Карфаген

Следующая глава уже есть на Бусти: https://boosty.to/liyamovadin/posts/38051da6-9a50-4d23-9822-e3156d4ad5dc?share=post_link

Несмотря на середину дня, из-за спущенных штор помещение тонет во мраке. Джулиан не узнал комнату, когда пришел в себя, но, выглянув в окно, понял, что он в Хароне. Он не помнит ничего с момента, как кровь Ареса коснулась его губ, но благодаря приносящему ему «еду» вампиру знает, что он здесь уже третьи сутки. Джулиан сидит на полу спиной к кровати с прижатыми к груди коленями и продолжает считать биты собственного сердца, разрывающие барабанные перепонки. Он слышал, что жажда в первые дни после обращения невыносима, но потом должна идти на спад, и все ждет, когда уже это произойдет и с ним. Сейчас он ее не контролирует, сметает за мгновенья все, что ему доставляют, и продолжает требовать еще. Джулиан даже набросился на вампира, принесшего ему завтрак, чтобы он увеличил порцию, но из-за общей слабости в теле, которое все еще не залечило раны, рухнул под его ноги. Жажда гложет парня изнутри, но ей не уступает и страх принятия, что того Джулиана больше нет. От него прошлого осталась только оболочка с острыми клыками и с тоскующим сердцем, ведь пусть в Джулиане умер человек — его любовь к Аресу не умерла. Правда сейчас он не дает ей воздействовать на него, топит ее в крови, которую жадно поглощает, и взращивает на ее месте злобу. Арес спас ему жизнь, но при этом пошел против его желания. Арес показал ему свое истинное лицо, но при этом никак его к этому не подготовил. Столько месяцев они вместе, а Арес ни разу не пошел дальше, помимо брошенного вскользь «я дьявол» и не открылся парню. Джулиан запрещает ему приходить, накричал на него вчера, когда Арес пробовал с ним поговорить, и отказывается его слушать. Может, когда-то он и будет к этому готов, но сейчас он не хочет ни видеть, ни слышать Ареса. Точнее, того монстра, который снится ему в кошмарах наравне с теми, кого Джулиан убивает, чтобы напиться крови. Арес выставил перед его дверьми охрану, и даже если бы у парня нашлись силы покинуть эту спальню, он до ворот не дойдет. Джулиан знает, что будучи новообращенным вампиром, может навредить двум людям, живущим в этом дворце, поэтому пока процесс не завершится и он не вернет себе контроль, он будет сидеть в заточении. По этой же причине, по словам Ареса, который вчера ему это высказал, он держит Джулиана подальше и от Авы. Парень поднимается с пола и, держась о стены, направляется в ванную, чтобы справить нужду. Внутри ванной все залито слишком ярким светом, из-за которого еще сильнее гудит голова, а зрачки пронзает острой болью. Но Джулиан не тянется к выключателю, не хочет видеть собственную руку, по потемневшим венам которой уже не бежит кровь. Он старательно избегает зеркал, даже мельком не смотрит на свое отражение, и не потому что боится увидеть там звериный красный блеск в глазах. Он боится своего лица, на котором так и осталось клеймо Асмодея. Он увидел его еще в первый день своего заключения и каждый раз, касаясь лица, переживает ужас вперемешку с обидой, ведь клеймо первородного, оставленное до обращения, не залечить вампирской кровью. Три четкие, жуткие борозды пересекают его щеку, словно когти Асмодея вспахали его плоть, как землю. Уродливые, розовато-багровые глубокие раны стали вечным напоминанием для Джулиана, что отныне он точно не человек, а полузверь. Некто сломанный, уродливый и заклейменный, без права вернуться в прошлое и без права умереть. Джулиан возвращается в комнату, тяжело опускается на пол и, услышав скрип двери, выпаливает:

— Уходи.

— Джулиан, прошу, — голос у Ареса тихий и сильно уставший. — Нам надо поговорить, позволь мне...

— Уходи, — несмотря на то, что все нутро парня дрожит в его присутствии, он непреклонен.

Арес не слушается. Джулиан слышит шаги идущего к нему мужчины и сразу же отползает в сторону тумбы. Первородный, боясь еще больше спугнуть его, так и не дойдя до него, возвращается к двери.

— Я просто хотел убедиться, что ты в порядке, — Арес смотрит на силуэт Джулиана в темноте, замечает, как дрожат его плечи, а пальцы раздирают рукава рубашки. — Я не хочу пугать тебя, Джулиан.

— Слишком поздно, — резко поднимает голову парень, и его глаза сверкают красным в темноте. — Я видел монстров, боролся с ними, и я бы пережил чудовищ и пострашнее тебя. Но ты должен понять, что мне нужно время принять, что я люблю монстра, и что я сам монстр. Как и принять то, что ты, несмотря на мою просьбу, не убил меня.

— Я дам тебе столько времени, сколько понадобится, но знай, что совсем недавно ты, ненавидя меня, дал мне крови и спас мою жизнь, — говорит Арес. — Я тоже спас твою жизнь, пусть и таким образом.

— И сделал меня тем, кем я быть не хотел! — срывается голос парня, который слишком долго давил в себе истерику. — Посмотри на меня! Я урод, как внутри, так и снаружи! Такую жизнь ты мне подарил?

— Я понимаю...

— Не понимаешь, — прикрывает ладонью рот Джулиан, словно пытается остановить поток слов, готовых сорваться с языка. — Ты никогда не был человеком! Ты не знаешь, каково это — проснуться другим, жаждать крови, не знать, где в тебе заканчивается человек, а где начинается чудовище. Поэтому забирай свое «я понимаю» и уходи.

Каждое его слово — очередная трещина на и так расколовшемся из-за страха потерять его сердце Аресе. Но первородный больше не спорит, он тянется к ручке дверцы и, открыв ее, бросает на прощание:

— Я все равно буду рядом, Джулиан, и прошу, не делай мне больно, не называй себя уродом. Твое сердце и твоя внешность — самое прекрасное, что я когда-либо встречал на этой земле.

Дверь тихо закрывается, а Джулиан, уткнувшись лицом в колени, тихо оплакивает свою потерянную жизнь и отношения, которые трещат по швам.

***

Каан не хочет нагружать еще больше ушедших в оборону друзей и сам отправляется в Токио, где, по словам его источников, в последний раз видели Элиссу. Вампирша нужна ему не только для мести, которую он определено совершит, но и как одна из главных помощниц Абсолюта, ведь недаром ей он доверил самое ответственное — жизнь Левиафана. Каан надеется найти ее, а потом вытащить всю нужную информацию из нее вместе с ее костями. Каан никогда не был привязанным ни к кому, даже к членам своей семьи, но сейчас, помимо злости, чувствует и обиду. Он, может, и не отличался особой лаской по отношению к женщине, которая заменила ему мать, но всегда ставил ее интересы выше остальных. Даже то, как он легко прощал Элиссе ее самые страшные проступки, было бы достаточным доказательством его привязанности. А она выбрала его предать. Юнги был прав, доверие — роскошь, которая им с Чонгуком в целях их же безопасности не положена. Каан идет по узкой улочке, увешанной неоновыми вывесками, которые отражаются в лужах на воде, и усмехается, заметив перебежавшего ему дорогу черного кота. Он только доходит до нужного ему здания, как сразу же замирает на тротуаре и, подняв голову, смотрит на покрытые черным плющом стены. Листья плюща словно обсыпаны налетом пепла, они тесно облепляют стены от самой земли до карниза, обхватывают здание так, будто пытаются его задушить. В их мертвом шелесте слышится нечто зловещее, и Каан уже знает, кто именно оставил тут свою подпись.

— Что же ты наделала, — качает головой первородный и возвращается обратно к автомобилю, в котором его ждет Калум.

***

В пабе Сантины горит одна свеча, а сама женщина, устроившись на бочке, напевает что-то под нос и вяжет из желтых шерстяных нитей маленькую шапочку. Глаза Сантины по привычке все время обращаются к стойке, на которой в это время обычно лежал Маммон. Пламя свечи дрожит, но женщина не отрывается от вязания и поднимает взгляд, только когда тень вошедшего накрывает и ее.

— Выпьешь что-нибудь, сынок? — робко улыбается Сантина, но Каан не отвечает и смотрит на нити в ее руках. — Надеюсь, малышу понравится. Погода в Лондоне непредсказуема, нельзя простужать голову. Он совсем скоро прибудет в мир, а вы заняты войной и, небось, не готовы.

— Что ты наделала? Зачем? — прислоняется к стойке альфа.

— Она покушалась на жизнь моего ребенка и внука, она убила моих друзей...

— Ты подписала себе приговор! — рычит Каан, заставив свечу погаснуть. — Я и так приговорен, но ты выбрала открыто не подчиниться! Чего же ты не сделала это в Карфагене?

— Если бы я этого не сделала, ты бы сейчас не стоял передо мной, — чеканит каждое слово Сантина и откладывает клубок и спицы на стойку. — Я — смерть, и мне куда приятнее забирать тех, кто ее заслуживает. Эту дрянь я забрать не смогла, мне не позволили его псы, но та боль, которую я успела ей причинить, не пройдет бесследно.

— Ты дорого за это заплатишь, — потирает переносицу Каан.

— Ты беспокоишься обо мне? — с надежой спрашивает женщина.

— Я сам бы справился, — отрезает альфа.

— Юнги тоже мой сын, я веками выхаживала и берегла его душу, он мое дитя, и раз за тебя заступиться ты не разрешаешь, позволь мне самой решать, что мне делать ради него, — твердо объявляет Сантина, вызвав своей решимостью улыбку на вечно суровом лице первородного.

