантина будет надеяться, что у них двоих хватит времени научиться быть семьей. Ей хватило бы и мига.

— Я начинаю вспоминать, видимо, из-за того, что больше не принимаю яд Элиссы, — внезапно говорит Каан. — Но пока все еще разрозненно, многого не понимаю.

— Память восстановится со временем, хотя я бы отдала многое, чтобы ты вспомнил не все, — осторожно, боясь, что разозлит его, тянет руку Сантина и накрывает ей его ладонь. Каан, к ее удивлению и облегчению, свою не убирает.

— Я знаю, чего ты боишься, — говорит альфа. — Я уже понял, что Юнги тогда умер, я видел это с ним на троне, и я справлюсь. У меня и выбора нет, — легонько, будто бы даже нечаянно сжимает ее пальцы Каан, и глаза Сантины моментально заполняют слезы.

Она промаргивается, вытирает нос тыльной стороной второй руки и смакует это мгновенье так, будто бы его хватит ей на тысячу лет. Все тело женщины дрожит от эйфории, счастья и осознания, что это все же произошло. Что ее дитя, существо, которое она обнимала в первый и последний раз до того, как спустить в бескрайний океан, не просто позволило ей к нему прикоснуться, но и ответило.

— Спасибо, — шепчет Сантина почти беззвучно. — Мой единственный и любимый Левиафан.

Каан не отвечает, но руку легонько пожимает. Он не был уверен в своих решениях, направляясь сюда, но теперь об этом не жалеет. Ему нельзя к своему человеку, но с Сантиной он может быть просто потерянной и немного напуганной душой, а не тем, от кого ждут только приказов и действий.

Каан допивает виски, без лишних слов покидает паб, а Сантина так и смотрит на свою руку, которая все еще чувствует тепло чужого прикосновения. Столько веков холода, отрицания и вспыхивающей в каждом взгляде ненависти стоили этого короткого мига абсолютного счастья. Она плелась за ним из жизни в жизнь, оставалась тенью за его спиной, не смея пересечь ни одну из стен, которые он выдвигал между собой и остальным миром. А сегодня тот, кого называют чудовищем, не способным признать даже собственную мать, позволил ей к нему прикоснуться. Сантине вдруг трудно дышать из-за не умещающейся в ней надежды, которую она давно считала выжженной из нее. Она опускается за стойку, туда, где он только что сидел, прижимает ладонь к тому самому месту, где лежала его рука, и шепчет совсем тихо:

— Мой сынок.

Сегодня он дал ей руку, позволил почувствовать себя мамой, и, может, однажды, до того, как она окончательно покинет эту землю, а ее тело обратится в пепел или звездную пыль — он позволит ей обнять его. Просто прижать к себе, как в первые секунды, когда она увидела его после рождения. Не Левиафана, не первородного, не кару человечества и самое могущественное существо во вселенной, а просто своего сына. И, может, тогда она, наконец, простит себя.

***

Чимин сидит на краю кровати, босыми ногами касаясь холодного мрамора, и продолжает убеждать себя, что все это не иллюзия. Что он действительно здесь, в комнате Кирана, которая пахнет лавандой и чистым бельем, а не кровью и сыростью. Что на его теле свежая одежда, а не изодранная и прилипшая к ранам рубашка, в которой его затолкали в камеру. Амфитеатр, в котором он собирался попрощаться с жизнью, все еще ярок в памяти, и омега снова и снова щипает себя, чтобы точно убедиться, что он не спит.

Киран правда сделал это. Этот молчаливый, холодный, высокомерный альфа встал между ним и смертью и, не моргнув, вырвал сердце того, кто был ему братом. Чимин ведь отвергал его, причинял боль, исчезал, возвращался, пользовался и наслаждался своей властью над ним. Он лгал ему в лицо, был палачом его клана и уж точно никогда не был тем, за кого убивают или нарушают клятвы. В этом он и находил свою схожесть с людьми. Ведь по этой земле ходят много таких одиноких, не нужных никому душ, которые со временем с этим смиряются, и, разок натянув на себя доспехи, больше их не снимают. Не всем повезло родиться в заботливой семье, быть окруженным пониманием и любовью, но даже отсутствие таких, казалось бы, базовых для каждой души данных — они бой не останавливают и не сдаются. Эти одинокие воины каждое утро выходят на улицу, идут по своим делам, балуют себя сами, черпая силы из своей души, а долгими ночами сами гладят себя по голове и сами же обнимают. Таким не страшно ничего, ведь если человека не сломало одиночество — его не сломает ничего, и Чимин даже гордился тем, что хотя бы в этом он все еще был одним из них.

Но Киран это сделал, разорвал порочный круг и дал ему возможность почувствовать себя не одиноким. Он спас его и заполнил сердце омеги невыносимым счастьем, из-за которого ему трудно дышать. Удивительно, как нечто хорошее может разом перечеркнуть безысходность, которой, казалось, был пропитан Чимин. Да, он не скоро забудет пережитый за последние сутки ад, но благодаря расцветшему в нем саду, который посадил тот, кто заставляет цветы увядать, Чимин со всем справится. Киран дал ему не просто надежду, он подарил ему веру в любовь, а она, кажется, и правда всемогущая. Чимин продолжает оглядываться на дверь, ждет, когда вернется альфа, а сам медленно заплетает волосы в косу. Наконец-то, спустя еще полчаса нервного ожидания, в дверь стучат, а потом в комнату медленно проходит Киран.

— Что-нибудь нужно? — подходит к кровати альфа и, опустившись на корточки перед омегой, берет его за руки. — Тебе надо восстанавливаться, я поручил, все, что понадобится, тебе сразу же доставят. А еще ты всегда можешь набрать меня, и я сорвусь к тебе, где бы я ни был.

— А куда ты уходишь? — не может скрыть разочарование в голосе парень.

— Я буду работать и буду ждать нашу следующую встречу, — подносит к губам его руку Киран.

— Спасибо, что не оставил меня, — робко улыбается ему Чимин.

— Ты уже раз десять меня поблагодарил, и я отвечу в одиннадцатый — не за что. Меня без тебя нет, Принцесса, поэтому я спас не только тебя, но и себя, — оставляет еще один поцелуй на его костяшках мужчина.

— Думаешь, теперь мы теперь квиты? — щурится Чимин.

— Да. Думаю, мы квиты, — кивает Киран. — Я не хочу давить на тебя, но и не спросить не могу. Только прошу, ответь мне честно и знай, что каким бы ни был твой ответ, тебе ничего не грозит.

Чимин сразу же напрягается и внимательно смотрит на мужчину.

— Я отпущу тебя, позабочусь о том, что Азари за тобой больше следить не будут. Ты будешь жить как хочешь, насильно держать тебя я не собираюсь, — размеренно говорит альфа. — Ты будешь снова воевать против клана Азари? Против меня?

Молчание длится мучительно долго. Киран так и сидит у его ног, изучая задумчивое лицо омеги, переживает, что ответ будет положительным, а значит, его имя так и не исключат из списка врагов.

