Карфаген

Мой тг канал: https://t.me/+X_KVd0hOHzUxYzky
Мой Бусти: https://boosty.to/liyamovadin

— Я пойду за моим мужем, — опираясь о свои исцарапанные о камень ладони, поднимается на ноги Юнги, в глазах которого горит решимость. — Я буду с ним, как и клялся ему, и в горе, и в радости. Я пойду за любимым с вами или без вас.

— Юнги, тебе нельзя... — делает к нему шаг Арес, но омега взмахом руки просит его не продолжать.

— Сквозь века он носил на себе все полученные им в ту ночь в Карфагене раны, — Юнги, который поднялся с камня уже не просто омегой, сломленным уходом своего альфы, но и воином, не позволяет своему голосу дрожать. — Изо дня в день он жил в боли, и пока Руби к нему не прикоснулся, даже не подозревал, каково это быть без нее. Он осознано наказывал себя за то, что не уберег, сам не зная, кого именно. Вот какую жизнь сотни лет вел без меня мой Чонгук. Я проживу так же, если не буду рядом с ним, поэтому я помогу ему, а если надо будет, умру, защищая его.

— Мы пойдем с тобой, — прокашливается Раптор, в горле которого першит из-за слов парня.

— Хосок, жертва Чонгука тогда будет напрасной, — никак не может смириться с выбором омеги Арес. — Если Юнги там появится, то Абсолют убьет его и Левиафан проиграет. Нам нужно уберечь его. Помимо этого мы совершенно бессильны в бою, вспомни Карфаген, он не позволит нам бороться за Чонгука.

— Я помню и знаю, что он скорее всего запечатает нашу силу, но это не значит, что я не буду рядом с моим братом. Чонгук должен знать, что он не один, — без сомнений объявляет Раптор.

— Я согласен с Хосоком, — подходит к ним ближе Намджун. — И Юнги я останавливать тоже не буду. Как мы будем смотреть в его глаза после? Как мы все, если выживем, это сделаем? Все, что мы потеряли — это из-за их любви. Но все, что мы обрели — тоже из-за них. Встав на этот путь, мы знали, что назад дороги не будет, поэтому я пойду до конца с теми, за кого столько лет и боролся.

— То есть и ты поддерживаешь его идею самоубийства? — спрашивает его Арес, который сам в смятении.

— Шансы, что с этой войны вернется хоть один из нас — невелики, но когда у нас они вообще были? Мы всегда вчетвером против всего мира, — усмехается Намджун. — Абсолют уже несколько раз пытался покуситься на жизнь Юнги, но у него не вышло. И дело не только в Руби, который оберегает папу, но и в том, что этот Юнги не тот, кого он убил в Карфагене. Этот Юнги — воин, а мы, воины, боремся за свое.

— Хорошо, Руби тогда побудет с Тэхеном, а мы выдвигаемся. Нельзя терять ни минуты, — объявляет Хосок.

— Не понял, мой муж, значит, может пойти на войну, а я нет, — с возмущением смотрит на него Тэхен.

— Тэхен, ты человек, — мягко говорит Хосок и обнимает его за плечи. — Останься с малышом, оберегай его, потому что в бою ты помочь все равно не сможешь, а я изведусь, думая о тебе и пытаясь защитить.

— Юнги тоже человек, но он идет! Я иду с тобой, и какой бы ни был наш исход, я буду рядом, — с обидой в голосе говорит омега. — Пойми, что мне не нужна жизнь, которую я проживу, жалея о том, что не был с тобой. Вдруг ты не вернешься? Вдруг это последний раз, когда я вижу тебя? Я не согласен с тобой прощаться, Хосок.

— Я вернусь, — притянув его к себе, касается губами его лба альфа, чувствует, как парень в его руках дрожит. — Я должен помочь ему, Тэхен, он мой брат, но если там будешь и ты, мне придется разрываться между вами двумя. А еще твоя миссия не менее важна, тебе нужно защитить малыша. Вряд ли Юнги его доверит кому-либо еще, а ты хочешь, чтобы и Руби был там?

— Это жестоко, — всхлипывает Тэхен, уткнувшись лицом в его грудь. — Это всего лишь видимость выбора, которого у меня нет. Впервые в жизни я жалею, что я человек, и ты в моей помощи не нуждаешься.

— Не говори так, одно твое существование — уже моя причина жить. Будь здесь и жди меня, а я сделаю все, чтобы вернуться к тебе, — крепко обнимает его альфа.

— Всегда мечтал вонзить свой меч в тварей, — опасно блестят глаза Чимина.

— Чимин...

— Или в тебя, если преградишь мне путь, — перебивает омега Намджуна, и тот передумывает продолжать. — Я столько лет тренировался, использовал подаренное тобой проклятие, как способ принести хоть какую-то пользу людям, и я готов к бою. Если Каан Азари проиграет — проиграет человечество. Это и моя война.

— Значит, Руби останется с Тэхеном и Джулианом, — стараясь не смотреть на парня, суетится Арес, но тот делает шаг к нему и, обхватив ладонями его лицо, заставляет поднять глаза.

— Тебе ничего с этим не поделать, и отмашка, что я человек, уже не сработает. Я один из вас, — улыбается любимому Джулиан.

— Пожалуйста, я очень тебя прошу, — гримаса боли искажает красивое лицо первородного.

— Я пойду, поэтому не проси у меня то, чего бы сам не сделал, — твердо объявляет Джулиан. — Тем более, учитывая, что ваши силы контролирует враг, мы с Чимином — единственные, кто сможет как-то помочь Каану. Я не боюсь умереть, Арес, я боюсь подвести историю любви длиной в вечность, ради которой ты сам уже умирал.

— Я позвал наших, они способны отразить нападение целой армии, — говорит вернувшийся к ним от парней Намджун. — Малыш и Тэхен будут под их присмотром. Так же я узнал от Сантины, что она с Чонгуком уже в Тунисе. Пора нам выдвигаться, если мы хотим успеть помочь Левиафану.

Юнги прижимает сына к груди, покрывает поцелуями его лицо, не хочет отпускать. Он глубже вдыхает его запах, утыкается носом в полные щечки и шепчет, что обязательно вернется с его отцом.

— Я люблю тебя, мое чудо, и я люблю твоего отца, — воздух со свистом вылетает из пережатых грядущим легких омеги. — Ты лучший подарок, который мне мог сделать твой отец, а я сделаю все, чтобы мы вновь были вместе. Прошу, не скучай и веди себя хорошо с дядей Тэ.

Руби смотрит на него своим внимательным, даже взрослым взглядом, одним этим рассеивает тревогу, вселяет в омегу покой. Юнги с трудом отрывает от себя ребенка, который словно все понимает, не плачет, не цепляется, и протягивает свое главное сокровище подошедшему к ним Тэхену.

— Он не любит теплое молоко, только холодное, и банан не нарезай, он считает, что уже вырос и ему нравится откусывать от него, держа в руках, — никак не уберет ладонь со спинки сидящего в руках Тэхена малыша Юнги. — И если он не захочет спать, спой ему ту песню, которую поет Чимин, когда выпьет. Она ему нравится.