— Что она тебе сказала? — опускается на стул Каан. — Я хочу знать все.

— Она не была особо разговорчивой, но да, ее приставили к тебе, чтобы она контролировала тебя, и так как твоя память, благодаря ее усилиям, так и не восстановилась, она пользовалась этим, — рассказывает Сантина. — Элисса и правда вынесла тебя из пылающего огнем Карфагена, но до этого она была и той, кто этот огонь развел. Ты помнишь только спасение, сынок, вот и доверял ей столько веков. Про местоположение Абсолюта она ничего не сказала, но я уверена, что она не знала. Никто бы не выстоял против моих пыток, ведь Раптор был моим учеником.

— Это было открытое неподчинение, а значит, они убьют тебя, Морте, и ты не подержишь своего внука на руках, — качает головой Каан.

— Я готова умереть ради того, чтобы он родился.

— Тогда налей мне вина, — снимает пиджак Каан. — Раз к своему любимому я пойти не могу, я хотя бы посмотрю, что у тебя получится за шапка для моего ребенка.

***

— Завтра казнь Чимина, и хотя врач сказал, что мне нужно соблюдать постельный режим, ты должен знать, что я уже мысленно организовываю ему побег и, если придется, вынесу его из Харона на спине, — прижимает телефон к уху лежащий на кровати Юнги.

— Мой боевой котенок, — доносится в трубке усталый голос Каана. — Я знаю все и даже то, какие поручения ты дал омеге Хосока, чтобы реализовать свой провальный план.

— Я не потерплю угрозу жизни моего друга, поэтому я тебя последний раз предупреждаю...

— Ты можешь мне довериться? — перебивает его альфа.

— О чем ты?

— Не забывай, насколько ты мне важен, и задумайся, пошел бы я на что-то, что могло бы нас отдалить.

— То есть, ты помилуешь Чимина? — с надеждой спрашивает омега.

— То есть, выполняй предписания врача и не пытайся больше прорваться в подземелье, тебя все равно не пустят, — строго говорит мужчина. — Амон понял, что ты омегу кормишь, а я не буду решать с ним вопрос, который должен решить Киран.

— Получается, что Чимину все равно грозит казнь!

— Я начинаю думать, что ты мне не доверяешь, — недовольно говорит Каан.

— Хорошо, я послушаюсь тебя, — улыбается в трубку омега. — Я знаю, что ты не сделаешь мне больно, и доверюсь твоим словам.

— Умница. Как там малыш? Тебе не говорят дату родов?

— Нет, но уже совсем скоро, — вздыхает Юнги. — Я будто бы проглотил шар, — смеется омега. — Включи камеру, я тебе покажу.

Через секунду на экране появляется небритое и уставшее лицо Чонгука, но глаза альфы, как и всегда, при взгляде на супруга горят огнем. Юнги укутан в легкое одеяло, волосы растрепанны, на щеках следы от подушки, и Каан может поклясться, что милее ничего не видел. Юнги держит телефон одной рукой, а второй осторожно гладит живот под тонкой тканью.

— Он снова толкнулся, всегда пинается, когда слышит твой голос, — говорит Юнги, улыбаясь.

Каан просит поднять телефон, чтобы видеть живот целиком, и, откинувшись на спинку кресла, борется с распирающими его чувствами. Он никогда не думал, что сможет буквально задыхаться от переизбытка нежности, и уж тем более не думал, что может ощущать физическую боль, не имея возможности быть рядом с любимым человеком.

— Это твой отец, малыш, — приближает лицо к экрану альфа. — Я тебя люблю.

— Он опять толкнулся, — восклицает Юнги. — Продолжай. Он слушает.

— Я жду тебя, мое крохотное счастье. Ты еще не родился, а я уже горжусь тобой и даже горжусь собой, ведь ты — лучшее, что я смог оставить этому миру.

Юнги рад, что его лицо не попадает в камеру, потому что сдерживать слезы не получается, и они катятся вниз, обжигая его щеки.

— Когда ты появишься, — продолжает Каан, — я куплю тебе все игрушки в мире. Я и кроватку тебе куплю самую удобную, но буду очень рад, если ты выберешь спать на моей груди. Я сделаю все, чтобы ты был счастлив и много смеялся. Ты будешь смеяться, а я забуду, каково это быть чудовищем, созданным только чтобы уничтожать.

— Ему нравится, — выпаливает Юнги, чье горло парализуют рыдания.

— Я хочу, чтобы ты был смелым, но знал, что можешь быть слабым рядом с нами. Хочу, чтобы ты рос свободным, но был уверен, что у тебя есть дом, в котором тебя всегда будем ждать мы. А теперь я хочу поговорить с твоим папой, который самый красивый и добрый человек на этой планете.

Юнги всхлипывает и, проморгавшись, поднимает камеру к лицу. Пусть он и плачет из-за вынужденной разлуки, сердце омеги спокойно. Их ребенок любим, даже если отец не может сейчас быть рядом.

— Он очень доволен, — шепчет Юнги. — Ему нравится, когда ты разговариваешь с ним.

— Тогда я буду звонить ему почаще, — заверяет его Каан. — Пока он не появится. А потом...

— А потом ты будешь говорить ему это каждый вечер перед сном лично, — заканчивает за него Юнги.

— Да, — шепчет Каан. — Лично. Всегда.

***

Чимин всегда знал, что «амфитеатр» позади Харона построен по приказу Каана Азари не для правосудия. Он построен для запугивания, ведь именно здесь первородные вершат свою волю, превращают смерть в спектакль, о котором потом перешептываются враги клана. И сейчас, в этом центре пока еще чужой боли, под равнодушным к его страданиям небом, стоит сам Чимин. Маленькая, упрямая фигура на фоне гигантского круга. Он смотрит на трибуны, на которых понемногу собирается верхушка клана, и пытается осознать, что все это правда происходит с ним. В то же время Чимину в преддверии смерти не так страшно, как он представлял себе с момента, как его поймали в аэропорту. Чимин не знает, какой сейчас день, сколько часов прошло с момента, как его швырнули в камеру в подземелье. Казнь застала его врасплох, и он благодарен Кирану за его последний подарок. Если Чимин пережил бы пытки, а потом еще и узнал дату и время своей смерти, он бы умер еще в камере из-за пугающих мыслей, терзающих его сердце. Киран устроил ему быструю смерть, и пусть он не смог избежать своего присутствия здесь и сейчас возвышается на трибуне рядом с Раптором и Аресом, Чимин его прощает. Омега поднимает глаза к небу, сщурившись, смотрит на холодное солнце и делает глубокий вдох. Чимин покрыт ранами, он еле стоит на ногах, но голову все равно держит прямо. Он не лгал Юнги — он всегда был воином, а они и смерть принимают с достоинством. Амон, который был очень недоволен решением Каана не пытать омегу, но оспорить его смелости не нашел, кружит вокруг парня, зачитывая все его деяния. Чимин его не слушает, он мысленно прощается с миром, несмотря на свою жестокость, подарившим ему и мгновения счастья.

Киран наблюдает за площадкой сверху, его лицо кажется омеге равнодушным, но сжатые в кулаки ладони выдают истинные чувства альфы. Киран на омегу не смотрит — Чимина это обижает, ведь раз он не смог выполнить его просьбу и все же явился закончить его путь на земле, то мог бы найти в себе мужество и взглянуть на него. Чимин тоже виноват, он боролся против их клана, убил брата Кирана, но это не мешает ему прямо сейчас сверлить взглядом альфу, которому он, даже покинув этот мир, оставит свое сердце. Теперь между ними нет тайн, притворства, игр. Между ними одна только болезненная правда, которой не удалось обнулить любовь омеги. А любовь есть, и с ней Чимин прощаться не будет, ведь Киран был первым и последним альфой на его пути, который показал ему, что такое забота. Который, не задумываясь, встал на его сторону в ту ночь в квартире и не дал Амону даже попробовать убедить его в виновности Чимина. Киран научил его доверию и подарил чувство безопасности, ведь, находясь с ним, Чимин перестал оглядываться или думать о своем оружии. Чимин понял, что не важно, насколько потрясающим может быть секс и ухаживания, любовь — это доверие и чувство защищенности, которые вселяет партнер. Киран дал ему это все, и как жаль, что судьба решила, что им не быть вместе. Омега замечает появившихся на трибуне Тео и Юнги и сразу же им улыбается. Парни в ответ только стыдливо прячут глаза, и Чимину хочется кричать, что это не их вина, что главное, они пришли, не оставили его в одиночестве среди жаждущих его крови. Может, все-таки и не плохо, что Чимин погибнет в Хароне — здесь он нашел две родные души и любовь.

Чимин правильно думает, Киран не может заставить себя смотреть на него. Он боится, что один только взгляд на парня разрушит весь контроль альфы и покажет всем собравшимся, насколько он слаб. Это его любовь со спутавшимися волосами цвета крови стоит израненной на арене, ждет свою смерть, а Киран будет жить. Будет ли?