— А если я скажу, что не хочу воевать против тебя? — наконец-то поднимает на него глаза Чимин. — Что не хочу больше служить никому, кроме своего сердца, и хочу быть с тобой?

— Тогда ты будешь со мной, — разглаживаются морщинки на суровом лице мужчины, а Чимин, нагнувшись, обхватывает его ладонями. Киран гладит его запястья, мягко целует в губы, которые свели его с ума с самой первой встречи, и, не сдержавшись, смеется в поцелуй.

— Что смешного? — отстраняется Чимин.

— Просто вспомнил, как ты буквально с неба упал на мою машину. Я думал, что встретил ангела, а оказалось, то был демоненок, — не прекращает улыбаться мужчина, и омега засматривается на ямочки на его щеках.

— Самое смешное, что это было незапланированно, — теперь и Чимин улыбается. — Я вообще не особо хотел с тобой когда-либо пересекаться.

— Я понимаю, — с грустью говорит Киран. — В следующий раз падай прямо мне в руки. Они для этого мне и даны, чтобы тебя ловить.

— Господин первородный стал слишком романтичным, — хихикает Чимин, прислонившись лбом к его лбу.

— Из-за тебя, ведь я никогда не думал, что встречу кого-то, кого так сильно полюблю, — искренне говорит Киран. — И ты можешь звать меня Намджун. Это мое настоящее имя.

— Намджун куда красивее Кирана, — кивает парень.

***

Реальность медленно, но верно возвращается к Тео. Сначала в виде звуков, ведь даже сквозь сон он слышит мягкое журчание воды, обрывки голосов, которые доносит ветер со двора. Потом он начинает чувствовать запахи, а в самом конце поднимает тяжелые веки и видит свет, затопивший комнату. Тео сразу же узнает потолок в их с Раптором спальне, несколько раз моргает, привыкая к свету, и чувствует общую слабость.

— Тэхен.

Омега поворачивает голову, встречается взглядом с сидящим рядом Раптором и слабо ему улыбается. Обычно холодное и сдержанное лицо альфы сейчас выглядит обеспокоенным. Он словно смотрит на омегу, но не верит, что это он.

— Ты пришел в себя, мой ангел, — двигается ближе мужчина и переплетает их пальцы.

— Что случилось? — кое-как приподнимается Тео и, дождавшись, пока Раптор подложит за его спину подушку, прислоняется к ней.

— Уже все хорошо. Ты в безопасности.

Тео щурится, в памяти вспыхивают разрозненные воспоминания, он видит обитую тканью крышку в пару сантиметрах от лица, чувствует, как что-то ломает ему ребра, инстинктивно касается груди, но под пальцами гладкая кожа, ни раны, ни крови.

— Меня похоронили? — хрипло спрашивает омега. — Я умер...

Голос Тео срывается, скатывается на хрип, как будто он захлебывается собственным дыханием. Омега раскрывает рот, но вдоха нет, только резкие, обрывистые попытки проглотить воздух, как рыба, выброшенная на берег. Его глаза становятся стеклянными, и Раптора пугает чистая паника, застывшая в них. Тео судорожно обхватывает себя за плечи, которые дрожат, а Раптор, который боится перестараться и сломать его пальцы, отчаянно пытается их разжать и взять его за руку. Он массирует его запястье с нарастающим усилием, будто пытается вытянуть Тео обратно из темноты, в которой тот тонет, и понимает, что один не справляется.

— Все хорошо, Тэхен, ты дома, я рядом, — взгляд мужчины мечется от омеги к двери и обратно. Разум подсказывает выбежать, позвать кого-нибудь на помощь, но оставлять Тео даже на миг страшно.

— Смотри на меня. Только на меня. Ты дышишь. Слышишь? Медленно. Вот так... — голос альфы становится все тверже, а пальцы продолжают двигаться по руке омеги, повторяя ритм, которому можно довериться. Раптор, хотя и держится, все еще не отошел от потрясения, которое пережил на кладбище. Даже сейчас, смотря на омегу, он видит кровавое пятно, расплывающееся на его груди, и чувствует, как слезы комом застревают в горле. Тео познакомил его с чистым животным страхом, и альфе может не хватить и всей жизни, чтобы с ним справиться. Любить все же чертовски больно, и Раптор признает, что отныне он только восхищается людьми, которые добровольно кладут на плаху свое сердце. Как же легко было быть просто бесчувственным оружием, созданным для выполнения приказов, и как тяжело смотреть на свою любовь и дрожать от мысли, что можешь ее потерять. С другой стороны, Раптор ничего бы не изменил. Эта напуганная, доводящая его до внутренней истерики любовь — и есть то, что делает его живым. Раптор слишком долго был мертвым, чтобы захотеть туда вернуться.

Тео резко садится, тянется вперед, а потом утыкается лицом в грудь альфы, хватаясь за него, как утопающий за берег. И этот переполненный нежностью жест, через который омега ищет поддержку, одна из причин, почему Раптор отныне будет выбирать только любовь.

— Я правда умер? — всхлипывает Тэхен, губами касаясь ткани его рубашки.

Раптор крепко обнимает его, гладит по волосам, будто хочет впитать, убедиться, что он живой, теплый, рядом.

— Ты был ранен, но мы успели, — шепчет он, прижимая губы к его виску. — Прости меня. Прости, что я не уберег тебя. Прости, что был слишком далеко. Я должен был быть рядом.

— Не говори так, ты же успел. Ты пришел и забрал меня, — Тео, чье лицо уже красное от слез, отчаянно мотает головой.

— Я больше никому не позволю причинить тебе вред, — выдыхает альфа.

— Даже смерть не отнимет тебя у меня, потому что ты все, что у меня есть, Тэхен.

Раптор наклоняется, целует его в лоб, потом в нос, губы, снова повторяет. Он покрывает хаотичными поцелуями лицо омеги, после каждого шепчет ему о любви, и Тео, которого уже отпустила паническая атака, удобнее располагается в руках, которым доверил бы свою жизнь.

В этой спальне, где совсем недавно еще пахло смертью, наконец-то чувствуется только любовь и жизнь, которую эти двое снова отвоевали у тьмы.

— Это были мои враги, они ударили меня в самое больное место, — крепче обнимает его мужчина.

— Что это за звери? Как можно похоронить живьем? — делает глубокий вдох Тео.

— Ты прав, они звери.

В дверь стучат, Раптор рычит, чтобы не заходили, но стук все настойчивее, а следом они слышат ворчание Юнги.

— Опять эти омеги к тебе ломятся, — вздыхает мужчина. — Я только полчаса назад их прогнал, и вот снова.

— Впусти их, пожалуйста, — перебивает его Тео, улыбаясь. — Пусть зайдут.

Раптор, смирившись, идет к двери, открывает ее с недовольным видом, и в комнату первым заходит Юнги, который в одних только носках без ботинок, из-за опухших ног, а следом за ним проплывает с наглой ухмылкой Чимин.