— Не переживай, он и мой сын, я сделаю все, чтобы ему было хорошо, — пытается успокоить отказывающегося разлучаться с ребенком друга Тэхен.

— Папа вернется, мое сердце, и кто знает, учитывая, как быстро ты растешь, может, к моему возвращению ты уже будешь разговаривать, — утыкается лбом в висок сына Юнги. — Мне пора, но я тебе обещаю, ты снова будешь спать на своем отце.

— Мы столько жизней были вместе и умрем вместе, — присвистывает идущий за Джулианом Арес. — Братская могила мне симпатизирует, только ты будешь лежать в обнимку со мной. Шучу, если ты помрешь, я тебя...

— Убьешь? — резко разворачивается к нему Джулиан.

— Убью, — больше не усмехается Арес. — Хотя, если ты умрешь, то мертвым буду и я.

***

Море у берегов Туниса сегодня гладкое, оно растекается перед глазами стоящего на берегу Чонгука, как расплавленное стекло, на котором отражается диск висящего над головой солнца. Чонгук помнит его глубину так же, как сейчас уже помнит ту первую встречу, изменившую не только всю его жизнь, но повлиявшую и на законы бытия. Эту память больше не сотрет из него ни время, ни города, выросшие на месте старых руин, которые он когда-то называл домом. Хотя домом его всегда был один лишь человек, и куда бы он ни решил отправиться, Чонгук последует за ним, обретет свой покой только в его объятиях. Вода тянется до самого горизонта ровной синей линией, но вблизи она более темная, насыщенная, и Чонгук, опустившись на корточки, окунает в нее руку. Море, почувствовав присутствие своего господина, сразу пробуждается, медленные волны накатывают на песок, размывая его тонкой пеной, и в каждом их ударе слышно «Левиафан». Кружащиеся над водой чайки вторят морю, но их крики пропитаны тревогой. Птицы не задерживаются над берегом надолго, они взмывают выше, будто чувствуют, что лучше сегодня держаться отсюда подальше.

Ветер треплет смоляные волосы альфы, но он не двигается, так и смотрит на горизонт, общается с домом, который когда-то добровольно оставил ради своего любимого. Он сделал это снова. Он прибыл сюда, в место, где все началось, чтобы все закончить, и Чонгук, будучи уверенным, что сегодня погибнет, ни о чем не жалеет. Он растворится в этих волнах, не оставив любимому и тела, которое тот мог бы оплакивать, но подарит ему нечто куда важнее — жизнь. Юнги и их ребенок будут жить долго и в безопасности, а Чонгуку этого достаточно, чтобы умереть ради них. Таков, наверное, удел любящего сердца — защищать свое, и Чонгук, вопреки царапающей нутро тоске, что он больше никогда не прижмет к себе сына, не коснется губ своего омеги, готов. А пока он снова и снова смотрит на выбитое под веками лицо, слоняясь за которым хоть в боли прожил бы еще одну вечность. Он не сомневается, что сделал бы это, ведь пусть отведенное им вместе время порой было мизерно, даже мгновений рядом с Юнги было достаточно. Только любимому эту вечность Чонгук не желает, потому что вспомнил не только счастливые моменты, которые они провели вместе, но и всю боль, обрушенную на омегу им же. Юнги ее не заслуживал. Он не заслуживал любить проклятого монстра, который не в силах сдерживать свою тьму, окунал в нее и его. Даже размышляя об этом, Чонгук знает, что Юнги с ним бы не согласился, как знает и то, что ему не искупить вину перед ним и собственной смертью. Ненависть к себе сжирает Чонгука с момента, как он взял на руки сына, и пусть он виду не подавал, но надеется, что омега, который научил его быть человеком, подарил ему одновременно и счастье, и проклятие, ведь жить без себя он его так и не научил, его никогда не простит. Так и должно быть, ведь и любимый не заслуживает прощения за боль, а Чонгук ее дозу превысил в каждой из жизней. Его сильный, красивый, способный зарастить на нем все раны одной только улыбкой мальчик заслуживает только света, а тьма должна быть погребена. Пусть даже вся она целиком и полностью принадлежит только Юнги. Чонгук, казалось бы, готов сделать последний шаг, вернуться в пустоту, из которой родился, но мысль об одиночестве среди сотни людей и абсолютной гармонии рядом только с одним, которого он больше не увидит, — ломает его сильнее, чем забвение. Юнги в его памяти босоногим бегает по пустыне, красная ткань, с которой играет ветер, струится по его телу, Чонгук не моргает, не хочет пропустить ни одно его движение, ни одну улыбку, которая пусть и не подаренная ему, была единственным светом, на который он столько веков и шел. На нее когда-то, как на маяк, и вышел из воды страшный монстр, только чтобы лечь под ноги Мин Юнги. Жаль умереть под его ногами у него не получится, но Юнги должен знать, что пусть разверзнется земля, обнажая ад и выпуская всех тварей наружу, пусть погибнут все планеты, оставляя за собой лишь пыль, навеки остынет солнце, обрекая людские сердца на вечный холод, а с небес рухнут все звезды, пеплом оседая на людские ладони, Чон Чонгук будет любить Мин Юнги. Своей неправильной, животной, больной, чаще разрушающей, чем исцеляющей любовью. Чонгук делает глубокий вдох и, почувствовав рядом присутствие Смерти, поднимается на ноги.

— Напрасно ты последовала за мной, — с грустью говорит первородный матери. — Ты заберешь меня, но видеть мою смерть я тебе не желал.

— Я дала тебе слово и я его сдержу, — тихо отвечает Сантина и делает к нему еще один шаг. — Это моя самая большая жертва за все время моего существования, и ты меня вынудил пойти на нее. Но ты не заставишь меня уйти, сынок, потому что ты не будешь умирать в одиночестве. Я буду рядом с тобой.

Она несмело тянется и осторожно переплетает пальцы с его.

— Когда злость отпустила, я начал тебя понимать, — тихо говорит ей Чонгук. — Но став отцом, я понял полностью. Если я выбираю умереть ради Руби, как я могу судить Смерть, выбравшую из раза в раз убивать своего ребенка, проходить через эти пытки, чтобы иметь шанс на новую счастливую жизнь для него? Я не осуждаю тебя, мама. Я хочу, чтобы ты знала, что я тебя прощаю.

— Тогда ты поймешь и то, что ты меня вынудил. Я согласилась бы оставаться ненавидимой тобой без возможности к тебе прикоснуться, услышать из твоих уст «мама», но лишь бы знать, что ты жив, сынок, — шевелит бледными губами Смерть, и даже волны замирают в движении из-за печали в ее голосе.

— Я знаю это, но в бой не вмешивайся, иначе он тебя уничтожит, — легонько сжимает ее руку Чонгук.