Он стискивает кулаки до хруста костей, будто в них можно спрятать свою боль, и повторяет себе, что все правильно, что иначе нельзя, ведь это война, и на ней всегда кто-то умирает. Только сердце альфы с ним не согласно. Оно продолжает рваться к омеге, бьется о ребра с такой яростью, будто если Чимин закроет глаза, то умолкнет уже навсегда. И оно право, потому что Чимин — не просто его любимый. Чимин — часть души, которой, Киран думал, что давно лишился. Он и есть то самое истинное воплощение жизни, которую Киран не нашел ни в битвах, ни в победах, ни в пирах после них. Чимин — последний мост, связывающий Кирана с чем-то светлым и настоящим, и если он сейчас умрет, то и от альфы останется всего лишь тень. Киран раньше не понимал людей в их отчаянном желании пойти на все, лишь бы оставить рядом того, кому они подарили свое сердце. Он когда-то не понял даже свое создание, но все равно встал на его сторону, позволил ему бороться и умереть ради того, кого он любил. Может, теперь пришло время Кирана сделать свой выбор и, если надо, умереть ради любви, ведь, как оказалось, все остальное этого не стоит. Каких бы высот дальше ни достиг Киран, если ему не разделить свой триумф с Чимином, не подарить ему все, что он имеет и когда-то получит, не найти покоя в его объятиях, то смысла нет. Все, что ему надо от этой жизни, заключено в маленьком омеге с сердцем воина, и нет в мире ничего, на что Киран был бы готов обменять его.

Амон продолжает шагать по кругу, явно упивается данной ему властью, и Кирану все тяжелее избавиться от желания вбить его в цемент под ногами. На губах Амона довольный оскал, он нарочно медленно зачитывает преступления омеги, продлевает его пытку и наслаждается тем, как загнанно дышит парень. Чимин реагирует только на имя любимого из уст генерала и видит, как Киран спускается вниз, к ним. Значит, время пришло. Он так боялся его присутствия на казни, а теперь испытывает облегчение — все же не страшно умереть, смотря в глаза, в которых когда-то горел огонь любви. Чимин замечает блеснувший в руках Амона меч, а потом, как и все присутствующие, наблюдает за тем, как цветы вокруг амфитеатра пеплом оседают на землю. Вся растительность, которой щедро одарила Харон природа, начинает увядать, а довольный чужими эмоциями Амон объявляет, что приговор будет приведен в исполнение немедленно.

Чимин знает, что Киран, по правилам клана, как главный пострадавший, должен сам казнить омегу, но он просто стоит рядом с Амоном и тем самым заставляет парня возмутиться до глубины души. Раз он здесь, то мог бы сам все сделать, а не ранить и так истерзанное сердце омеги тем, что позволяет казнить его этому ублюдку Амону. Раптор и Арес пристально следят за мужчинами, а Тео массирует руку Юнги, который бледный, как полотно.

— Уходи, — собрав все силы, отвлекается от альф Чимин и громко обращается к нему. — Все хорошо, мы увидимся на той стороне, Ги. Думай о ребенке.

— Заткнись, — шипит над его ухом Амон, а Юнги и с места не двигается, продолжает сверлить взглядом Кирана.

— Великий генерал клана Азари ударит меня со спины, — кривит рот Чимин, который уже мечтает, чтобы все закончилось. — Будь мужиком, встань хотя бы передо мной. Я вас, смотря в глаза, истреблял.

— Твою голову я брошу в Темзу, там тебе и место среди канализационных вод! — сделав шаг к нему, заносит над ним меч Амон, а Чимин не успевает попрощаться взглядом с любимым, как ему приходится прикрыть веки из-за брызнувшей в лицо крови. Когда он открывает глаза, то первым делом видит чужую руку, торчащую из груди Амона, в которой бьется черное сердце, а потом уже перекошенное в ужасе лицо генерала. Гул проносится над Амфитеатром, Чимин отшатывается назад и смотрит на стоящего позади Амона Кирана. Альфа с невозмутим видом вырывает чужое сердце, которое сразу же вспыхивает в его ладони, как факел, а пепел оседает на бетон. Следом на него же с глухим стуком падает и Амон.

«Он тебя не выберет. Он встанет на сторону своего клана, сделает то, что нужно им, так было, есть и будет. Ты останешься не просто с разбитым сердцем, ты погибнешь. Стоит ли твоя слепая вера в него твоей жизни?», — эхом разносятся в голове слова Риксби, которые омега считал пророческими. «Стоит», — думает Чимин, утирая впервые за последний час ада скатившуюся из глаза слезу. Его вера в Кирана и его любовь к нему — стоят всего, что альфа только что и доказал. Киран нарушил устав Судьбы, пошел против нее и своего клана, и хотя Чимин думал, что больше его любить невозможно, прямо сейчас его разрывает от чувств к нему.

Небо над дворцом начинает темнеть, словно само провидение склоняет голову перед тем, кто однажды был богом. Киран медленно подходит ближе, заслоняя своим телом омегу, и тихо говорит ему:

— Отныне я буду защищать тебя так, как когда-то защищал миры. Отныне ты и есть весь мой мир, Принцесса.

Чимин только кивает, впитывает в себя клятву, произнесенную устами любимого, вставшего рядом с самой одинокой душой во вселенной. Одиночество для Чимина — не просто привычка. Это его суть, принятая им за годы битв, в которых он не знал союзников и не имел никого, кто бы прикрывал тылы. Чимин выживал один и мог полагаться только на собственные когти и клыки. Он сам поднимался, когда падал, перевязывал свои раны, продолжал ползти вперед, когда легче было бы сдаться. Никто никогда не стоял между Чимином и очередной напастью, не был его щитом, не говорил: «я сделаю все для тебя». Это и есть слабое место по праву считающего себя сильным омеги. Оказалось, что забота, участие, просто протянутая рука — значат для него куда больше лестных слов и дорогих подарков.

А теперь перед ним как стена, не подпускающая его врагов, стоит Киран Телмеес. Он переступил через клятвы, законы и долг, только чтобы заслонить Чимина собой. Он объявил войну всему клану, чтобы спасти омегу, когда-то мечтавшего о его смерти.

Пусть вампиры и говорят, что у них нет души, Чимин с ними никогда не соглашался. Душа всегда была при нем, но он видел ее как заброшенный храм, в котором давно не звучали молитвы. И вот сейчас в этот храм впервые за долгие годы вошел Киран, и не для того, чтобы разрушить остатки, а чтобы поклониться и спасти его.

— Кто-то еще хочет казнить моего омегу? — поднимает взгляд на застывших на трибуне первородных Киран. — Спускайтесь. Мы закончим все здесь и сейчас.

— Я вспомнил, почему так сильно хотел его, — мечтательно вздыхает Арес. — Он снова на троне.

— Ты нарушил закон, который сам же написал! — смеряет его презрительным взглядом не разделяющий восторга друга Раптор и спускается вниз. — Ты убил нашего генерала и так уменьшил нашу численность в преддверии войны! Пока Каан не вынесет приговор, ты займешь старую камеру своего омеги.

— Другого выхода у меня не было, запрети я казнь, Амон все равно бы потребовал дуэль, на которой я бы его убил. Я сэкономил нам время, — невозмутимо объявляет Киран. — Давай, попробуй отправить меня за решетку, без боя я не сдамся.

— Ты пойдешь против меня из-за омеги? — рычит Раптор, чье лицо перекошено из-за гнева.

— Он не просто омега, он — моя любовь, и я пойду против всех ради него, — твердо отвечает Киран, наблюдает за тем, как сменяются эмоции на лице друга.

Раптор, который удивлен его словам, не сразу находит, что ответить. Он оборачивается, заметив идущих к ним Тео и Юнги, но не успевает им воспрепятствовать, как омеги становятся рядом с Кираном и с вызовом смотрят на мужчину.

— Засунешь его в подземелье, значит, и мы там посидим, — твердо объявляет Юнги. — Заставишь беременного омегу сидеть в сырости?

— За любовь не наказывают и не казнят, не разочаровывай меня, — старается звучать твердо Тео, но запинается, заставив Раптора, вопреки бушующей в нем злости, прочувствовать умиление. Альфа быстро избавляется от чар своего мужа и вновь зло смотрит на Кирана.

И только Арес наблюдает за ними с усмешкой, будто бы все это представление затевалось, чтобы развлечь именно его. Он разминает шею, а потом, потянувшись к карману Раптора, достает его портмоне. Арес под недоумевающими взглядами всех собравшихся забирает из портмоне купюру в пятьдесят фунтов и убирает ее в свой карман.

— Я же выиграл пари, — пожимает плечами альфа, заметив недобрый взгляд Раптора. — Я ставил на то, что он не даст казнить омегу. Так что полтинник мой, нечего меня взглядом убивать.

— Так что, Хосок, будем бодаться или дашь мне уйти? — спокойно спрашивает Киран, отодвинув омег и вновь оказавшись напротив мужчины. — Когда-то я был тем, кого вы все боялись, но ты же знаешь, почему я пал, и причина была не в моей слабости. Я пал, потому что впервые выбрал не долг, а прощение. Сегодня я выбрал любовь, и если падение меня не напугало, то твое наказание тем более не напугает, — он поворачивается к Чимину, с нежностью смотрит на парня. — Он заслуживает прощения, и я простил его, ведь в мире нет смысла, если мы так и не научимся прощать.

— Скажешь это Каану, — уже спокойно говорит Раптор, в его голосе больше нет злости.

— И он поймет, ведь я выбрал любовь, как и он когда-то, и если цена за это — моя жизнь, то так и быть, — слегка улыбается Киран, готовый на все, чтобы его Чимин жил. — Если тебе больше нечего сказать, то мне надо помочь моему омеге восстановить его здоровье, — обхватывает за плечи все еще шокированного Чимина Киран и ведет его в сторону дворца.

— Только я не знал, что он этого омегу любит? — нахмурившись, смотрит на Ареса Раптор.