— Тео! — восклицает Юнги, неуклюже двигаясь к кровати, на которой сидит улыбающийся омега. — Теперь я могу называть тебя зомби?

— Юнги! — холодно смотрит на него Раптор.

— Да ладно, он как восставший из ада, — усмехнувшись, устраивается на кровати Чимин. — Только уж слишком симпатичный.

— Как ты? — уже серьезно спрашивает друга Юнги и берет его за руку.

Тео улыбается, обнимает сразу обоих, не скрывает, как искренне он рад друзьям.

— Спасибо, что пришли. Я ведь думал, больше никогда вас не увижу, — задыхается от объятий Тео.

— Да он бы тебя не отпустил, — хмыкает Чимин, косясь на стоящего в стороне Раптора. — Тем более, ты теперь у нас исключение — закопанный и снова оживший.

— Я вас обоих за уши выведу, если вы не прекратите шутить про смерть, — угрожающие смотрит на них Раптор.

— Я смирился, что я теперь музейный экспонат, любимый, — успокаивает мужа Тео. — Я надеюсь, вы меня не продадите? — смотрит на друзей.

— А мы подумаем, — поддакивает Чимин. — Только сначала помоем тебя, расчешем и выставим на витрину. Надо ж вернуть инвестиции.

— Ладно, нас правда сейчас выведут, — пытается угомонить Чимина Юнги. — Тео, как ты себя чувствуешь? Болит что-то? Помнишь вообще, что было?

— Помню только, что было очень темно и было больно, — снова касается груди парень. — А потом я слышал голос Хосока, он все время меня звал. Еще помню, как меня укачивало, будто бы я был не на земле. Кстати, — резко поворачивается к Чимину парень. — Ты пришел в себя? Раны зажили?

— Как видишь, в полном порядке, — отвечает тот, откинувшись на подушки. — Я слишком красив для смерти.

— Я так нервничал из-за вас двоих, что чуть не потерял аппетит. А вы знаете, что для меня значит потеря аппетита, поэтому прекращайте меня доводить, — качает головой Юнги.

— Надо отпраздновать, что мы все выжили, и сделать это быстро, пока кое-кто не стал зарываться в пеленки, — предлагает Чимин. — Всем крови за мой счет. То есть, только мне, а вам пирожных закажем и матчу.

— Вы у меня лучшие, — снова обнимает друзей растрогавшийся Тео. — Надо бы и Джулиана навестить, но мой не разрешает, говорит, он крови хочет, — недовольно смотрит на мужа омега.

— Так я вампир и я зайду к нему, — хмыкает Чимин.

Раптор, чье суровое лицо теперь озаряет улыбка, наблюдает за омегами и думает, что эти парни уже не просто воины, боровшиеся за свою жизнь каждый по-своему, а друзья. Три сердца, которые выбрались из тьмы и нашли друг друга. Альфа усмехается, вспомнив, что у него тоже они есть, а значит, все в их вечной жизни не так уж и плохо.

***

Сегодня Джулиан в третий раз со времени, как он это называет, «своей смерти» выходит во двор. Он выбирает для прогулок раннее утро, когда практически нет шанса нарваться на других жителей дворца, и, углубившись в сад, сидит на скамейке у пруда. Жажда почти заглохла, теперь он принимает кровь так, как будучи человеком принимал пищу, и не всегда даже до конца допивает выделенную ему порцию. Вчера Джулиан звонил маме и снова мысленно вернулся во времена, когда был вынужден обманывать ее, как по поводу того, чем занимается, так и о своем истинном местоположении. Он сказал Аве, что по поручению руководства будет какое-то время работать в Дублине, просил ее беречь себя и даже позволил себе сказать, как сильно любит ее. Это было ошибкой, потому что привыкшая к эмоциональной закрытости сына женщина стала сразу задавать вопросы, но, кажется, Джулиан смог убедить ее, что все в порядке. Он давно считает себя самостоятельными и сильным альфой, но именно сейчас, учитывая, через что он проходит, ему так хочется вернуться во времена, когда мама заботилась о нем, и побыть просто ее сыном. Жаль, это уже невозможно, и дело не том, что Ава не даст ему необходимой ласки, а в том, что Джулиан ее и не попросит. Раптор прав, он взрослый и состоявшийся мужчина, пора ему уже перестать роптать на судьбу, а принять ее условия и построить новую жизнь. Если и в обличье того, кем он быть не хотел. Джулиан слушает пение перепрыгивающих с ветки на ветку птиц, любуется тем, как отражаются на воде лучи просыпающегося солнца, и думает о том, как сильно обострились его слух и зрение. Джулиан будет скучать по тому, каково это быть человеком, ведь тогда он не делал себе поблажек, выкладывался по полной, чтобы быть одним из лучших солдат клана, а сейчас ему и стараться не надо — он чувствует, как эта сила в нем бурлит и рвется наружу. И уже не важно, что Джулиан любил чувствовать усталость в мышцах после тренировок. Он любил спарринги, на которых почти никогда не проигрывал из-за своей выносливости. В то же время он любил это ощущение уязвимости, ведь выходя на татами, Джулиан никогда не мог предсказать исход боя и надеялся только на тренировки, на которые тратил столько часов жизни. Джулиан даже любил мысль о том, что может умереть, ведь в этом и была суть жизни — бороться, подниматься, делать все, чтобы ее продлить. Теперь у него есть бесконечность, и особо стараться ради нее нет смысла.

— Вот ты где!

Вырывает парня из мыслей голос Чимина, и тот, подняв голову, смотрит на идущего к нему омегу.

— Если ты пришел мне соболезновать или сочувствовать, можешь развернуться и уйти, — грубо говорит Джулиан, который не испытывает никакого желания общаться.

— Сейчас, прям побегу, — усмехается Чимин и, не дождавшись разрешения, плюхается на скамейку рядом. — На самом деле, я пришел сказать тебе, что ты теперь член элитного клуба. Вампиры — лучшие. Посмотри на меня, мне почти двести, а я до сих пор секси.

— Да, но это был не мой выбор, — тихо говорит Джулиан.

— Удивишься, но и не мой тоже, — цокает языком Чимин. — Я тоже проходил через это, ненавидел свою новую сущность, даже убить себя пытался, а теперь я рад, что этого не добился.

— А как ты смирился? Как принял, что больше никогда не будешь человеком? — не может подавить любопытство Джулиан.

— Я просто понял, что или буду оплакивать себя дальше, или приму свою новую сущность и научусь пользоваться ею, — пожимает плечами Чимин.

— Сказать легче, чем сделать, да и ты не поймешь, что я чувствую, — возвращает взгляд к пруду парень. — Меня обратил тот, кого я люблю. Он сделал это без моего согласия, заставил меня стать тем, кем я не хотел быть.