— Это не бой, а конец того, ради кого я все последние века и была, поэтому ты не можешь просить меня об этом, — мягко улыбается ему Сантина. — Люди — слабы, но их матери делают все ради своих детей, закрывают их своей грудью, голодают, отдавая последний кусок хлеба им. Я не человек, но я многому у них научилась, а быть матерью меня научил ты. Никто не должен умирать в одиночестве, сынок, и я буду с тобой до нашего конца.

Чонгук на это ничего не говорит, пару секунд просто смотрит в ее черные глаза, а Смерть читает в его взгляде всю благодарность, на которую способно созданное ею и призванное быть злом существо. Он тянет ее за руку на себя, сперва осторожно, несмело обнимает, а почувствовав ее ладони на своей спине, крепче сжимает. Море у ног замирает, ветер стихает, не решаясь коснуться их, и даже собирающиеся на небе тучи расходятся, открывают солнцу вид на обнимающего Смерть Левиафана.

— Уходи, мне надо вызвать его на бой, — нехотя отрывает ее от своей груди Чонгук, и Смерть покорно отступает.

Здесь, на берегу бывшего Карфагена, через мгновение столкнутся силы старше самого мира, и даже Смерти лучше не быть в гуще этой битвы. Земля, на которой уже гремели войны и рушились империи, сегодня станет свидетелем чего-то куда более древнего, чем жажда власти. Это война будет за любовь. Любовь злопамятную и всепрощающую, безжалостную и милосердную, ранящую сердце и исцеляющую. Она сжигала Левиафана дотла, она же стала единственным, чего ему всю его жизнь не хватало. Любовь подарила Смерти смысл бороться и защищать. Любовь провела четырех существ через разные века и судьбы, щедро раздала им боль, так же щедро подарила им счастье. Сегодня будет последний бой за нее, и никто, кроме тех, кто будет в гуще, о нем даже не узнает. Священная земля древнего Карфагена под невидимым куполом, а разрушения, если человечество все же выживет, они спишут на очередные природные катаклизмы.

Чонгук отворачивается от матери, возвращается к воде и, прикрыв веки, отдает ей приказ. Движение волн сразу меняется, поверхность моря начинает дрожать, будто на глубине что-то просыпается. Волны тянутся к нему, а солнце, которое еще пару минут назад ярко светило, резко тускнеет.

— Я знаю, что ты здесь, — окидывает взглядом пустошь позади Левиафан. — Покажи свое лицо, решим этот вопрос раз и навсегда. Меня не будет, если мы столкнемся в бою, но не будет и тебя. Покажись! — рычит, и волны, поднявшись черной стеной, так и замирают позади мужчины.

Несколько секунд ничего не происходит, но потом пространство рядом с альфой начинает меняться: воздух будто становится плотнее и тяжелее, горизонт дрожит, а земля под ногами Чонгука бугрится.

— Мы с тобой будем вечно, Левиафан, — через мгновенье доносится до альфы голос, а потом из воздуха рядом с ним материализуется тень.

У нее человеческая фигура, и на первый взгляд кажется, что это просто мужчина, стоящий в нескольких шагах от него. Но стоит задержать взгляд подольше и становится ясно, что в его облике есть что-то неправильное. Кожа светлая, полупрозрачная, слишком симметричное лицо и отливающие серебром светлые глаза. Нынешняя форма Абсолюта кажется безобидной, даже хрупкой, но Чонгук прекрасно знает, насколько обманчив его образ. Абсолют смотрит прямо на него, и в его взгляде нет злобы или ненависти, а только спокойная уверенность в том, что это он закон для всего существующего, и значит, он уже знает имя победителя.

— Не трогай мою семью, и я не буду мстить за Карфаген, — решает не терять время на прелюдии Чонгук. Он заранее знает, каким будет ответ Абсолюта, но все равно выдвигает свое предложение, потому что даже чудовищу страшно умирать, и пугает его не сама смерть, а разлука с любимым.

— Ты создан мстительным, это твоя природа и закон, приведший тебя в мир, — голос Абсолюта звучит тихо, но воздух вокруг будто слегка вибрирует. — Ты полезешь в бой, не забудешь Карфаген, раз уже вспомнил, поэтому я сотру твое милосердие и способность чувствовать, убив его, и ты вернешься ко мне. Это отклонение, дефект, вызывающий уничтожение носителя, который вы с ним создали и называете любовью, я тоже ликвидирую, потому что я бы такую ошибку во Вселенной не допустил. Мы с тобой константа, а не то, что ты называешь любовью. Ты по-прежнему будешь только моим и властелином этого мира.

— Я не хочу весь мир, я хочу его, — четко выговаривает Чонгук.

— Нет, ты всегда хочешь мир, так было, есть и будет, — голос Абсолюта слегка меняется, и Чонгук ловит в нем сомнение, не присущее великому. — Я все узнал про твои тайные жизни, ты жадное до власти, мирских благ существо. Это единственная твоя слабость, схожая с людской. Это, а не человек, из-за которого ты смеешь противиться мне, и погибнешь.

— Я погибну, зная, что ты им не навредишь, мой ребенок пойдет по этой земле, а мой омега воспитает достойного сына, — скалится Чонгук. — Это и есть любовь, и она сильнее жажды власти, но ты с ней не знаком и не поймешь. Ты считаешь себя слишком совершенным для слабостей, но она сила, и она привела меня сюда умереть за нее.

— Как только его сердце перестанет биться — ты его забудешь, Левиафан. Я сделаю тебе щедрый подарок, ведь ты часть меня и мы с тобой способны существовать только вместе. В этот раз ошибки не будет, даю тебе слово, ты забудешь его сразу же, а я снова стану единственным, перед кем ты будешь стоять на коленях. Это будет исходом битвы, которую я проигрывать не собираюсь. Я скорее уничтожу тебя, — отдает гулом в голове голос растворившегося в воздухе Абсолюта.

— Я уничтожу нас, — Чонгук делает шаг вперед, и волны за его спиной поднимаются еще выше и начинают хаотично разбиваться о берег, будто бы вода собирает силу, которую ей предстоит отдать своему господину. Плечи альфы расширяются, он сам весь вытягивается, и его кожа начинает с треском расходиться, выпускает наружу силу, сдерживаемую им для этого момента. Темные линии пробегают по его груди и шее, из-под них поднимается древнее и страшное существо, когда-то призванное уничтожить человечество, но выбравшее уничтожить Порядок. Кости в Чонгуке меняют форму, на пальцах вытягиваются черные, изогнутые когти, и позвоночник трескается. Он сгибается на мгновенье, и из его спины наружу рвутся черные крылья. Эти крылья всегда были ободранными, израненными, изломанными временем и битвами, и долгие века они выглядели, как остатки погибшего Левиафана, но он вспомнил все, простил своего брата, и сейчас они расправляются. С каждой секундой их размах становится шире, мощнее, мембраны между костями натягиваются, темнеют, становятся плотными, и когда они раскрываются полностью, они закрывают солнце, отбрасывая на берег огромную, дрожащую тень. Рога растут из его черепа, пробивая кость и кожу, поднимаются вверх, придавая его голове форму существа, которое никогда не должно было ходить по земле среди людей. Черты Чонгука полностью исчезают, растворяясь под истинной формой Левиафана, и когда он открывает свои абсолютно белые глаза, в них нет уже ничего человеческого. Эти глаза выглядят как пустота, окно в древнюю бездну, где нет страха, сомнений или жалости. Левиафан стоит на берегу бывшего Карфагена во весь свой рост, огромный, страшный настолько, что сама мысль о его существовании когда-то заставляла мир содрогаться. Это существо было создано не для жизни, а для конца, и сегодня оно выполнит свою миссию. Пусть и не в том виде, который задумал его создатель.