— Ты сам, когда своего полюбил — этого не понял, — зевает Арес. — Говорю же, из нас четверых ты — самый туго соображающий.

***

— Ты же не сильно злишься на Кирана? — сидя на кровати, покрывает ногти бесцветным лаком Тео, пока Раптор сушит полотенцем волосы после душа. Второе полотенце обернуто вокруг бедер мужчины, и Тео тяжело концентрироваться на маникюре.

— Злюсь, — швыряет полотенце в кресло альфа и, подойдя к кровати, забирает у парня лак и ставит флакончик на тумбу. — Но на тебя не злюсь, тебя я хотел только поцеловать, когда ты пытался прикрыть его собой, — альфа тянет его за бедра на себя, а потом, устроившись сверху, нежно целует его в лицо.

— Юнги мне сказал, что надо верить Каану, и он обещал, что Чимин выживет, но я все равно с ума сходил все утро, — обвивает руками его шею омега.

— Добрый ты у меня мальчик, хотя я не хотел бы, чтобы ты видел такую жестокость со стороны Кирана, — задирает его футболку Раптор.

— Я уже давно не ребенок, Хосок, и не нужно пытаться меня от всего уберечь.

— Я буду делать это до конца времен, — покусывает его подбородок мужчина.

— Тебе же надо на работу, ты только из душа, — вопреки своим словам, царапает его спину ногтями Тео и трется о него, возбуждая его еще больше.

— Не могу тобой насытиться, как я вообще столько дней жил без тебя, — глубоко целует его Хосок, и Тео сам снимает с себя футболку.

Спустя двадцать минут они оба взмокшие и выдохшиеся лежат на разворошенной кровати, а Тео смотрит на свой испорченный маникюр.

— Ты у меня самый грозный и хмурый мужчина в мире, но раз ты уже пошел на уступку Кирану, то сделай кое-что еще, — кладет голову на его плечо Тео. — Поговори с Джулианом. Он страдает в одиночестве, а Арес мечется перед его дверью, как раненый зверь. Мне к нему заходить ты запрещаешь из-за его голода, но Джулиан уважает тебя, уверен, он прислушается к твоим словам.

— Я не умею разговаривать, — ворчит Раптор. — Отправь меня на войну, вернусь с победой, а разговоры — это не по мне.

— Не вредничай, им нужна помощь, — приподнявшись на локтях, смотрит на него Тео, топит в глазах цвета молочного шоколада. — Я люблю тебя не только за то, какой ты воин. Я люблю тебя за твое сердце, а оно справедливое.

— Любишь? — щелкает его по носу Раптор. — Ладно, зайду сейчас перед уходом, а вечером отвезу тебя на свидание. У клана всегда будет много забот и проблем, и я больше не хочу откладывать наше время вместе.

— Теперь люблю еще больше, — вздыхает Тео и кладет голову на его грудь. — Кто бы что про тебя ни думал, я знаю, что тут бьется огромное сердце.

— И оно целиком твое, Тэхен, — целует его в лоб альфа. — Скажи мне только честно, не бойся меня обидеть — ты бы хотел детей? — все же задает вопрос, грызущий его который день.

— Зачем говорить о невозможном? — напрягается Тео.

— Я скажу тебе честно, я бы хотел, хотя раньше я думал об этом по-другому, но теперь уверен, я был бы счастлив, если бы у нас с тобой были дети, — тихо говорит мужчина.

— Не нужно нам это обсуждать.

— Не нужно бояться, Тэхен, это нормально, если ты хочешь ребенка, а я не идиот, чтобы обижаться на такое.

— Хочу, но только от тебя, — твердо говорит омега. — Если у нас не может быть ребенка, значит, я его не хочу.

— Тэхен.

— Просто поверь мне, это чистая правда. Я счастлив за Ги, и да, я солгу, если скажу, что не представлял и себя беременным, но даже в этих представлениях я носил твоего ребенка.

— Я верю, но если ты когда-то захочешь ребенка, то я буду любить его как своего, — говорит мужчина.

— То есть, ты разрешишь мне быть с другим? — широко распахнув веки, смотрит на него омега. — Ты с ума сошел? Может, и ты тогда с кем-то гулять начнешь!

— Я не ожидал такой реакции, — растерянно говорит Раптор. — Ты должен был похвалить меня за современные взгляды и мои попытки их придерживаться.

— А я не буду. Сказал же, не хочу ребенка, если не от тебя! — мстительно кусает его в плечо омега.

— Хорошо, не злись, — смеется Ратпор. — Я и сам не современный, признаю.

***

Комната Джулиана пропитана болью, ею дышат стены, пол, ею пронизан сам парень, который лежит на кровати и смотрит в пустоту. Дверь снова скрипит, и Джулиан слышит твердые и тяжелые шаги. Джулиан может не глядя сказать, кому они принадлежат, и не ошибается. Он инстинктивно поднимается, принимает сидячее положение и, несмотря на ноющие мышцы, расправляет плечи. Перед ним стоит его учитель, тот, на кого он равняется и кем всю жизнь мечтал стать. Раптор не спрашивает разрешения, не здоровается, просто садится рядом и внимательно сморит на парня. Пару минут он молчит, будто бы выбирает слова или просто не знает, что ему сказать.

— Когда я тебя впервые увидел, — наконец открывает рот Раптор, — ты был дерзким и неумелым мальчишкой, который не воспринимал приказов и считал, что он слишком хорош для них. Я хотел вышвырнуть тебя в первый же день, когда Асмодей тебя привел. И я рад, что этого не сделал, — слабая улыбка трогает губы мужчины, — ведь потом ты стал лучшим солдатом, которого я когда-либо тренировал.

Джулиан не отвечает, но он внимательно слушает, впитывает каждое слово мужчины, на которого, в отличие от Ареса, он даже злиться не может, хотя, казалось бы, в случившемся виноваты они оба. Видимо, главный счет все же предъявляется любимым.

— Я не человек. Никогда им не был, — продолжает Раптор. — Я не знал, что такое дышать воздухом как смертный, бояться старости или мечтать о короткой, но яркой жизни. Я родился вечным, — он слегка поворачивает голову к Джулиану. — Но я знаю, что значит терять себя, Джулиан, и позволь рассказать, как я это все вижу.

Джулиан слабо кивает, и альфа продолжает:

— Быть вампиром — это не проклятие, но это и не дар. Это просто твоя новая реальность, которую ты, как хороший солдат, должен принять. Все, что внутри тебя, и все, что делает тебя тобой — никуда не делось. Ты все еще Джулиан. Мой солдат. Мой мальчишка с яростью в глазах и преданностью в сердце. Я не хотел этого для тебя, но ты должен знать, что если бы Арес не дал тебе крови, чтобы завершить обращение и не дать тебе умереть — я бы сделал это. Я бы сделал все, чтобы не предать тебя земле, потому что пусть по крови мы друг другу никто, ты вырос перед моими глазами. Ты мне как сын, а родители детей не хоронят, и это не только у людей.

Джулиан опускает глаза, чтобы не показать своему главнокомандующему слабость, которая выползает из его глаз слезами, и чувствует руку мужчины на своем плече.

— Будь теперь сильным, прими случившееся и не хорони себя заживо. Не прячься в темноте, будто ты стал чудовищем. Ты не чудовище. Ты все тот же дорогой нам всем Джулиан.

Джулиан утирает щеки и, подняв глаза, еле заметно кивает мужчине.

— И не вини Ареса, — поднимается на ноги Раптор. — Он пошел не только против тебя, но и против себя, ведь он последний из нас всех, кто может сломать волю своего любимого. Он не просто отобрал тебя у смерти, будь на то его воля, он бы отдал себя взамен того, чтобы ты жил. Нельзя судить любящего за попытку эту любовь спасти.

— Но он и не первородный, — хрипло выдыхает Джулиан. — Он Дьявол. Он самый настоящий Дьявол.

— Да, он Дьявол, — кивает Раптор. — Но, поверь на слово, в нем больше добра, чем думают люди. Ты и сам уже видел его свет. В любом случае, продолжай лечить свои раны, приходи в себя, а главное, не забывай, что ты никогда уже не будешь один. Ты часть клана Азари, наш брат и сын, а значит, вместе мы со всем справимся.

— Спасибо, — прикусывает губу тронутый его словами парень.

— Благодарность Тео выразишь, это он меня сюда послал, и на заметку — никому про наш разговор здесь не рассказывай. Не хочу все следующие века слушать Ареса, который будет мне это припоминать, — усмехается первородный.

Раптор уходит, а Джулиан впервые за дни здесь, кажется, не чувствует голода.

***

Солнце еще не взошло, но работа внутри «Дьявольского котла» уже кипит. Сантина, вооружившись шваброй и тряпкой, по второму кругу вытирает исцарапанный, местами выцветший пол. Тишину внутри нарушает лишь скрип швабры и гул радиоприемника, спрятанного за стойкой.

Из динамика доносится спокойный, ровный голос диктора, и женщина, оперевшись о швабру, вслушивается:

— ...тогда в 146 году до нашей эры, римляне завершили третью Пуническую войну, и Карфаген пал. Великая держава, угрожавшая могуществу Рима, прекратила свое существование, полностью уничтоженная под командованием Публия Корнелия Сципиона Эмилиана. Сципион хладнокровно наблюдал за падением Карфагена и...

— Хладнокровно? — резко отбрасывает швабру в сторону возмутившаяся Сантина и идет к приемнику, который продолжает бубнить. Она выключает радио и, тяжело опустившись на стул, наливает себе водки, надеясь, что она заглушит поднимающиеся в ней болезненные воспоминания. В ноздри забивается запах дыма, уши закладывают истошные крики несчастных, корчащихся в предсмертной агонии, и Сантина все равно видит багровое небо над горящим Карфагеном.