— Ты прям король драмы, — закатывает глаза Чимин. — Да не Арес тебя обратил, а Асмодей. Арес тебя спас. И давай без «он заставил». Ты бы уже гнил в земле без его крови.

— Теперь ты его защищаешь? — усмехается Джулиан.

— Я просто за справедливость, а еще я твой друг. И, как твой друг, говорю — перестань мучить его и себя. Он охраняет твою дверь, как Цербер. Сколько еще ты будешь пытать его своим игнором? Что он тебе даст? Что даст вам обоим, кроме потерянного времени?

— Я не хочу его видеть.

— Тогда ты идиот, — поднимается на ноги Чимин. — И да, меня тоже обратил любимый, и пусть чувства к нему во мне появились намного позже, но именно благодаря ему я сейчас стою перед тобой. Любовь разрушает, но она же и спасает, Джулиан. Даже если ты этого не хочешь, ведь для нее других вариантов не существует. Подумай, дал бы ты ему своей крови, если бы он был при смерти, а потом уже решай, что будешь делать дальше.

— Дал бы, уже давал, — думает Джулиан и провожает удаляющегося омегу взглядом.

***

Над Хароном висит густая и теплая ночь, ветер приносит запах цветов с леса, а Киран и Арес молчаливо курят во дворе. Арес бросает взгляд наверх, смотрит на узкое окно второго этажа и думает о том, чью тень мечтает в нем увидеть.

— Хватит, — наконец-то говорит Киран, проследив за его взглядом. — Ты так шею свернешь.

— Я просто скучаю по тому, кто меня ненавидит, — подносит к губам тлеющую сигарету альфа.

— Если это любовь, он успокоится, — говорит Киран. — Дай ему принять новую версию себя, и я уверен, что вы поговорите. Ты, главное, не отступай, борись за вас обоих.

— А если это не любовь? — с болью смотрит на друга Арес. — Он видел меня настоящего. Джулиан любил Ареса, но ведь он никогда не любил Дьявола. Он смотрел на меня с таким страхом, Киран, что я не видел такого даже в глазах тех, кто гниет в вечной муке в аду. Он — мой мальчик, и он меня боится. С чего я вообще взял, что кто-то может любить вот это? — со злостью стучит по своей груди альфа.

— Я понимаю, — выдыхает дым в ночное небо Киран. — Я тоже думал как ты, смотрел на себя и не понимал, как Чимин смог полюбить такое чудовище. Я ведь, в отличие от тебя, ему жизнь разрушил, причинил боль, которую мне никогда не искупить. А сейчас, когда он смотрит на меня с нежностью, я вижу в его глазах не чудовище, а человека. Если уж меня смогли полюбить, поверь, тебя тем более смогут.

Арес долго смотрит на него, а потом едва заметно кивает и, развернувшись, быстрыми шагами идет к лестнице. Киран прав, пора перестать ждать и надеяться, что все решится само по себе, и начать действовать.

Дверь распахивается без стука, и подскочивший на кровати Джулиан с недоумением смотрит на идущего к нему Ареса.

— Ты меня выслушаешь, — говорит первородный, не давая Джулиану ни секунды на протест. — Да, я дал тебе свою кровь, завершил обращение. И, да, я сделал бы это снова. Снова и снова, если бы вопрос стоял между этим и твоей жизнью.

— В том-то...

— Я не договорил! — опасно сверкают глаза Ареса. — Я понял, — продолжает он уже тише, — что могу пережить все: ад, войны, предательства. Все эти века я существовал, не умирая и не живя, и все было нормально, я принял это, смирился, что я пустой. Но твою потерю я не переживу, потому что именно ты эту пустоту заполнил. Хочешь считать меня эгоистом — считай. Монстром — пожалуйста. Хочешь называть меня чудовищем? Я и не спорю. Я чудовище. Но, черт возьми, я твое чудовище. Будь в ответе за того, кого приручил! — голос мужчины дрожит, а каждое его слово слишком искреннее, чтобы ему не поверить.

— Все сказал? — смотрит на него Джулиан.

— Нет. Я живу и радуюсь жизни только потому, что знаю, что могу увидеть тебя. И я не буду просить у тебя прощения, — альфа резко машет рукой. — Потому что за спасение жизни не извиняются.

— Да, замечательная у меня жизнь, что сказать. Ты превратил меня в того, кто теперь даже сидя с родной матерью будет слышать, как ее сердце разгоняет кровь! Ты сделал и меня монстром! — восклицает Джулиан.

— А чем вампиры хуже людей? — подходит вплотную к кровати Арес и возвышается над парнем. — Ты всю жизнь работал на вампиров. Ты дружил с вампирами. Ты спал с ними. Ты, черт возьми, полюбил вампира.

— Ты даже не вампир! — сжимает ладони в кулаки парень, чья грудь идет ходуном. — Ты — дьявол!

— И я тебе это говорил, а ты решил, что у меня шизофрения, — хмыкает Арес. — Я признаю, что в истинном обличьи я тот еще урод. У меня крылья, рога, пылающий взор и идеальная кожа, кстати, несмотря на сухость в аду. Но я никогда тебе не врал. Никогда.

— С этим не поспоришь, — усмехается Джулиан, и морщинки на лице Ареса сразу разглаживаются. Он опускается на кровать рядом с ним, с трудом контролирует свои тянущиеся к нему руки, боится давить. Тишина между ними длится пару минут, Джулиан так и сидит, уткнувшись взглядом в руки, а Арес считает его ресницы.

— Я тебя люблю, — шепчет Арес. — Люблю с твоими клыками и с бессмертием. Я люблю тебя всего, Джулиан. Ты можешь ненавидеть меня — я выживу, ведь ты жив. Но если вдруг ты все еще хоть немного любишь того урода, которого увидел...

— Заткнись, — хрипло говорит Джулиан, все еще не поднимая головы. —

Не смей озвучивать этот бред.

— Он и мне не нравится, — улыбается Арес, а потом все же тянет руку, мягко касается его щеки. Джулиан льнет ближе, заставляет альфу чуть ли не задохнуться от восторга, а потом и вовсе добивает, сам коснувшись губами его губ. Арес отвечает на поцелуй сдержанно, бережно, будто боится разрушить их хрупкий мир. Он не хватает, не врывается, не доминирует, а только принимает его ласку, как щедрый дар для истосковавшегося без любви сердца. Дьявол, привыкший всю свою жизнь брать, сейчас становится тем, кого выбирают.

— Мне страшно, — стоит их губам оторваться друг от друга, выдыхает Джулиан.

— Мне тоже, — прижимается лбом к его лбу Арес. — Но теперь у тебя есть я. Даже если ты этого не хочешь.

— Ты невозможен.

— Вообще-то, я буквально невозможен. Меня быть не должно. Но я есть, — отвечает Арес с кривой ухмылкой.

— И ты самовлюбленный идиот.

— Ну, это часть дьявольского пакета — бессмертие, рога и легкая мания величия, — смеется Арес.