— Выходи! — заставляет землю содрогаться своим ревом Левиафан. — Выйди, потому что бой объявлен, а значит, ты не можешь сбежать от правила. Ты и есть правило!

Тишина длится недолго, земля под когтями чудовища начинает заметно вибрировать, а ветер, который до этого нес с моря запах соли, теперь несет запах с могил.

Левиафан поднимает голову и видит, как расползаются тени на склонах древнего Карфагена. Они появляются из остатков разрушенных каменных террас, темнеющих провалов между руинами, из сухой травы и узких троп, по которым давно уже не ходят люди. Их все больше, и чем дальше уходит его взгляд, тем гуще становится эта тьма.

— Первой, значит, я сотру твою армию, трус, — раскрывает пасть Левиафан.

Нечисть поднимается прямо из земли, будто бы рождается из ее недр. Тела воинов Абсолюта перекошенные, вытянутые, двигаются на длинных, неестественных конечностях, смутно напоминают человеческие формы. Их глаза светятся тусклым, мертвым светом, и этот свет вспыхивает сотнями точек по всему берегу, но Левиафана это только раззадоривает, потому что никто из тех, на кого он обрушивается, не выживает. Таков закон его жизни.

Море за спиной Левиафана воет, готовится броситься на тех, кто идет к его хозяину, а само чудовище расправляет крылья шире. Белые глаза существа вспыхивают холодным светом, не выдержав который начинает корчится на земле первая линия нечисти.

Сквозь гул боя и шум ветра он слышит голос Сантины и краем глаза ловит фигуру метнувшейся к женщине Элиссы. Сантина не может убивать, и пусть она готова снова подписать себе смертный приговор, Чонгук этого не допустит. Левиафан делает матери щедрое подношение, взмахивает когтями, и тело вампирши разваливается на части под ногами Смерти. Армия Абсолюта продолжает двигаться, наполняет собой все пространство, Левиафан сметает их одним ревом, но «земля» порождает новых тварей.

— Один ты со всеми не справишься, ты до него не доберешься! — кричит ему Сантина, в глазах которой нескрываемая тревога, и отшатывается из-за очередной дрожи земли. Левиафан опускает глаза на трещины под ногами, и уже через мгновенье из них вылетает и возносится ввысь коршун.

— Я не один, — наблюдает за полетом птицы чудовище.

— Маммон, — выдыхает Сантина, узнав друга ее сына, который шел рядом с ним через века и жизни, меняя лица и формы, и в этот раз не остался в стороне.

Перья на крыльях коршуна длинные и узкие, острые, как лезвия, а его глаза горят хищным огнем. Птица опускается вертикально, и ее крылья разрезают воздух с выворачивающим нутро звуком, будто кто-то проводит острым металлом по стеклу. Тело коршуна стремительно несется вниз, воздух вокруг него начинает свистеть, и в последний момент его крылья раскрываются и превращаются в оружие. Острые края перьев, похожие на длинные темные клинки, выкованные в самом Аду, проходят сквозь передние ряды армии Абсолюта. Тени, из которых состоят вражеские существа, рассекаются, словно дым, разрубленный сталью. Черные фигуры рвутся на части, распадаются на клочья тьмы и растворяются в воздухе. Маммон пролетает над ними, и передняя линия нечисти просто исчезает, будто огромная коса прошла по полю теней. Коршун снова поднимается вверх, резко взмахивая крыльями, и каждое их движение оставляет за собой рваные полосы теней там, где секунду назад стояли фигуры армии Абсолюта. Маммон широко раскрывает крылья, готовится снова упасть на врага, но его сносит резко материализовавшийся в воздухе другой коршун, который больше раза в три. Птицы сходятся в смертельном бою, армия Абсолюта продолжает надвигаться, и берег древнего Карфагена постепенно исчезает под черным движущимся морем тел. Но взгляд Левиафана безразлично скользит по ним, ему не нужны тысячи теней, которых бросили ему под ноги как препятствие. Ему нужен Абсолют. То, что враг спрятался, доказывает, что он выигрывает время, ведь каждая лишняя секунда может означать, что он отправил своих туда, где остался тот, ради кого Чонгук готов разрушить этот мир. Сегодня Абсолют впервые оказался тем, кого вызвали на бой, и сделал это тот, кому дали силу равную его, ведь только такое существо могло бы выполнить предназначение, ради которого его и создали. В этой битве не будет выигравших, таков закон между двумя врагами, а значит, Абсолют может избежать гибели, только повторив сценарий Карфагена. Чонгук это знает, чувствует копья, бесперебойно вонзающиеся в его плоть, но, не задерживаясь, двигается в самый центр чужой армии, чтобы умереть и забрать с собой древнейшую силу, в отличие от него отказавшуюся эволюционировать.

Огромные черные крылья снова раскрываются над берегом, заслоняя солнце, Левиафан сносит весь центр, но теперь вместо теней на месте сгинувших появляются существа куда сильнее. Их тела покрыты непробиваемой чешуей и каждый из них вооружен древними клинками, которые не могут убить Левиафана, но боль причиняют. Впервые за время боя он даже отшатывается, не в силах выстоять против разом раздирающих его плоть существ. Он раскрывает пасть, готовясь поглотить очередной десяток вражеской армии, как замечает резко опустившуюся на холмы тьму, под которой желтеет и сразу покрывается тонкой коркой льда трава. К нему, разрывая своим клинком тени, двигается порождение Ада и Тьмы, демон, нагоняющий страх на все живое и его названный брат, — Раптор. Одновременно с ним, весь правый фланг стремительно скашивает тот, кто когда-то был Богом и стал Чонгуку вторым братом, а упавший на плечо Дьявола Маммон, у которого одно крыло уродливо свисает с обнаженных костей, слушает новый приказ. Помимо них Чонгук четко различает копну огненных волос носящегося между тенями с мечом Чимина, чей острый клинок заставляет их рассеиваться, и прикрывающего его спину Джулиана. Чонгук не испытывает радости или облегчения из-за помощи, напротив, он разворачивается к матери с перекошенным от ярости лицом и рычит:

— Останови их! Они погибнут!

— Они знают, что погибнут, но все равно пришли. Они всегда приходят.