— Он рыдал, как младенец! — смотрит не на стену, а на призраков из прошлого Смерть. — Он знал, что уничтожает не просто город, а цивилизацию, и испугался, потому что понял, что ничто не вечно. Что то же самое когда-то будет ждать и его любимый Рим.

Сантина хорошо помнит ту ночь. Она была там не просто свидетелем, а той, кто пришел делать свою работу, и пусть ей не забыть чудовищное падение великой державы, у нее есть своя трагедия, которая по сей день затмевает для нее все остальные. О ней не писали ни в одной летописи, ни передавали из уст в уста, не сочиняли легенды. У Сантины есть своя ночь боли, и это ночь, когда она потеряла свое дитя и обезумела от горя.

Прямо сейчас она словно снова стоит на холме, с которого открывается вид на прибрежную часть Карфагена, ветер треплет ярко-красную шаль на ее плече, а ее взгляд устремлен на стоящего в нескольких шагах впереди от нее воина.

— Значит, приказ все же отдан тебе, Вельзевул, — подходит к воину Сантина и, проследив за его взглядом, чувствует, как разглаживаются морщины на ее лбу.

Солнце медленно ползет к зениту, обжигает последними на сегодня лучами песок, камни, глиняные кирпичи и обнаженную спину Чонгука. Альфа месит глину для новой партии кирпичей, которые будет сушить уже под завтрашним солнцем, добавляет к смеси солому. Слева от альфы собранные в небольшую пирамиду камни, на которых гордо восседает коршун — верный друг и спутник морского чудовища, без спроса ворвавшийся в его жизнь. Чонгук и не против, судя по тому, как он периодически обращается к коршуну, он уже давно принял нового друга и расставаться с ним сам не хочет. Рядом с ними натянутый на деревянные жерди шатер, состоящий из простой ткани, которую треплет морской бриз. Подол шатра поднимается, и из него появляется омега, одетый в широкую тунику, которая плохо скрывает, что он в положении. Омега, прижимая к себе глиняный кувшин, подходит к альфе и, передав ему воду, тянет руку к коршуну. Тот сразу же подходит к краю пирамиды и покорно подставляет голову под его ладонь.

Чонгук отхлебывает из кувшина, указывает на камни, что-то говорит омеге, а оба наблюдающих за ними тайком существа понимают, что он рассказывает ему про дом, который им строит.

— Посмотри на них, — тихо говорит Сантине Хосок. — Он строит ему дом. Он заботится о нем, он смотрит на него так, будто бы перед ним самое ценное, что может быть. Почему он такой? Мы с ним оба силы тьмы, мы чудовища, и мы не можем любить.

— Значит, можете, — с тоской сморит на пару Сантина. — Они ведь тебе приказали сделать это? Ты убьешь омегу?

— Я тоже так хочу, — игнорирует ее вопросы и поворачивается к шатру мужчина. — Я хочу то, что есть у него. Я не знаю, каково это, но если он выбрал умереть за это, значит, оно того стоит.

— Ты сомневаешься, Хосок, — дрогнувшим голосом говорит Сантина. — Приказ уничтожить Карфаген Чонгук получил два дня назад, но город на месте. Ты получил приказ уничтожить помехи для Левиафана вчера, но омега все еще жив. Ты не принял решение.

— Я солдат, и я выполняю приказы, — стеклянным взглядом наблюдает за оставшимся одним мужчиной Раптор. — Это должно случиться сегодня.

— Я не могу ничего сделать, — становится еще ближе к нему женщина, протягивает к нему руку, но передумывает его касаться, — моих сил не хватит на него, но прошу, дай мне еще один день насладиться счастьем моего сына.

— Наслаждайся, потому что этот приказ выполню не я, — делает рваный вдох тот, чья решимость всегда была непоколебимой.

— Ты умрешь за него? — не веря, смотрит на него Сантина.

— Нет, я умру, потому что у меня нет смысла жить, а у него он есть, — слабо улыбается Хосок и чувствует, как в груди поднимается жгучая тоска по тому, чего у него никогда и не было. Он смотрит на чужую любовь, которая настолько несоизмерима в своих масштабах, что касается всего вокруг. Она не прячется, напротив, сияет, и этот теплый и живой свет падает и на того, кто всегда был в тени. Она растекается по нему густой патокой, сладкой и одновременно горькой, заполняет трещины, залечивает раны, возраст которых измеряется не годами, а целыми эпохами. Любовь пробуждает в нем мечту, у которой раньше не было права на существование. Мечту не служить, не исполнять, не быть оружием, а быть живым и уметь чувствовать. Любовь, которая, оказывается, не легенда и не миф. Демон смотрит на них: два существа, одно — дитя крови и бездны, другое — свет, дерзнувший коснуться этой бездны и остаться. Они нашли друг друга в мире, где подобное кажется невозможным, не боятся туч, сгущающихся над ними, и конца, потому что если и погибнут, то вместе. Сейчас, в эту секунду, они счастливы, а Хосок — нет. Но он в плену чужой любви, которая одним своим существованием пробудила в нем жажду ее прочувствовать, и он не будет тем, кто вонзит меч в ее сердце.

— Он заметил меня, — поворачивается к женщине Раптор, поймав взгляд Чонгука, но Сантины и след простыл. Альфа, решив не ждать следующего шага Чонгука, сам спускается вниз и идет к нему.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает подошедшего к нему воина Чонгук, в чьих глазах пляшет злоба. — Пес римлян, тебе не место на моей земле. Снова хочешь померяться силами? Дождись, когда мой омега уснет, я подарю тебе это удовольствие, только в этот раз я не позволю тебе уползти.

— Я пришел с миром, — стойко выдерживает взгляд, с которым не справиться ни одному смертному, Раптор.

— Вы не получите ни клочка этой земли и вечность будете жить в тени могущества Карфагена. И нет, мне не нужен твой мир, я расширю границы родины моего омеги за счет твоей жалкой империи. Не сомневайся.

— Забудь о войне, Чонгук, я не поэтому здесь, — тихо говорит Раптор и бросает взгляд на забеспокившегося Маммона. — Мы не будем воевать друг против друга, и я не буду тебе ничего доказывать. Я просто посижу здесь, на этом камне, если позволишь. Не прогоняй.

— С чего мне верить тебе, если до этого ты только и делал, что как трус выслеживал меня и провоцировал на бой, из которого не вышел победителем? — становится к нему вплотную Чонгук. — Думаешь, я не знаю, кому ты служишь? Не знаю, на кого опирается Рим, бросая вызов мне? Я один на этой войне, все лучше, чем объединиться с врагом.

— Я тебе не враг, — не отступает Хосок, — и я понимаю твое недоверие, ведь ты прав, я только и делал то, что мне приказывали, поверял тебя на прочность, изучал подступы. Но мы с тобой из одной тьмы, мы те, кого люди назвали бы братьями, и я не хочу, чтобы это был ваш последний закат. Ты ведь знаешь, что за выбор мы всегда платим, а значит, ты готов к последствиям.

— Я не позволю уничтожить Карфаген, потому что это мой дом, на этой земле вырастит мой сын, и если ты готов это принять, то садись, — уже спокойно говорит до этого внимательно слушавший его Чонгук.

— Карфаген должен быть разрушен, но спасать мы будем не его, — обреченно говорит альфа и смотрит на шатер, из которого доносится голос зовущего своего любимого омеги.

Хосок тяжело опускается на камень, кладет рядом свой меч, проверяет кинжал на поясе, а Чонгук, сказав, что вернется, скрывается в шатре. Маммон расправляет крылья, взмывает в небо и пропадает за облаками. Откуда-то издали доносится высокий вибрирующий крик птицы, похожий на зов. Еще через пару минут Раптор наблюдает за тем, как финиковые пальмы склоняют голову словно в поклоне, а их ветки чернеют по краям и осыпаются прахом.

— Ты взбунтовался, — появляется прямо перед ним, словно из воздуха, Намджун и вонзает в землю свое копье, заставив ее разойтись трещинами. — Значит, нас теперь трое. Учитывая, что даже вместе нам его не победить, мы хотя бы погибнем не сломленными. Назад дороги нет.

Хосок только кивает и отодвигается, делая место у пирамиды для альфы. Коршун вновь объявляется на небе и, сделав дугу, четко приземляется на камень, по которому уже расходится тонкая пленка льда.

— Дьявол, — кивает на лед Намджун, и оба, обернувшись, смотрят на идущего к ним красивого мужчину. Он одет в роскошную тунику, вышитую золотыми нитями, выглядит как представитель великой знати Карфагена, тот, кто мог бы заседать в Совете Старейшин или даже повелевать им. Но он, как и остальные собравшиеся, — не человек. Даже красота его обманчива, ведь она слишком совершенна, чтобы быть земной. В руках Дьявола тяжелый изогнутый клинок, напоминающий секиру. Он останавливается напротив мужчин, коротко кивает коршуну и, опустив оружие, обеспокоено поглядывает на шатер.

— Зачем явился? — нахмурившись, смотрит на него Намджун.

— Вы же знаете, я люблю драму, не мог пропустить, — хмыкает Дьявол.

— Сокджин — это не развлечение, а вопрос о судьбе человечества, — строго говорит Киран. — Поэтому, учитывая, что тебе ничего не грозит, и в нарушении приказов ты замечен не был, убирайся, пока можешь. Не ищи себе проблем.