— Мания? У тебя все настолько запущено, что, боюсь, никто лечить не возьмется, — бурчит Джулиан, но не отдаляется, напротив, прижимается к нему всем телом и позволяет альфе обнять себя.

***

Каан стоит у окна, задумчиво смотрит на кишащий перед ним Лондон и наслаждается контрастной тишиной, царящей в его кабинете. Друзья разъехались по своим заданиям, а потом вернутся в Харон, прижмут к груди тех, ради кого пошли против самого мироздания, зарядятся силой и с утра снова отправятся в бой. Каан так и останется в этих холодных стенах, а прижимать к себе будет только трубку, из которой будет слышать хриплый голос своего омеги. Никакого тепла, ласки, объятий, способных не просто залечить душу, но и вернуть веру в себя.

Каан думает о том, как Юнги улыбается, чуть щурясь, когда говорит что-то, что обязательно вызовет протест альфы. О том, как дрожит голос его любимого, когда он волнуется. О его запахе, единственном, которым Каан хотел бы дышать до того, как земля примет его обратно в свои объятия. Все, что ему осталось — это вспоминать то, что между ними было, проходиться по чертогам памяти и снова и снова возрождать прошлое без пока все еще отсутствующего шанса на будущее. Каан эту разлуку больше не выдерживает. Он прислоняется лбом к стеклу, прикрывает веки и думает о том, как же сильно он устал. Он устал жить в мире, где его любовь — это угроза. Где одно объятие может закончиться убийством любимого. Где все, что ему позволено — это голос по телефону, за который он так отчаянно держится. Он жаждет своего омегу. Его тело помнит тепло Юнги, все инстинкты зовут его к нему, но если он поддастся, он все разрушит.

Злость вытесняет из него тоску, вскипает под грудиной синим пламенем, и альфа с силой сжимает кулаки. Он злится на себя, на судьбу, на весь этот мир, который позволил ему найти любовь и сразу же вырвал ее из рук.

Каан не говорит об этом вслух, он не имеет права, ведь он слишком сильный, чтобы жаловаться. Только он сам знает, как ободрано его нутро, как кровоточит сердце, вспыхнувшее в нем в их самую первую встречу, и как сильно он ненавидит свою сущность. Все, что ему остается, держать маску, наблюдать издалека, а главное — никогда-никогда не озвучить Юнги «я больше не могу». Пусть Каан и сломался, его омега должен держаться. За них обоих, потому что прямо сейчас Каан стоит на грани.

Внезапно внимание альфы привлекает небо, точнее, мягкий золотистый свет, который словно стряхнули с тяжелых облаков, и он теперь обволакивает здания, скользит по забитым автомобилями улицами. Ввысь разом срываются десятки птиц, будто бы их кто-то позвал, и стоит им скрыться вдали, как прямо перед Кааном, рассекая небо на две части, расцветает радуга. Она появляется без дождя, удивляет мужчину, который как завороженный наблюдает за цветным шлемом, накрывшим Лондон, как знак надежды. Каан не понимает, почему его сердце вдруг начинает стучать, как сумасшедшее. Будто что-то в этом небесном зрелище касается его глубоко внутри. Без причины, без объяснений, в груди просыпается странное, щемящее чувство, вытесняет все тревоги, страхи, безнадежность. Его сердце, привыкшее к боли и ярости, словно перерождается, освобождает место для чего-то иного. Чего-то нового. Каан не знает, что происходит, почему ему внезапно так легко на душе, но мир знает.

Вся вселенная замирает в ожидании первого крика существа, которое может разорвать сгущающуюся тьму над планетой земля.

И тогда Каан понимает. Он уже прожил подобные чувства, выплывал из глубин ада своей души, и все это было, когда он держал за руку свою первую и единственную любовь. Поэтому альфа больше не думает, срывается к двери и, на ходу набирая друзей, просит их встретить его в Хароне. Каану срочно нужно увидеть Юнги, но даже подавшись этому гнущему в нем кости желанию, он не будет подвергать риску жизнь омеги, и если понадобится, то сам попросит братьев остановить его любыми способами.

***

Юнги с самого утра чувствует легкое недомогание, даже вниз не спускается и проводит первую половину дня в своей спальне. Правда, его практически не оставляют одного: или навещают друзья, или Джесс, которая постоянно находит повод к нему постучаться. Омега не сомневается, что девушка выполняет приказы его мужа, но все равно приятно, что она по-своему заботится о нем. Юнги допивает воду, любуясь садом из окна, а потом несет стакан к тумбе, но замирает у кровати и, схватившись за нее, прикладывает ладонь к животу.

— Ты чего? — подскакивает на ноги полулежащий в кресле Чимин и обеспокоенно смотрит на него.

— Мелкий буянит, — нахмурившись, опускается на кровать Юнги. — Сегодня он совсем неугомонен.

— Я скажу, чтобы вызвали врача, — идет к двери Чимин, но Юнги его останавливает.

— У меня ничего не болит, схваток нет, лучше перестань изображать моего телохранителя и иди прогуляйся, — ворчит омега, удобнее располагаясь на кровати. Он подтягивает к себе подушку, только укладывается на спину и сразу же приподнимается на локтях.

— Снова? — подходит ближе Чимин.

— У меня вообще ничего не болит, но, кажется, он собирается выползать из меня сам, — со страхом смотрит на друга Юнги. — Зови врача, но и Каана позовите, пожалуйста.

Чимин сразу же срывается к двери, в которую, чуть не стукнувшись о него, залетает Тео. Омега сразу понимает, что к чему, и, подойдя к кровати, взбирается на нее.

— Он рожает! — паникует Тео, пытаясь помочь Юнги избавиться от штанов. — Он рожает прямо сейчас!

— Врача уже вызвали, держи себя в руках, я не буду успокаивать вас обоих! — вернувшийся в комнату Чимин пытается сделать кровать удобной для матерящегося и отказывающегося рожать без Каана Юнги.

— Я не доеду до больницы! Буду рожать тут! — кричит Юнги, отталкивая Тео, который предлагает попробовать добраться до больницы, чем ждать приезд врача.

— Хорошо, я Хосоку тоже скажу, — пятится назад Тео и, достав телефон, набирает супруга.

Слуги мчатся по залам, кто-то бросается вниз за водой, кто-то раздвигает шторы, а Юнги прекращает поток мата, только заметив вошедшую в спальню Сантину.

— Где врач? — обеспокоенно спрашивает женщина. — Кто будет принимать роды?

— Он все еще едет! — отвечает Тео, которого трясет от нервов.

Юнги наконец-то снова ложится на лопатки, его пальцы комкают ткань так, что она чуть не рвется.

— Где он? — цедит сквозь зубы омега. — Где Чонгук? Клянусь, он не вылезет из меня, пока этот альфа не появится!

Чимин обнимает его за плечи, шепчет, что Киран сказал, что он едет, и просит тужиться. Тео открывает окна, потому что в комнате не хватает воздуха, а Сантина, устроившись у ног Юнги, раздает указания омегам и прислуге.