В подтверждении ее слов, Раптор внезапно сгибается, падает на колени и, несмотря на отчаянные попытки подняться, у него это не получается. То же самое происходит с Кираном и Аресом, они словно бьются о невидимую стену, разбивают о нее свои когти, ломают крылья, но пробить не могут. Левиафан, который понял, что Абсолют запечатал силу все еще подчиняющихся ему существ, срывается в сторону Раптора, который бьется о стену в агонии, но только калечит себя.

— Нет! — внезапно замирает на месте Левиафан, забыв о том, куда направлялся, и смотрит на прорывающегося с мачете в руке к нему Юнги. — Не позволю! — пугает своим ревом даже ветер, который меняет направление, и взмахом когтей сносит солдат вражеской армии, наступающих на омегу.

— Защити его! — кричит Левиафан своей создательнице, но печать Абсолюта не обошла и Сантину, которая пусть и рвется к омеге, но не может двинуться. Ее ноги словно приросли к рыхлой почве, и пусть Смерть зовет на помощь мертвых, земля ее не отпускает. Левиафан не раздумывает, бросается к машущему мачете Юнги и, закрыв его собой, поворачивается к морю. Из горла чудовища вырывается древний зов, от которого воздух над берегом начинает искриться, а камни под ногами трескаются. Море отзывается сразу же, поверхность воды начинает дрожать, волны становятся выше, тяжелее и отступают от берега, будто огромный зверь делает вдох. Вода сразу же возвращается, черная масса Средиземного моря вздымается над берегом древнего Карфагена, закрывая горизонт, и за секунду до того, как она обрушивается на сушу с глухим, оглушительным ударом, Левиафан поднимает омегу на руки. В их первую жизнь Чонгук думал, что защитит Юнги, оставив за стенами, которые сам выстроил, и ошибся. Сегодня он будет защищать его своими руками, которые разожмет, только испустив последний вздох. Соленая вода взрывается на сотни брызгов между руинами и телами нечисти, и там, где мгновенье назад стояла армия Абсолюта, поднимается бурлящий хаос. Юнги жмется к титановой броне своего ручного зверя, наблюдает за тем, как вода проходит сквозь тени, разрывает их формы, смывает с земли и уносит за собой. Армия нечисти сбивается, ее ряды ломаются, и весь берег превращается в бурлящее поле воды и тьмы. Нужно срочно найти врага и уничтожить его до того, как он заберет у Левиафана нечто большее, чем его жизнь. Море ему в этом помогает, шепчет, в какую сторону смотреть. Каждый поток воды проходит сквозь тени и руины, будто бы эта огромная живая сила пытается вымыть всех остальных, оставить того, кто нужен ее господину, и находит. Левиафан видит, что вдали в глубине бурлящего берега есть место, куда вода словно не смеет подойти. Он ставит омегу на землю, с трудом отрывает себя от него, и хотя Юнги снова рвется к нему, пытается обнять, просит не уходить, отступает.

— Чонгук, умоляю, — слезы без остановки катятся вниз по щекам парня, но Левиафан отворачивается. Нельзя слушать, смотреть, поддаваться, потому что видят небеса — соблазн слишком велик, и Чонгук может уступить. Он может позволить себе слабость, забыть о том, что на кону, и обменять будущее своей семьи на еще одно мгновенье с тем, к кому рвется вся его сущность. Он смотрит на мать, мысленно делится с ней планом, и она кивает ему в ответ. Левиафану нужно дорваться до Абсолюта, сомкнуть на нем свои клыки и сделать это все со скоростью света, чтобы Смерть, воспользовавшись слабостью своего господина, скинула с себя путы и успела прикрыть Юнги.

— Хватит прятаться, — обращается к пустоте у холма чудовище, так и держит Юнги за спиной, слушает его задушенное рыданиями «пожалуйста». — Выходи! У тебя нет возможности отказаться от боя!

Море продолжает бушевать, Левиафан бросается вперед, кажется, ловит пустоту, но постепенно из нее начинает вырисовываться фигура Абсолюта, которого морское чудовище намертво удерживает своими когтями. Левиафан снова ищет глазами Юнги и, убедившись, что Сантина, вернула свои силы и утащила его на утес, возвращает внимание давшему отпор и вырвавшемуся из его лап Абсолюту. Они так и стоят друг напротив друга, и весь мир вокруг резко притихает. Наступившую тишину прерывают только крики Юнги, который не в силах вырваться из объятий удерживающей его Смерти, сегодня выступающей как спасение, повторяет имя мужа и просит его остановиться.

Левиафан к нему больше не оборачивается, отказывается от боли и сомнения, которые обязательно получит, стоит бросить взгляд на любимого. Даже в своей чудовищной сущности его сердце отзывается только на его человека, а значит, слабость он себе не может позволить. Это не война миров, добра и зла или тьмы со светом. Это война за любовь, и Левиафан должен ее победить, потому что в оставшемся после него мире у его ребенка и любимого будет шанс на жизнь.

Абсолют понимает, что Левиафан не блефует, снова приказывает своим во что бы то ни стало дорваться до омеги, но Сантина, которая не сумела спасти сына, поставила на кон все, чтобы спасти его любовь. Отказывающаяся подчиняться и принявшая свой конец Смерть вопит из-за терзающих ее плоть и кости нечисти, но омегу из своих объятий не отпускает. Она просит о помощи Харона, выстраивает из забранных ею же душ стену между собой и врагами и продолжает удерживать своими когтями рвущегося к любимому Юнги.

— Ты не посмеешь! — заставляет вибрировать своим голосом всю поверхность земли Абсолют, который, удерживаемый монстром, не может уже ни растворится, ни остановить Смерть, ведь все его силы направлены только на сопротивление. — Ты знаешь закон, если ты поглотишь меня, ты исчезнешь вместе со мной. Ты создан, чтобы закончить все, — переходит на пронзительный, заставляющий хвататься за головы всех вокруг крик. — Но ты не создан, чтобы уничтожить себя. Ты не знаешь, что такое самопожертвование!

Абсолют поднимает руку, вода, которая только что слушалась Левиафана, теперь пытается снести с ног своего господина. Камни, поднявшись с земли, вздымаются ввысь, чтобы обрушиться на него, но Левиафан делает еще один шаг к нему, на прощание оборачивается к Юнги и в этот раз видит в его глазах не просьбу остановиться. Юнги шепчет, и Левиафан читает по его губам:

— Я люблю тебя.

— Всегда только тебя, — мысленно повторяет Чонгук, запоминает лицо любимого, с памятью о котором он и уснет вечным сном.