— Когда это я кому-то подчинялся? — вскидывает бровь Сокджин. — Я и тебя не слушался, так что вашего нового узурпатора тем более не послушаюсь. Этот зверь в шатре мне близок, он, как и я, отвергнутый, непонятый и слишком прекрасный для твоих тугомыслящих созданий. Я хочу ему помочь.

— Мы все равно не справимся, что с тобой, что без тебя, так к чему лишние жертвы? — усмехается Раптор.

— К тому, что я привык жить с достоинством, и я не прощу себя, если хотя бы не попробую ему помочь, — садится прямо на землю по-турецки мужчина и с нетерпением смотрит на шатер, полог которого треплет ветер.

Той же весной римский военачальник Сципион, стоя на холме, слушал крики последних выживших карфагенян и дышал запахом дыма, знаменующим конец великой державы. Но не город приковывал взгляд полководца.

Ниже, почти что у берега, там, где песок сливался с волнами, расползалось черное выжженное пятно, проглотившее все его внимание. Сципион смотрел на него с недоумением, потому что знал, что это не работа его легионов. Ни одна катапульта не оставляет таких следов, ни один огонь, разведенный людьми, не выжигает землю так, чтобы она больше никогда не дышала. Кусок земли, соединяющий Карфаген с морем, был абсолютно мертвым, только черная гладь, будто все живое в этом отрезке исчезло. В самом центре пятна возвышалась пирамида из камней, которую бушующий тут огонь будто бы не касался. И именно тогда, представивший на миг, что такое может произойти и с Римом, что когда-то на месте любимой державы, за которую он готов умереть, расползется такое черное пятно, Сципион и заплакал. Он был настолько напуган увиденным, рассмотрел в этой выжженной земле то ли знамение, то ли предупреждение, что, обернувшись к своим войскам, приказал спалить Карфаген дотла, а пепел засыпать солью, чтобы ничего там больше не росло. Пропитанная кровью и страданиями своего народа земля рано или поздно взбунтовалась бы, но Сципион правильно разгадал оставленные знаки и не оставил Карфагену не просто шанса на восстановление, но и уничтожил годами накапливаемую в библиотеках и хранилищах города память о державе. Слова Катона сбылись, Карфаген был разрушен, но не из-за могущества Рима и его легионов, а из-за потери своего защитника, чья смерть и оставила тот выжженный отрезок земли, за которой долго наблюдал Сципион. Только римлянин ошибался, эта черная земля все же дышала, но не болью, а злостью, знаменующей невиданную жестокость, с которой в его следующие появления столкнется человечество.

***

Юнги грызет яблоко во дворе, а сам все собирается духом, чтобы сходить на половину Кирана и проверить Чимина. Омега уже поговорил с мужем, которому в красках рассказал о произошедшем в амфитеатре. Каан его воодушевления не разделил, отметив, что спасение Чимина стоило Амону жизни, но и портить настроение супругу не стал. Юнги ворчит на малыша, разбушевавшегося, видимо, из-за яблока, и видит въехавший во двор Брабус пикап Раптора.

— Ты чего тут делаешь? Почему ты не на свидании? — нахмурившись, смотрит на идущего к нему альфу парень.

— Я на него и собираюсь, — стаскивает с себя пиджак Раптор. — Я за Тео приехал.

— Так он же уехал, — теряется Юнги. — Он сказал, что ты ему написал или позвонил, что ждешь его уже на месте.

— Я ему не звонил, — каменеет лицо мужчины, и он, достав телефон, набирает омегу. Телефон Тео выключен.

— С кем он уехал? — плохо скрывая беспокойство в голосе, спрашивает омегу Раптор.

— На джипе с охраной. В чем дело? — его беспокойство теперь передается и Юнги.

— Позвони Каану, скажи, чтобы телефон Тео отследили, я постараюсь найти машину, — быстрыми шагами идет обратно к Брабусу Раптор и сразу же срывается со двора.

Раптор сжимает руль так, что кажется, он скоро начнет крошиться под его пальцами. Сердце альфы заходится в груди, глушит своим стуком все остальные звуки. Лондон проносится мимо рвущегося вперед автомобиля вспышками света, который навеки погаснет для Хосока, если он не найдет Тэхена. Хотелось бы думать, что омега просто вышел погулять, что, возможно, он сам скоро наберет мужа и скажет, что ждет его в их любимом месте, но Раптор слишком долго ходит по этой земле, чтобы не прислушиваться к своему звериному чутью. А оно говорит, что Тэхен в беде. Раптор не знает, где он, что с ним, жив ли он вообще, и эта неопределенность раздирает его нутро как собственный кинжал, греющий бедро. Как же, оказывается, бывает страшно, ведь Раптор до Тео бояться не умел. Он умел сражаться, убивать, получать цель, но не умел быть беспомощным, а сейчас он именно такой — обезумевший и загнанный в угол собственным бессилием.

Двигатель автомобиля ревет, как раненый зверь, а Раптор вжимает педаль в пол, будто так сможет перемотать время назад, избежать катастрофу, которая прямо сейчас для него затмевает и конец света. Он вспоминает моменты, которые проводил рядом с омегой, ненавидит себя за то, что с первыми лучами света покидал Харон, оставлял самое важное, что есть у него в жизни, в одиночестве. Тео ведь провожал его сегодня, смотрел с горящими глазами, когда они обсуждали свидание, заставлял покрытое льдами сердце трескаться одним своим голосом. Эти воспоминания — единственное, что все еще держит Раптора в сознании, не дает сорваться в пропасть отчаяния, ведь снова увидеть улыбку любимого омеги — цель, которая должна быть достигнута, иначе не будет и альфы. Он снова набирает Гисо, следом звонит Кирану. Ни у кого пока ничего нет. Раптор рычит сквозь зубы, резко сворачивает в очередной переулок, почти цепляя бордюры, и понятия не имеет, куда ему дальше ехать. У него нет плана, координат, только сердце, срывающееся с цепи, и любовь, готовая сжечь весь город, если это вернет ему Тэхена. Наконец-то на экране высвечивается имя Каана, и Раптор, включив громкую связь, нервно спрашивает, что у него.

— Нашли машину по камерам, езжай к Бромптонскому кладбищу, я тоже направляюсь туда.

Холодок пробегает по позвоночнику Раптора, стоит услышать про кладбище, но он сразу же разворачивается и несется теперь по адресу, названному Кааном. Раптор вылетает на Кромвель-роуд уже через десять минут, нарушает все возможные правила, чуть не задевает пронесшийся мимо мерседес, но скорость не сбрасывает. Сейчас его не способна остановить даже вся армия ада.

Каан был прав, прямо перед воротами кладбища стоит автомобиль, принадлежащей охране дворца, а вокруг него уже ходит полиция. Значит, все плохо, и резко переставшее биться в ушах сердце Раптора это только подтверждает. Первые секунды он не может найти в себе силы выйти из автомобиля, ведь то, что он может увидеть в другой машине, его уничтожит. Сейчас у Раптора нет ничего, кроме надежды, и пусть он последний трус, учитывая, что не в состоянии сделать последний шаг, лучше так, чем подойти и увидеть то, что он изменить не сможет. Вечно пасмурный Лондон, который при Тео заиграл яркими красками, теперь снова черно-белый. Раптор скользит взглядом по автомобилям и полицейским и думает, что если с Тео что-то случилось, для него останется только черный. Такой же, как и душа первородного. Созданный воевать и служить впервые на своем веку встретил того, кто дал ему смысл куда выше, чем все его обязанности. Тео не просто научил его любить. С Тео консервативный Раптор пошел против своих принципов, начал пробовать новое. С ним же он понял, что умеет по-настоящему радоваться, а не просто выполнять задачу и, поставив галочку, переходить к другой. Именно с Тео Раптор начал пробовать слушать, не рубить сразу и признавать свои ошибки. А самое главное, Тео научил его быть человеком. Возможно, Раптор никогда не признает этого вслух, ведь он всегда с долей презрения относился к людям, но на примере Тео он понял, насколько сильным может быть обычный человек. Он принял, что эмоции, пусть даже краткосрочные, стоят многого, и был готов за них платить. А теперь Тео с ним нет, и все, из чего когда-либо состояло вылезшее из ада существо, разрушается. Раптор замечает подъехавший бугатти и, поняв, что отсрочивать свою смерть смысла нет, покидает автомобиль. Стоит подойти поближе, Раптор видит, что шофер и сидящий рядом с ним другой альфа мертвы. Обоих убили четким выстрелом в лоб, но Тео в машине нет. Вдох облегчения быстро сменяется паникой, ведь он все еще не знает, где его омега. Пока Каан разговаривает с полицией, Раптор прислоняется к капоту автомобиля и, пытаясь устоять на ногах, продолжает осматриваться.

— Его нет, Чонгук, — выпаливает альфа подошедшему другу. — Его нигде нет. Они забрали его. Может, его пытают? Может, он уже мертв?

— Успокойся, не думай о плохом, — кладет руку на его плечо Каан. — Я знаю, что тебе страшно, но, Хосок, ты не просто лучший воин, но и лучшая ищейка, ты найдешь его. Только приди в себя, иначе ты ему не поможешь.

Раптор рассеянно кивает, ерошит волосы и поглядывает на чугунные ворота кладбища. Ничего толком из-за тьмы внутри кладбища не видно, только очертания статуй ангелов и перекошенные кресты, которые будто бы манят и зовут его.