— Все, не могу его больше сдерживать, — откидывается назад Юнги и полностью отдается в руки Смерти, которая сегодня должна подарить Харону новую жизнь.

***

Каан распахивает дверь в спальню в тот же миг, когда по дворцу разносится первый пронзительный крик новорожденного. Он стоит, едва дыша, в проеме двери и видит, как Сантина держит на руках крошечное, завернутое в белое существо. Каан не может двинуться сразу, ищет опору в стоящих рядом друзьях, готовых в любой момент остановить его от роковой ошибки, и чувствует, как все его бессонные ночи, страхи, боль растворяются в этом звуке и в этом зрелище.

— Я здесь, любовь моя, — шепчет Каан, переводя взгляд на бледного супруга, еле держащего веки открытыми. Он собирается с силами, делает шаг к кровати, игнорирует мать с ребенком. Колени альфы сгибаются, он останавливается у изголовья, боится даже нагнуться к тому, к кому рвется его сердце. Его зрачки расширены, тело дрожит, но даже сейчас, в момент, казалось бы, абсолютного счастья он не может им насладиться, а только и делает, что борется с запахом крови, забившимся в ноздри.

— Идите в зал, я сама его удержу, — обращается к остальным альфам и омегам Сантина, но те топчутся на месте. — Я сильнее вас, не нужно во мне сомневаться.

Киран кивает и вместе со всеми покидает спальню, оставив в ней только Юнги, Сантину и Каана.

— Ты пришел, — еле слышно вырывается из обессиленного Юнги, а Каан осторожно переплетает их пальцы, не рискует подносить его руку к губам. Он чувствует кровь Юнги, она зовет его, поднимает голод, и альфа клыками вгрызается в собственную губу, чтобы приглушить его.

— Скажи, что ты в порядке, — не может скрыть беспокойства мужчина.

— Возьми на руки сына, Чонгук, — насупившись, говорит Юнги. — Он не причинил мне боли, не мучал меня.

Каан, который словно в прострации, поворачивается к Сантине, несмело тянет руки, и та аккуратно вкладывает в них сверток.

— У вас омега, — улыбается женщина, поправляя пеленку, в которую укутан малыш, и в этот момент весь мир для Каана исчезает.

Тепло крошечного тела охватывает его ладони, и Левиафан — повелитель бездны, чудовище, чье имя произносили с мольбой о смерти, чувствует только любовь. Жажда исчезает, словно ее никогда не было. Словно Каан никогда не знал, что такое голод по крови Юнги. Только тепло, тишина и этот невероятный вес чуда в руках.

Ребенок морщит нос, шевелит крохотными пальцами, а Каан не в силах справиться с эмоциями, прижимает губы к розовым щекам, водит ими по крохотному лбу. Этого ребенка не должно было существовать. Он создан из соединения невозможного и проклятого, из света и бездны, и Каан уже знает, что готов ради него на все. Он не позволит никому отнять их с Юнги дитя, ведь он не просто их сын. Этот малыш — доказательство того, что Каан не чудовище, Юнги — сила, а их любовь — реальность. Пусть этот мир снова, как тогда, в Карфагене, встанет против них — Каан встанет между ним и своей семьей. Еще час назад ему казалось, что смысла нет, что он теряет надежду, и разлука с Юнги его убьет. Сейчас он держит в руке этот сверток, а его самого переполняет небывалая сила, которая проснулась не разрушать, а бороться за свое.

— Мое сердце, — шепчет мужчина, склоняя голову перед крохотным существом, как перед богом. — Твой отец всегда будет рядом.

Юнги, которого наконец-то отпустил первичный шок, утирает покрывалом сорвавшиеся с глаз слезы и любуется своим счастьем, прижимающим к груди их дитя.

— Чонгук, — зовет мужа Юнги. — Дай и мне его подержать.

Альфа не реагирует, снова целует в лоб малыша, наслаждается теплом под ладонями, слушает тихое посапывание, а Юнги не протестует. Он наблюдает за тем, как этот крошечный комочек спокойно лежит на груди Чонгука, как будто всегда знал, что его дом на сердце отца, и радуется за мужа. Чонгук прошел сквозь эпохи, пропитанный кровью, страданиями, запахом костров, уничтоживших Карфаген. Он знал только холод, слушал тех, кто повторял, что любовь — это слабость, а семья — миф. Он был всегда один, но сейчас Юнги смотрит на него и малыша, на свою семью, обещает себе, что никто из них больше никогда не будет один.

— Подойди, — протягивает к нему руку омега. — Ты уже знаешь, какое имя мы ему дадим?

— Нет, это тебе решать, — медленно идет к кровати мужчина.

— Я бы назвал его Руби, как рубин — твой первый подарок, символ нашей любви, то, что я не хочу снимать с себя, — робко говорит Юнги.

— Мне нравится, — улыбается Каан. — Он ведь не просто рубин, он наш с тобой Рубикон, который мы, нарушив все законы Вселенной, перешли, и назад дороги уже нет.

***

— Даже подержать малыша не дали, — продолжает ворчать Тео, который, как и все остальные, стоит внизу в тронном зале. — Я присутствовал на родах, но я толком и глянуть на него не успел!

— Да покажут, кончай уже ныть, — закатывает глаза Чимин. — Им сейчас не до нас. Пусть учатся быть родителями, имя ему, в конце концов, выберут. Как думаете, кстати, как назовут?

— Время открывать кошельки! — загорается Арес, который до этого стоял у окна. — Ставлю сто фунтов, что малыша назовут Юнгук.

— Как оригинально, — кривит губы Раптор. — Тогда уж лучше назвать его Гукюн. Звучит красивее. Ставлю на это.

— Вы серьезно делаете ставки? — хмурится Намджун. — Тогда я тоже за Гукюна, мне кажется, это имя бы им понравилось. Так, вроде, кого-то точно звали. Кого-то, кого я знал.

— И это первородные, — усмехается стоящий у трона Джулиан.

— Он вообще не почувствовал ничего, просто родил, — задумчиво говорит Чимин, прислонившись к подлокотнику кресла. — Если роды — это так легко, то я бы каждый день рожал.

— Правда? — опускает стакан Киран.

— Нет, конечно, от детей одни заботы, но я поражен, что малыш буквально сам появился на свет, — отмахивается Чимин.

— Он не просто малыш, — подает голос вернувшийся к окну Арес. — Посмотрите на улицу, вся природа встречает это чудо, и ожидаемо, что он не причинил бы боли своему папе.

Все поворачивают головы к высоким арочным окнам, из которых струится свет. Золотистое мягкое сияние словно касается всех присутствующих во дворце, расправляет их легкие, вселяет надежду. Этот свет лечит души, прогоняет тьму, заставляет их потянуться к любимому, забыть на мгновенье о войне и заботах.