Сколько между ними было этих «я люблю тебя», и пусть в каждой из их жизней эти слова произносились ими впервые, они неизменно несли в себе то самое великое, недоступное всем поголовно чувство, которое жило до и после последней капли крови, последнего вздоха, того самого «после тебя только пустота». Их «я люблю тебя» всегда было выбором, приговором, добровольной сдачей себя, но редко было про «долго и счастливо». Оно приходило со слезами, с дрожью в голосе, иногда с жизнью утекающей из смертельных ран, и запоминалось вторым до конца. Они говорили эти слова живой половинке сердца, шептали их у той самой могилы, в которую помимо любимого положили и свою душу, повторяли их тому, кого уже нельзя было коснуться, но от кого невозможно было отказаться. Даже когда между ними оставался толстый слой земли, холод и тишина, их «я люблю тебя» не умолкало, потому что никогда не нуждалось в ответе или в надежде. Сегодня их «я люблю тебя» снова стало «я умру за тебя», и хотя они оба к этому не готовы, любви Чонгука и Юнги почти никогда не оставляли шанса на то самое «вместе навсегда».

Левиафан на мгновение прикладывает когти к левой стороне груди, Юнги легонько кивает, заверяет этим, что все знает, и пусть его лицо орошают безмолвные слезы, его «я люблю тебя» не останавливает, а придает сил. В белой пустоте в глазах чудовища вспыхивает огонь, и он, запретив себе тоску по тому, кого больше не увидит, уже в следующую секунду бросается на Абсолюта и вместе с бурлящими вокруг него волнами утаскивает его в море. Финал битвы будет на его территории, в его доме, с его реальном обликом, иначе Чонгуку не победить. Абсолют снова безуспешно пытается раствориться в воздухе, но Левиафан уже выполнил часть пророчества, и закон, который существовал между ними с самого начала мироздания, теперь замкнулся окончательно. Порядок не может скрыться от Хаоса, когда тот объявил бой, и именно поэтому Абсолют впервые ощущает собственное бессилие.

Волны прячут под собой чудовище и его добычу, на мгновенье поверхность воды даже разглаживается, но уже в следующую секунду взрывается и ее брызги достигают облаков. Юнги, не дыша, смотрит на бурлящее перед ним море, черный чешуйчатый хвост, разбивающий волны, огромную голову и пасть, меж которой зажато все еще сопротивляющееся второе чудовище. Левиафан в последний раз возвышается над миром, и все живое вокруг, не выдержав его величия, склоняется перед ним в страхе. Неуязвимое, могущественное морское чудовище, символизирующее первобытный хаос и олицетворяющее неукротимое зло, пошло против своей природы, выбрало свою сторону и погибнет, служа Любви. Последнее, что слышит Левиафан, прежде чем сомкнуть свои клыки и раздавить врага — это отчаянный крик Юнги, и все равно доводит дело до конца. Тело монстра из глубин вспыхивает серебряным светом, вспышка накрывает всех, заставив на миг ослепнуть, и приносит следом тишину, в которой в этом мире уже нет того, кого любит Юнги.

Тэхен только задремал, прислонившись лбом к деревянной перекладине кроватки, как его из сна вырывает пронзительный и отчаянный вопль малыша. Тэхен открывает глаза и, подскочив на ноги, смотрит на Руби, которому не хватает воздуха из-за собственного крика. Руби тянет руки, но не к омеге, а в пустоту перед ним, кричит еще сильнее, словно захлебывается чувствами, которые не понимает и не может выдержать.

— Тихо, малыш, все хорошо, — сразу тянется к нему Тэхен, подхватывает на руки, прижимает к себе, пытаясь успокоить, но Руби не умолкает.

Он цепляется за него своими маленькими пальцами, впивается в ткань его рубашки и продолжает рыдать так надрывно, что и у Тэхена из глаз слезы скатываются. Руби всхлипывает, его маленькое тело все еще дрожит, и пусть омега не понимает причины его плача, Руби уже знает, что его отца не стало.

Левиафан медленно идет на дно, которое никогда не будет обнаружено людьми, а толща воды над ним все уплотняется и становится темнее. Боли нет. Нет ничего, кроме невесомости и горящего под веками заката того самого дня, когда он встретил свою любовь. Вода с нежностью обволакивает его тело, шепчет: «добро пожаловать домой», а Левиафан видит свой настоящий дом — омегу, тело которого покрыто лоскутами грязной, местами разодранной туники. Из-под нее виднеются его худые плечи и ключицы, на впалых щеках следы царапин, а на руках темные пятна засохшей грязи. Легкий ветерок играет с его длинными черными волосами, ниспадающими неровными прядями на лицо и плечи. Они спутаны, как будто бы никогда не знали гребня, а его лицо, несмотря на грязь, необыкновенно красиво. Его глаза, в которых все остальные видят безумие, смотрят на воду, под которой скрывается чудовище, с любопытством и, кажется, сочувствием. Он так и замер на берегу, как завороженный наблюдает за поднимающимся над водой монстром, не слушает людей, кричащих, что ему надо бежать. Левиафан тоже смотрит на него, сперва с непониманием, потом интересом, а после даже тянется, но омега вздрагивает, и чудовище выдирает зубами очередное копье из себя.

— Ему же больно...

Слова омеги тонут в лязге оружия и криках солдат, которые продолжают сражаться с тем, что не должно было покидать глубины. Но его услышали, потому что чудовище, из которого торчит уже десяток, кажется, не навредивших ему копей, оборачивается к нему, снова пронзает омегу пристальным взглядом. Это длится мгновенье, потому что следом огромная фигура растворяется в бурлящих волнах, и вскоре все стихает.

Юнги с трудом нормализует дыхание, опускается на корточки, не сводя глаз с места, где вода уже поглотила следы чудовища. Он, вопреки страху, ведь на глубине таится древнее зло, которое он увидел воочию, тянет руку к морю и касается пальцами холодной воды. Никто его не хватает, не утаскивает вниз, и Юнги смелеет. Теперь он погружает в воду ступню, словно хочет почувствовать, что там, и шепчет:

— Ты испугался, — он погружает в воду обе ноги, зачерпывает ее ладонями и раскрывает пальцы, наблюдая, как она утекает.

— Они не ведают, что творят, сразу же нападают. Я-то знаю. Они меня обижают не потому, что я несу им зло, а потому, что я другой. Они не виноваты, их пугает все, чего они не понимают. Не злись на них.

До Юнги доходит протяжный звук волны, разбивающейся о камни, и ему кажется, будто море шепчет ему что-то на своем языке.

— Тебе стало больно, поэтому ты ушел? — смывает грязь с локтей парень и продолжает любоваться перекатывающимися волнами.

— Я ушел, потому что не хотел навредить тебе, — доносит до него налетевший ветер, и Юнги уже не сомневается, что море ответило ему.

Левиафан, который в каждой волне, осторожно ласкает его ступни, боится навредить и слушает голос, на который впоследствии будет идти всю оставшуюся ему жизнь.

— Я хочу быть твоим, Юнги, — шепчет ему Левиафан, которого утягивает на ставшее его могилой дно темнота. — Я всегда буду только твоим, — прикрывает тяжелые веки ошибочно считающееся бессердечным существо, которое должно было стать концом всему, но пожертвовало собой. Любовь стоит того, чтобы жить, она стоит и того, чтобы умереть за нее. На дне этого моря отныне будет покоиться главное доказательство этому, а по суше будут и дальше ходить люди, которые будут любить. То, что Абсолют называл отклонением и нарушением баланса, когда-то остановит человечество от самоуничтожения, ведь главное зло вселенной выбрало свое сердце, и его оно от этого остановило.