— Киран координирует работу наших, Арес займется источниками на улицах, мы вернем его, Хосок, — пытается приободрить его Каан, но Раптор не слушает, он так и гипнотизирует взглядом темные аллеи кладбища, а потом срывается к воротам.

— Ты куда? — быстрыми шагами идет за ним Каан. — Давай вернемся в штаб, начнем искать вокруг Харона...

— Он здесь, — толкнув тяжелые ворота, проходит на кладбище Раптор.

— Тут только мертвецы и тишина, — тоже осматривается Каан, но ничего не видит.

— Я знаю, что он здесь, я это чувствую, — не слушает его Раптор и двигается по тропинке вправо, мимо могил.

Луна выглядывает сквозь облака, заливая мраморные надгробия бледным, мертвенным светом, а из-под земли поднимается холод, который словно цепляется за лодыжки, тянет вниз, вглубь, к тем, кто давно уже ничего не говорит. Раптор идет мимо перекошенных крестов, потрескавшихся плит, за которыми прячется тьма, властелином которой он зовет себя. Черные ветви деревьев тянутся над головой, спутанные, как жилистые руки мертвецов, застывших в попытке схватить, но напугать они способны только человека. Каан безмолвно следует за ним, слушает ветер, шепчущий имена, которых давно нет ни в чьей памяти, и замирает, заметив ту, кто его создал. Видеть Смерть, пусть и в ее владениях — плохой знак, поэтому он не торопится привлекать внимание друга, не рушит надежду, которая и так висит на волоске. Сантина стоит в десяти могилах от них, в ее руках охапка белых роз, и она, склонив голову, смотрит себе под ноги. Не успевает Каан двинуться к ней, как заметивший женщину Раптор первым срывается к ней. Они проходят мимо склепов и надгробий с покрытыми мхом именами и, завернув к нужной могиле, останавливаются. Сантины здесь уже нет, а на свежей, не накрытой еще камнем могиле, лежит охапка белых роз.

— Я бы решил, что это галлюцинации, но и ты же ее видел, — нервно трет свой лоб Раптор.

— Не понимаю, что она тут делала, но предлагаю найти ее и узнать, что произошло...

— Это буква «А», — присев на корточки, переворачивает железную табличку Раптор и смотрит на выведенную на ней мелом букву. — Он здесь, Чонгук, — поднимает на друга пропитанный болью взгляд мужчина, а потом, встав на колени, начинает хаотично рыть землю голыми руками.

— Хосок, прекрати, — пытается оттащить его от могилы шокированный его действиями Каан, но альфа рычит и отталкивает его в сторону.

— Говорю тебе, он здесь, я это чувствую, — голос Хосока дрожит, он, не прекращая, роет руками землю, а Каан, уже смирившись с тем, что он не отступит, тоже опускается на колени и начинает ему помогать.

— Только бы я ошибся, — замирают на секунду руки Раптора, и Каан видит безумное свечение в его глазах.

— Ты ошибся, я знаю, что твой омега жив, им нет причины его убивать, — пытается успокоить его Каан, которому впервые так страшно за друга.

Раптор словно расходится по швам. Каан видит, как дрожат его руки, с которых он срывает кожу вместе с мокрой, рыхлой землей. Раптор копает землю все глубже и яростнее, его пальцы уже в крови, но он не останавливается, пока наконец-то не нащупывает гроб. Хотя Каан успокаивал его и себя тем, что омега не может быть в этой могиле, теперь он жалеет, что не остановил друга и позволил ему вырыть гроб, который страшно открывать. Что будет с Раптором, если его любовь все же окажется в гробу? Как Каан поможет ему, если он и представить не может, через что прошел бы сам, будь разговор сейчас о Юнги. Они вместе достают гроб из ямы, но ни один из них не рискует поднять крышку. Гроб тяжелый, а значит, он не пустой. Раптор, который знает, что он в шаге или от катастрофы, или очередного всплеска надежды, все же засовывает пальцы под крышку и, подняв ее, издает пропитанный болью стон. На белом бархате лежит Тэхен, а из его груди торчит кинжал, полностью копирующий любимое оружие первородного. Тэхен будто бы спит, его кожа бледная, ресницы отбрасывают тень на щеки, но оба альф знают, что он мертв.

— Нет... Нет, пожалуйста, — крик застревает в горле Раптора, который осторожно поднимает парня и, прижав к себе, проверяет его пульс. — Ну же, Тэхен, открой глаза, умоляю.

Крови слишком много, она все еще теплая, а значит, его мальчика убили недавно, а Раптор не сделал ничего, чтобы спасти его. Более того, и убили его по вине альфы.

— Я отвезу тебя в больницу. Все будет хорошо, — шепчет сквозь боль и хрипы Раптор, крепче прижимает омегу к груди. Каан, который придавлен к земле чужим горем, утыкается взглядом в ладони, не может найти в себе силы даже для слов успокоения. Раптор убаюкивает в руках собственное сердце, не хочет смиряться с тем, что опоздал, и продолжает повторять его имя, словно Тэхен его услышит.

Тьма вокруг все сгущается, луна, которая совсем недавно освещала своим светом статуи ангелов и надгробия, тускнеет. Каан, который прекрасно понимает, с чем это все связано, с опаской поглядывает на Хосока, не рискует вмешиваться. Внезапно дующий до этого легкий ветерок прекращается, и вся природа замирает, словно задерживает дыхание. Каан прислушивается к этой гробовой тишине, которая ничего хорошего не сулит, и как ответ на его мысли, из-под земли начинают выползать тени, которые накрывают собой каменные надгробья.

— Хосок, — осторожно касается плеча так и замершего с любимым в руках мужчины Каан, но тот не реагирует. Фонари, которыми заставлено кладбище, разом гаснут, и Каан уже не сомневается, что тьма, которую обычно Раптор держит в узде, пресыщенная чужой болью, рвется наружу. Каан знает силу Раптора, он видел ее собственными глазами, но сейчас — это не просто сила, направленная на защиту и победу. Это боль и скорбь, которую не выдерживает Раптор, а значит, не выдержит и земля.

— Прошу, остановись, ты все вокруг разрушишь, — уже сильнее давит на его плечо Каан. — Тебе нужно справиться, взять себя под контроль.

— Ты убил себя, Чонгук, — поднимает на него пустой взгляд Раптор. — Ты убил себя, потому что не смог вынести его смерть, с чего ты взял, что я переживу смерть Тэхена? Столько веков я только и делал, что был безмолвным свидетелем и защитником чужой любви, впервые свою нашел, но не успел насытиться, как его у меня забрали, — зарывается лицом в плечо омеги мужчина.

— О чем ты? — не понимая, смотрит на него Каан.

— Уходи или подари мне избавление, а потом уложи нас в этот гроб вдвоем, — решимость в голосе Хосока пробирает Каана до костей. — Меня больше нет. Я не хочу мстить и бороться, я просто хочу умереть. Быть там, где он, и если его здесь нет, то не будет и меня.

— Прошу, не говори так, мы их найдем, они ответят...

— Он все, что у меня было, — горькая улыбка, как уродливый шрам, рассекает чужое лицо. — Все, что у меня было.

— Хосок, я знаю, что ты сильный, ты сильнее меня, — сжимает его локоть Каан, который чувствует его боль как свою, и замечает перебирающую розы в паре шагов от них Сантину. Раптор тоже ее видит. Он аккуратно укладывает Тео на траву, срывается к Сантине и, вжав ее в статую ангела, рычит:

— Верни его, иначе клянусь, я вырву твое сердце!

— Хосок...

— Верни его, дрянь, не смей забирать его у меня! — хватает ее за горло Раптор и сильно бьет о статую позади, по которой сразу же разбегаются трещины.

Цветы, которые Сантина до этого держала в руках, осыпаются под ее ноги, и хотя она задыхается, она не сопротивляется.

— Отпусти ее! — с трудом оттаскивает Раптора в сторону Каан, чьи глаза горят огнем. — Я понимаю твое горе, но мучить ее я тебе не дам.

— Это она сделала! Она его забрала, так отплатила мне за все, что я для нее сделал! — кричит Раптор, который не может найти сил смотреть на лежащего на траве омегу. — Я убью Смерть, и пусть я погибну сам, она мне за это ответит.

— Ты и пальцем ее не тронешь, — преграждает ему путь Каан, тонет в чужой безудержной ярости и боли, но отступать не планирует. Да, он понимает его состояние, но в то же время он точно знает, что убила Тео не Сантина, и причинять страдания существу, которое пусть и грешно, но несет в себе частичку Каана, он не позволит.

Раптор смотрит на него не моргая, а потом, всхлипнув, падает на колени и обращается к Сантине:

— Умоляю, забери меня. Я отдаю тебе свою душу прямо сейчас, делай с ней, что хочешь. Буду твоим псом до конца времен, верни его, Морте, он не виноват. Он ни в чем не виноват.

Она только смотрит на него с грустью, наблюдает за тем, как из глаз, в которых обычно лютая стужа, скатываются и разбиваются о руки слезы.

— Пожалуйста, он все, что у меня есть, — хрипит Раптор и, притянув к себе Тео, снова обнимает его. — Ты должна мне. Должна за него! — кивает на Каана. — Я отдал тебе все, я защищал твое дитя ценой своей жизни, взамен я прошу только Тэхена. Верни мне моего Тэхена.

— Я ничего тебе не должна, потому что выбор всегда делал ты сам, — холодно говорит Сантина, а потом опускает глаза на омегу. — А ему я должна. Его я заставила.

14 век, Империя черепов.