— Поздравляю. Мы живем в мире, где родилась любовь. Теперь, пожалуй, даже у нас есть шанс, — Киран, не отрывая взгляда от окна, впервые за долгое время открыто по-настоящему улыбается.

И весь древний, мрачный, защищенный от всего мира Харон на миг становится светлее, потому что в его стенах теперь спит ребенок, имя которому — любовь.

***

— Дай мне ребенка, — повторяет теряющий терпение Юнги, который пока ни разу не успел взять сына в руки.

— Прости, — нехотя отрывает от груди малыша Каан, но не протягивает, потому что тот резко распахивает глаза цвета синего моря и смотрит словно в душу. Каан так и замирает под гипнозом от его взгляда, все вокруг альфы превращается в дымку, и этот мир, исчезнув, открывает перед ним другой.

Каан стоит по колени в горячем, черном песке, а перед ним полыхает Карфаген. Каменные арки рушатся с гулом, погребая под собой последние крики, небо плачет черным пеплом, а в нос забились запахи крови, дыма и горящей плоти.

Каан опускает глаза вниз, видит лежащего на руках омегу, из чьей груди торчит меч, и сам больше не дышит. Его пальцы тянутся к животу Юнги, к тому месту, где должна была быть жизнь, их продолжение, но под его ладонью — тишина, пустота, оборванная история любви, которой не было суждено.

Каан задыхается то ли от собственного крика, пронзившего легкие, то ли от масштаба боли, которую не вынести даже Левиафану. Она вылезает из него, ломая ребра, расползается по земле, заставляя ее трещать по швам, поглощает все вокруг. Его Юнги действительно был убит, и он жил, не зная об этом, посмел забыть то, что не уберег. Он, будучи тем, кто мог сжечь города, потопить континенты, остановить ход времени — оказался бессильным. Потерял того, на чье имя откликалось его сердце и чье прикосновение могло усмирить зверя.

Теперь Каан это видит и не может ничего изменить. Они забрали у него не только Юнги, но и ребенка, вырвали сердце альфы, который не может понять, как он после такого выжил. А главное, зачем? Почему он не убил себя, почему не лег у ног любимого и не остался охранять его покой своими костями. В глазах Каана слезы, которые он не должен уметь проливать, он ведь не человек. Он ведь не живой. Но сейчас он смертнее всех и слабее каждого существа, населяющего пропитанную его же болью землю. Каан, не в силах выдержать свое горе, сгибается, опускается на колени и глухо стонет. Нет ничего страшнее чувства безысходности, и Каан в полной мере осознает его именно сейчас. Ему не сторговаться, не поменяться, не повернуть время вспять. Он не может сделать ничего, чтобы исправить произошедшее, отдать себя в жертву, спасти жизнь омеги и их ребенка, и харкает собственной черной кровью, забившейся в глотку.

— Чонгук, — сквозь густой туман доносится до него голос Сантины.

Каан не слышит ее, не видит ничего вокруг, он оплакивает своего омегу и их дитя, отдается горю, которое расползается не только внутри, но и проникает в землю, в воздух, в небо. Океаны меняют цвет, волны обрушиваются на берега черным мазутом, птицы, словно почувствовав его безысходность, падают с неба камнем, а вся растительность начинает высыхать. Мир не выдерживает его боли, но как тогда он сам ее выдержал, выжил, забыл, пошел дальше? Потому что прямо сейчас он расходится по швам, принимает, что он не Левиафан, не воин, не бог. Он просто человек, внезапно сломанный той правдой, которую невозможно пережить.

Он так и сжимает в руках новорожденного сына, будто только этот крошечный вес способен удержать его на самом краю. Дыхание альфы становится прерывистым, грудь сотрясается, и Юнги слышит противный треск, который словно поднимается из недр души мужчины. Сначала темнеет и натягивается кожа альфы, будто под ней шевелится что-то чуждое живому миру. Его когти медленно вытягиваются, по плечам проходит дрожь, с хрустом и влажным шипением из спины, вспоров плоть, вырывается черный кинжал — вечная память о прошлом, в котором он был убит. Каан не знает, как люди переживают горе, но его тело не справляется, ломается, обнажает истинную сущность, которая заменяет боль на ярость.

— Чонгук, прекрати! Прошу тебя! — кричит Юнги, сорвавшись к нему за ребенком, но Сантина не дает ее обойти.

Она понимает все первой, подается вперед, пытаясь забрать ребенка, но в ужасе отшатывается, поймав взгляд покрытых пеленой безумия глаз.

— Он видит Карфаген, — шепчет Сантина. — Ребенок показывает ему прошлое.

— Отдай мне ребенка! Сейчас же! — кричит Юнги, пока женщина в ужасе наблюдает за прорезающимися сквозь череп рогами альфы.

Одна половина его лица вспыхивает, обугливается, будто бы огонь сжигает его изнутри, оставляет за собой разлагающуюся плоть и мертвый глаз, в котором больше нет света. Но вторая половина по-прежнему человеческая, так горячо любимая Юнги. И в этом контрасте и есть вся суть Чонгука: Левиафан и отец, чудовище и любящий, разрушение и защита — все в одном теле, треснувшем от слишком большой боли.

Он поднимается с колен тяжело, будто каждая кость в его теле теперь колонна, несущая на себе бремя несказанной утраты. Рост его уже больше человеческого, по коже бегут черные жилы, и все же посреди этого ужаса, среди расползающейся мощи, пугающей до смерти людей, он по-прежнему бережно держит на руках ребенка. Крошечное существо лежит в его когтях, как в колыбели, а альфа даже дышать на него боится.

— Отдай его, — стоя на коленях на кровати, сквозь слезы умоляет его Юнги, и Каан наконец-то протягивает к нему руку с малышом. Юнги сразу же хватает ребенка в охапку и, прижав к груди, отползает к изголовью кровати, загнанно смотрит на мужа.

— Сынок, посмотри на меня. Ты не там. Ты здесь, — боится подойти ближе Сантина, еле держится под взглядом пропитанного яростью и болью существа. — Это мстительное существо показало тебе не все, — пытается остановить повернувшегося к двери монстра женщина. — Ты не потерял их. Они живы и они с тобой. Ты не в Карфагене, Чонгук!

Ее голос тонет в грохоте, оставшемся после сорванной с петель двери, и пронзительном плаче ребенка, но Левиафана в комнате уже нет. Харон содрогается под шагами монстра. Гулкий, звериный рев эхом проносится по коридорам, сбивая со стен картины, отзываясь в камне, как землетрясение. За стенами их с Юнги спальни только что родилась любовь, но ее отец превращается в то, что рождает не любовь, а животный страх.

Левиафан волочит за собой изодранные крылья, оставляет после каждого шага трещину в мраморе и лужицу из крови и плоти, соскальзывающей с него из-за нежелания держать себя цельным. Если бы Левиафан имел право выбирать, он бы выбрал смерть, потому что с памятью о Карфагене его жизнь — это сплошные страдания. Ни один родитель не должен проходить через такое, жить с мыслями, что не уберег, не спас свое дитя. Свою смерть Каан выбрать не может, но предателям ее определенно подарит. Люстры над головой монстра звенят, все живое инстинктивно отшатывается прочь, а он продолжает идти к цели, уже чувствует запах крови, щекочущий его ноздри.