Сбросивший оковы после гибели своего хозяина Раптор срывается к воде, но тоже кроме пенящегося моря ничего не видит.

— Где он? — кричит свесившийся с самого края утеса Юнги и все разглядывает поверхность. — Где Чонгук? — не моргает омега, боится не заметить любимого. Внезапно его взгляд цепляется за черную макушку, и Юнги, не медля и не слушая крики Сантины, бросается с утеса прямо в пучину. Он летит в бурлящую воду с высоты в несколько метров, не думает о том, что может уже не всплыть. Юнги должен дорваться до Чонгука, отобрать его у воды, которая была с ним куда дольше, чем альфа успел прожить с омегой на этой земле.

— Отдай его мне! — кричит Юнги морю и продолжает плыть в сторону, где он, кажется, видел Чонгука. Он хочет верить, что это не игра его воспалившегося сознания, что он правда заметил макушку альфы и сейчас до него доберется.

— Он мой! — захлебывается из-за накрывающих волн Юнги, но возвращаться к берегу и не собирается. Он раз за разом всплывает на поверхность и снова двигается вперед, а за ним уже плывет нырнувший следом Хосок.

— Отдай его мне, я его дом! — Юнги снова идет на дно, море смыкается над его головой, как тяжелое черное одеяло, воздух и звук исчезают, оставляют его в глухой тишине, в которой он не слышит даже биты собственного сердца. Юнги, в котором инстинкт выживания работает вопреки всему, пытается вынырнуть, пробиться сквозь толщу воды за кислородом, но этот инстинкт умирает сразу же, стоит омеге заметить, как внизу прямо под ним уходит ко дну его любовь.

Тело Чонгука кажется невесомым, скользит вниз без сопротивления, доказывает плачущему по нему сердцу, что в нем нет больше воли и жизни. Волосы альфы, в которые так любил зарываться пальцами Юнги, расходятся вокруг его лица черным облаком и открывают вид на его стеклянные, направленные прямо на любимого глаза. Омеге кажется, что так и есть, что он жив и он правда смотрит на него, узнает, ждет помощи, ведь их связь невозможно прервать, и Юнги ему поможет. Сознание уже вопит о том, что говорит он с пустотой, ведь при жизни Левиафана вода Юнги не топила, а сама поднимала на поверхность, но он цепляться за эту мысль не хочет. Юнги больше не пытается всплыть, напротив, двигается за любимым, вопреки тому, что вода становится все тяжелее, давит на грудную клетку, стягивает ее невидимыми кольцами и вытесняет остатки воздуха, который он так отчаянно пытался удержать внутри. Его движения замедляются, становятся неуклюжими, но он все тянется вперед сквозь эту сопротивляющуюся толщу, которой не стать стеной между ними, как не стало ничего из того, что способен породить объявивший их врагами мир. Юнги открывает рот, забыв, что находится под водой, пытается позвать Чонгука, но вместо слов из его губ вырываются лишь цепочки пузырьков, которые сразу же устремляются вверх, пока сам он идет на дно. Вода заполняет рот парня, забивается в легкие, обжигает их, но Юнги не останавливается, потому что страх захлебнуться меньше страха потерять любовь всей его жизни.

— Если ты останешься здесь, я останусь с тобой.

Юнги протягивает руку, и на мгновение ему кажется, что он может дотянуться, что еще чуть-чуть, и его пальцы коснутся чужой кожи, удержат, остановят это погружение, но в тот же самый момент он чувствует чьи-то руки вокруг своей талии и, захлебываясь от немого крика и воды, начинает отдалятся от Чонгука. Юнги бьется, как раненная птица в руках тянущего его к свету и воздуху Хосока, раздирает кожу на его руках, пытается ударить, но альфа, который потерял брата, его любимого не потеряет. Они всплывают над водой, Юнги заходится в кашле, пытается протолкнуть воздух в горящие легкие, а его рука так и остается вытянутой под водой с надеждой, что Чонгук подаст свою.

— Я должен был его вытащить! — бьет кулаками о грудь пытающегося вынести его на берег Хосока Юнги. Альфа не уступает, продолжает плыть к суше и тянет за собой барахтающегося в воде и рвущегося к любимому парня.

— Ты бы утонул! — рычит Хосок, и стоит им ступить на берег как, отпустив его, падает на песок.

— Я бы остался с ним, — опираясь о поглощаемые песком руки, смотрит на воду Юнги. — Он остался один, моя любовь остался там один, — кое-как поднимается на ноги, снова заходит в воду, заставив Хосока подскочить, но дальше не идет. — Верни его мне! — истошно кричит волнам омега. — Он мой! Отдай его, умоляю, он все, что у меня есть, пожалуйста, — задыхается от слез, все с надеждой на безразличную к его боли воду смотрит. Резкий порыв ветра заставляет Юнги отшатнуться, а волны отступают от берега. Когда они возвращаются обратно, то Юнги, как и Хосок, не веря глазам, смотрит на Чонгука, которого волны мягко выносят на берег и, уложив у его ног, снова отступают.

— Спасибо, — шепчет омега воде и, вцепившись в плечи любимого, обнимает его. — Я здесь, я рядом, мое сердце, — склоняется над ним Юнги, убирает с его лица прилипшие волосы. — Все хорошо, Чонгук, — бегает испуганным взглядом по его лицу, смотрит на поникшего Хосока. — Почему он не отвечает? Почему он молчит? — в глазах знающего ответ на свои вопросы омеги просыпается животный ужас.

Теплый ветерок шевелит травинки на изрытой следами боя и пропитанной кровью земле. Меж обугленных провалов и разломов лежат только тела тех, кто шел за своими любимыми до конца. От армии Абсолюта на земле остались лишь черные следы, которые, как и черное поле, оставшееся здесь после первой битвы за любовь, никогда не исчезнет.

Сантина, шурша туникой, из-под которой выглядывают одни только кости, ведь плоть разодрали слуги врага, двигается медленно меж тел, и каждый ее шаг мягко ложится на разрушенную землю, не тревожа ее и не причиняя ей новой боли. В руках Смерти букет ярко-оранжевых бархатцев, выглядящих нелепыми и слишком живыми для этого мертвого поля. Первой Смерть подходит к Джулиану. Он лежит на спине, кончиками пальцев касаясь пальцев лежащего рядом Чимина, словно он до последнего пытался дотянуться, но так и не успел. Глаза Чимина открыты, а его стеклянный взгляд устремлен в синеву неба.

— Пожалуйста, — еле слышно просит Смерть охрипший от рыданий Арес, поднимает на нее полные боли глаза. — Я видел, как его убивали, и я не смог ничего сделать. Пожалуйста.

Намджун сидит молча, держит на коленях голову Чимина, расчесывает пальцами его огненные волосы, и слезы одна за другой разбиваются о его ладонь.