Солнце уже высоко, но его жар не страшен для расположившихся в тени деревьев Гуука, Юнги и Гукюна. Юнги полулежит на ковре, опираясь о локоть, и, лениво перебирая гроздь винограда, ест его сладкие плоды. Он в одежде цвета граната, его черные волосы мягко падают на плечи, а губы наблюдающего за мужем и сыном омеги изогнуты в улыбке. Гуук недавно вернулся от собравшихся за стеной воинов и сразу же присоединился к отдыхающей в тени семье. Не отличающийся особым терпением Гукюн сидит на отце и все ждет, когда уже альфа передохнет и начнет катать его на себе.

— Точно подарю ему коня уже к семилетию, — вздыхает Гуук и, аккуратно сняв с себя ребенка, сажает его теперь на спину. — Где это видано, чтобы Дьявол ползал на коленях перед всем дворцом.

— Только попробуй так рано посадить моего сына на коня и, клянусь, будешь ночевать в покоях Биби, а его я переведу к нам, — твердо говорит Юнги.

— Не ругайтесь, никто в страхе за свою жизнь сюда и не посмотрит, — с усмешкой стаскивает с себя тяжелый жилет подошедший к ним Хосок и тянется к Гукюну.

— Замечательно, побудь теперь конем ты, а я понадеюсь, что мой омега и меня покормит, — снимает с себя сына довольный Гуук и передает его Хосоку, который сразу же сажает Гукюна на спину.

— Откуда в нем столько сил, он неугомонный, я выдохся, — опускает голову на бедро мужа Гуук, и тот сразу кладет ему в рот виноградинку.

— Постарел ты, любовь моя, — перебирает его спутавшиеся, благодаря играм степного ветра, волосы Юнги. — Даже седину вижу, — резко выдергивает волос и слушает недовольное ворчание альфы.

— Великий воин страдает из-за вырванного волоска, — кривит губы омега и сразу же получает поцелуй в живот.

— Мне еще жить и жить, так что быстро ты от меня не избавишься, — вместе с виноградинкой, ловит губами его палец Гуук. — Я останусь рядом с тобой, даже если с меня песок посыпется. Будешь жить со стариком, чертенок.

— К тому времени он и с меня сыпаться будет, — смеется Юнги.

— Ты всегда будешь молодым и красивым, а луна будет завидовать твоей красоте, — обнимает его Гуук и удобнее располагается на омеге, который ворчит, что он его придавил.

— Гукюн, — отвлекается от мужа Юнги. — Перестань мучить дядю, он тоже устал, и ему надо отдохнуть. Лучше позови Биби, будем тебя кормить.

— Все хорошо, я соскучился по сорванцу, — сажает ребенка на плечо Хосок, а довольный его словами Гукюн просит поднять его еще выше.

— Снова ты, и снова я сплю, — Тэхен, который до этого наблюдал за ними с террасы дворца, оборачивается к остановившейся рядом женщине. Она приходит ему во снах с самого детства, нашептывает про его будущее, показывает направление, дает советы, большую часть которых Тэхен рискнул и применил в жизни, и они ему помогли. Она сказала ему, что он должен обратить на себя внимание смотрителя гарема Йибира, она пообещала, что если он будет слушаться ее, то не только сможет жить в достатке, но и встретит своего единственного. Два года страданий в гареме Йибира, и ее предсказание сбылось — Тэхен встретил Хосока. В последние месяцы ее визиты участились, но теперь не то чтобы прислушиваться, ему и слышать ее не хочется.

— Я всегда здесь, — поправляет слишком длинными для обычного человека пальцами тюрбан, в который вплетены цветы, женщина. — Времени почти не осталось, Тэхен.

— Уходи, я все равно не сделаю этого, и тебе меня не переубедить, — несмотря на резкость с ней, с нежностью смотрит на носящегося с малышом мужа омега.

— У него есть все, — подойдя ближе к омеге, кивает на играющего с волосами мужа Юнги женщина. — Любовь народа, своя империя, души в нем не чающий муж и ребенок, в судьбе которого написано, что он будет императором. А что есть у тебя?

— У меня есть любимый, а все остальное со временем появится, — тихо говорит Тэхен. — А если и не появится, я переживу, главное, чтобы Хосок был рядом.

— Не появится, — качает головой женщина, тонет в обиде в чужих глазах. — У тебя не будет ни империи, ни ребенка, Тэхен, и это не потому, что вы с Хосоком слабые или у вас проблемы со здоровьем. Так написана твоя судьба, мой дорогой, у тебя не будет ничего, потому что все должно закончиться на тебе.

— Я не верю тебе, — раздирает пальцы омега, чьи слова и мысли не совпадают. Не верить ей — лгать себе, ведь все, что она говорила до этого, сбывалось, все складывалось так, как она и предупреждала.

— Это не твоя история, Тэхен, ты здесь всего лишь второстепенный герой, который может стать главным, если послушает меня, — с нежностью касается его руки женщина, но омега сразу же ее одергивает. — Никто из вас никогда этого не хотел, я даже слышу одни и те же слова, но если ты этого не сделаешь, то сделает Хосок, притом снова, потому что иначе нельзя. Думаешь, твой муж легко согласился? — качает головой гостья. — У него не было выбора. Гуук станет императором, и все закончится для вас всех. Вас не просто сотрут с лица земли, от вас останется только черная выжженная земля. Вспомни свое предназначение, Тэхен, дай мне шанс вернуть вас, подарить вам всем счастье, которое пока невозможно.

— Я не хочу, не заставляй меня делать это, прошу, что угодно, но не это, — с мольбой смотрит на нее парень.

— Ты для этого и рожден, это твоя судьба...

— Не смей так говорить, моя жизнь не зависит от них! — слезы брызгают из глаз омеги, но ни мускул не дергается на лице Смерти. — Я человек, я имею право на свое счастье! Почему я должен существовать только из-за кого-то? Почему ты так поступила со мной? С нами?

— Потому что я мать, — дрогнувшим голосом отвечает женщина.

— И это тебя оправдывает? — не верит своим ушам омега. Сантина опускает глаза, вспоминает все те разы, когда это повторял ей Риксби, но вместо укола совести чувствует лишь смирение. Да, возможно, они правы — она обезумела, но повторись все снова, Сантина поступила бы так же. Она сделала бы все, лишь бы ее сын обрел свое счастье, и убеждена, что в этом и заключается весь смысл жизни настоящей матери.

— Ты разрушила мою жизнь, не дала мне выбора, расписала за меня мою судьбу! А теперь ты хочешь, чтобы я себя возненавидел? — продолжает Тэхен, чей голос дрожит от обиды. — Не говоря о том, что меня возненавидят все! Конь, о котором ты говорила, что он демон, уже меня ненавидит! Он как меня видит, встает на дыбы. Что я сделал ему? Что я сделал вам всем?

— Маммон боится, что потеряет их навсегда, а ты отказываешься эту потерю предотвратить. Он не ненавидит тебя, дитя, он просто напуган предстоящим, — мягко говорит женщина, пока парень задыхается от своих слез. — Все, что ты чувствуешь, к чему стремился, о чем мечтал — это то, что заложено в тебя судьбой. Ты не избежишь своей участи, потому что вместе с молоком родителя ты впитал в себя то, что хотела именно я, — тяжело вздыхает Смерть. — Прости меня, Тэхен, но этого уже не предотвратить. Ничего не изменить. Я не хотела, надеялась, что в этой жизни все обойдется, но я была обязана иметь запасной план, и теперь придется им воспользоваться. Ты сделаешь это, и не потому что хочешь, а потому что, очнувшись, будешь слушать свое нутро, а его воспитала я.

— Нет! Нет! Нет! Убирайся, — прикрывает ладонями лицо Тэхен. — Я не смогу, он спас мне жизнь, у него ребенок...

— Или так, или вы все погибните до следующей весны, ведь мое дитя не просто не научился контролировать свой аппетит, а превратил свою боль в ярость, — стеклянным взглядом смотрит на целующего мужа Гуука женщина. — В нем сосредоточена вечная борьба двух сущностей: той, которую пробудила в нем любовь, и той, с которой он родился. Он не помнит, что сделал из своей боли силу, мучается от жажды власти и крови, преследующими его веками, и сам же разрушает то, ради чего погиб. Гукюн не станет императором, никто из этих детей не выживет, а от Империи черепов не останется даже воспоминаний, ведь они сотрут с лица земли весь континент, стоит Левиафану поднять голову. Или же ты сделаешь то, о чем я говорю, и вы все получите шанс на новую жизнь. Я не могу сказать, что в ней у вас все получится, но даю тебе слово, что в последней вашей жизни вместе я сделаю все, чтобы ты и Хосок были счастливы.

— А сейчас? Что будет с Хосоком? Как он это переживет? Как мы переживем? — всхлипывает парень, размазывающий по лицу слезы.

— Ничего не бойся, он тебя спасет, каждый день будет дарить тебе белые розы и ни на секунду не перестанет любить тебя. Обещаю.

Бромптонское кладбище, наши дни

Сантина подходит к Тэхену, опускается на корточки и, положив ладонь на его лоб, прикрывает свои веки. Тэхен — убийца, а значит, ей надо поднять реку Стикс и привлечь внимание ее господина.

— Харон, — шепчет Смерть, и поднявшийся вокруг ветер разносит ее слово по всем мирам: мертвым, спящим, пока еще не родившимся. Оно касается костей в забытых гробницах, вспугивает тени на берегах Стикса, и даже время, казалось бы, вечное, на мгновение замирает, услышав ее зов.