Двери в тронный зал не распахиваются, а вылетают с треском из петель, сопровождаемые пропитанным ужасом криком Тео. Арес делает шаг назад, Киран замирает, а Чимин инстинктивно обнимает Джулиана.

Только Раптор не двигается.

Он так и стоит посередине зала, пристально смотрит на брата и, прочитав в его мутном взгляде то, о чем подозревал, опускает плечи.

— Уходи, Хосок! — кричит Киран, первым поняв, что именно здесь происходит, и в его руках откуда ни возьмись появляется длинное копье.

— Обратись! — срывается к ним Арес, пытаясь закрыть собой Раптора, но Каан поднимает когти, и альфа бьется о стену, которая расходится кривыми трещинами.

Раптор и с места не двигается, наблюдает за тем, как легко Левиафан переламывает пополам копье Кирана, а самого альфу впечатывает в стену, и делает, возможно, последний глубокий вдох. Столько веков ожидания, самобичевания, груза, который был не по плечам, но он все равно его тащил. Пришло время платить по счетам, но Хосок не боится. Он чувствовал приближение этого дня веками. С каждым объятием, которым они праздновали их победы. С каждой каплей крови, которую проливал рядом с ним, не в силах сказать правду. Он знал, что это произойдет, рано или поздно Чонгук все узнает, и все равно остался. Любовь к брату оказалась сильнее страха, и Хосок готов принять расплату.

Он смотрит на Чонгука не с вызовом, не с угрозой и не думает поднимать оружие. В его взгляде только грусть, покорность и вина, которая, запертая веками, наконец-то может выползти из него слезами. Хосок никогда не боролся против Чонгука, и даже угроза смерти этого не изменит. Чонгук приближается медленно, каждый шаг звучит, как удар молотком по гробовой доске. Раптор так и стоит, не шелохнувшись, и впервые с Карфагена чувствует освобождение. Это конец его мучениям, которым он сам не мог поставить точку. Его очищение, расплата, торжество справедливости.

Они так и стоят друг против друга: сила и тьма, дисциплина и хаос, подчинение и бунтарство. Брат и брат. Чонгук видит в Хосоке горящий Карфаген, чувствует жар песка и соль на губах, клятвы, что давались без свидетелей, и были, оказывается, изначально нарушены. Хосок видит всю их длинную жизнь, смену эпох, богов и империй, в которых не менялось одно: он всегда был рядом. «Я умру за тебя», — сказал Хосок в самом начале их пути и ни разу свое слово не нарушил.

Чонгук знает, зачем он здесь и что сделает, но даже увиденное им не убивает памяти о битвах, на которые он ступал с Хосоком, об общих трапезах, об их радости после кровавых побед. Он любит его настолько, насколько способно к любви его прямо сейчас горящее от предательства сердце. Он любит его, но тот, кто не способен простить себя, не простит никого.

Чонгук тянет руку назад, с глухим хрустом разрываемой плоти вытаскивает торчащий из спины меч, который тысячелетиями носил на себе, как клеймо, отказывался вынимать.

— Я хочу найти того, кто вонзил в меня его, — повторял альфа, а Хосок молился всем богам, чтобы этого не произошло. Он никогда не боялся наказания, но боялся потерять брата, и потерял. Чонгук нашел хозяина меча.

— Прости, Чонгук... — говорит Хосок, превозмогая спазмы в горле. — Умоляю, прости меня.

Эти слова звучат тем самым голосом, которым ему когда-то клялись «вместе и навсегда». В глазах Чонгука нет колебания, только печаль и древняя, как ставший ему домом океан, обида.

— Возвращаю, — оглушает своим рыком всех вокруг Чонгук, сполна распробовавший значение слов «предает лишь близкий», и, схватив Хосока за горло, тянет на себя и вонзает меч по самую рукоять в его грудь. — Он ведь твой.

Плоть под сталью трещит, кости ломаются, Чонгук тянет его ближе, насаживает по рукоять и крепко обнимает. Хосок коротко выдыхает, не слышит отчаянный крик Тэхена, эхом отскочивший от стен. Он ладонью касается плеча Чонгука, ищет опоры, на секунду их взгляды пересекаются — Хосок тонет в чужой обиде, Чонгука ломает от невыносимой боли. Чонгук любит его вопреки, и именно поэтому обнимает, как обнимал после боев, только этот у них последний. Раптор не сопротивляется, сам цепляется пальцами за его прогнившую плоть, сильнее жмется, несмотря на холод метала между ними. Кожей к коже, сердцем к сердцу, как в тех редких ночах, когда они праздновали свое торжество, или после долгой разлуки просто замирали в объятиях друг друга чуть дольше положенного.

— Мне жаль, что я был слаб, не смог вынести твою... — пробует разговаривать Хосок, но захлебывается своей кровью.

Чонгук не отвечает, держит еще крепче, не хочет отпускать, потому что отпускать Хосока страшнее, чем убивать. Он бы оставил меч в себе еще на тысячу лет, предпочел бы не найти владельца, но Чонгук только что официально похоронил свою семью, а Хосок тоже был ее частью, пусть и выбрал не защищать, а добивать.

Хосок сползает по нему вниз, оседает на колени, а Чонгук, так и вцепившись когтями в его плечи, бережно укладывает его на мрамор. Никакого триумфа, освобождения, сладкого вкуса мести, а только тишина, в которой нет победителей, и боль, у которой нет конца.

— Отойди от него! — перехватывает тянущиеся к Хосоку когти выросшая между ними Смерть, заставляет Левиафана отшатнутся.

Высокая, величественная, под босыми ступнями которой трескается черной сеткой пол, она стоит между ними, укутанная в длинный погребальный саван.

На голове Смерти корона из костей, в ее черные спутанные волосы вплетены иглы, зубы, ржавые обручальные кольца, подобранные ею у могильных ям. В правой руке Сантина держит посох, собранный из костей, с которого свешиваются перевернутые песочные часы, но песок в них течет не вниз, а поднимается назад, против времени, потому что смерть возвращает к исходной точке.

Сантина смотрит на Чонгука, в ее глазах, таких же, как и у него, нет зрачков, только бледные, бездонные зеркала, в которых он, чудовище, разрушитель, бог и сын, впервые видит себя маленьким, уязвимым, рожденным. Чонгук, чье новое сердце под давлением боли уже онемело, все равно идет на нее, но Сантина останавливает его, коснувшись двумя сухими пальцами его груди.

— Ты не вырвешь его сердце, Чонгук, — произносит она шепотом, но этот шепот отдается в стенах гулом подземных гробниц, в которых даже боги боятся говорить вслух без ее разрешения. — Он показал тебе не все. Я покажу все.