— Я его не заслуживал и я его не уберег, — нагнувшись, замирает губами на щеке омеги Намджун. — Он всегда дарил мне счастье, а я нес ему только боль.

— Я обещала вам взамен за вашу службу счастье, — говорит альфам Сантина и опускается на землю рядом с телами. — Но вы сами его отвоевали, вы нашли свою любовь и пронесли ее через жизни, как и мой сын.

Сантина бережно, словно боится потревожить покой усопших, кладет по цветочку прямо на их сердца, которые больше не бьются. Эти два воина ни секунду не сомневались, пришли на бой, зная, что могут не вернуться, и пали от оружия врага. Они снова погибли за чужую любовь, а Сантина обещала, что это будет их последняя смерть. Ветер шевелит лепестки цветов на их груди, Сантина прикрывает веки, в последний раз просит Харона об услуге. Чимин и Джулиан, учитывая род их деятельности на земле, уже не могут рассчитывать на перерождение, а значит, их души отправляются в Ад. Харон ей отвечает, и уже через минуту женщина видит, как подрагивают веки усопших, и, оставив шепчущих ей в слезах благодарности альф, идет к тому, кого ей не поднять, даже в обмен на жизнь всего человечества.

Чонгук лежит на спине на берегу, рядом с ним, обняв свои колени, сидит Хосок, а Юнги, уткнувшись лбом в грудь любимого, плачет.

Сантина опускается рядом с ними на колени, но не кладет цветы на Чонгука, а оставляет их на впитавшем родную кровь песке. Ее холодные пальцы касаются лица сына, проводят по нему медленно и ласково, и она, нагнувшись, замирает губами на его лбу, как настоящая мать прощается со своим дитя. Даже сама Смерть не всесильна перед тем, что называется любовью, а это именно она, потому что ее дитя, которое больше никогда не откроет глаза, и стал для нее той самой любовью.

— Он здесь, он в моих руках, ран нет, так почему он не дышит? — смотрит на нее обезумевший от горя Юнги. — Он же Левиафан! Он бессмертный!

— Левиафан погиб, — тихо отвечает женщина, которая сломлена горем и ранами и не может даже выпрямиться. — Осталось только его человеческое тело.

— Ты их воскресила? — выпаливает охрипший от рыданий Юнги, который смотрит на по одному поднимающихся друзей.

— Я вернула им их человеческие души.

— И ему верни! — бросается на нее парень, спотыкается о свои ноги, падает, раздирает колени о камни, но до цели дорывается. — Дай ему жизнь!

— Я не могу, Юнги, таково было пророчество, он его выполнил. Но и без этого я бы не смогла, я ему обещала...

— Мне плевать, он не заслуживал смерти! — с силой трясет обмякшую как тряпичная кукла женщину за плечи омега, подошедший Намджун с трудом перехватывает его поперек.

— Верни его! — кричит Юнги, продолжая биться в руках Намджуна, раздирает от не умещающейся в нем боли ногтями свое лицо, но она не выходит, становится только концентрированней, рвет его на части изнутри.

— Я не смог его защитить, я не справился, — не пытается прятать исказившееся от рыданий лицо Хосок. — Я был демоном и первородным, чтобы быть рядом с ним, оберегать его, и я ничего не сделал. Я не могу принять его смерть. Я не могу, — задыхается альфа, который только что понял, каково это быть человеком. Смерть Абсолюта освободила тех, кого он создал и кому сохранил жизнь для службы себе, и Намджун с Раптором, как и их создания, теперь люди.

— Он не хотел возвращаться, а я дала ему слово и не забрала его душу, я не могла, — с горечью говорит Сантина. — Он сказал мне, что если следующая жизнь все же есть, он не хочет больше рождаться. «Поклянись мне, что ничего не сделаешь. Дай свободу Юнги, всем остальным, позволь им жить счастливо, без меня и всего того зла, что я навлек на их головы».

— Как ты мог? — падает на колени рядом с мужем Юнги, вся злость которого теперь обращена только на него. — Как ты мог так поступить со мной, Чонгук! С нашим сыном! Встань! Встань, иначе и я не встану. Я так и останусь в нашей последней ночи, — поднимает к губам его руку парень, снова и снова целует его костяшки. — Ну же, любовь моя, встань, — голос срывается, и он так и покачивается рядом, теперь прижимая его руку к своей груди.

— Ты не понимаешь? — садится на землю все еще не восстановившийся Арес, чье обычно идеальное лицо после пережитой потери сплошь и поперек изрыто глубокими морщинами, и осторожно касается плеча омеги. — Он боялся, что проиграет, и Сантина снова начнет устраивать вам новые встречи для его счастья и проведет тебя и всех остальных через боль. Да, я бы на нее согласился, знаю, ты тоже, поэтому Чонгук и заставил ее дать слово.

— Почему он так поступил, почему, если я готов к сотне новых жизней с ним, даже к тем, где наше счастье будет длиться час, — обнимает мужа Юнги, все пытается его разбудить. — Чонгук, все закончилось, мы можем пойти домой. Пожалуйста, пойдем домой. Как я скажу Руби, что его отца больше нет? Как я приму твою смерть, если ты все, ради чего я хотел жить?

Мертвые не разговаривают, а Юнги продолжает тонуть в боли, масштаб которой, кажется, не выносит даже природа вокруг. Солнце отказывается выходить из-за накрывших его черных туч, с неба срываются первые капли дождя, которые сползают вниз по его лицу, смешиваясь с его слезами. Раптор так и сидит на земле, обхватив себя руками, а Чимин тихо всхлипывает, вжавшись в грудь Джулиана, оплакивает любовь, которая умерла. Он не ошибается, ведь иногда любовь правда умирает. Она блекнет, истончается, растворяется под грузом недосказанностей, лжи, предательств и равнодушия, которые медленно высасывают из нее все живое. Она умирает тихо, оставляет под собой лишь привычку, эхо когда-то сказанных слов. Люди сами убивают свою любовь, отказываются спасать ее, даже когда шанс все еще есть. Но это не про Чонгука и Юнги, потому что их любовь никогда не умирала, но была убитой, и сегодня был последний раз, когда она окончательно пала. Она была убита, потому что слишком сильная и даже опасная для мира, в котором все должно было подчиняться порядку, а не двум сердцам. Даже убитой она стоит выше всех чувств, на которые способно человечество, потому что ее смерть и есть доказательство того, что она не просто чувство, а сила, ради которой можно разрушить самого себя и все равно выбрать ее. Жаль больше у Юнги выбора не осталось, как и надежд на следующую жизнь, где он снова окажется в объятиях этой любви.

***

В огромном дворце пусто, все окна распахнуты настежь, в комнатах хозяйствует ветер, не слышно ни слуг, ни его обитателей, и вокруг стоит абсолютная тишина, как на кладбище. Харон превратился в королевство одинокого короля, того, кто считает себя мертвым, а держится потому, что прибит к земле сыном и обещанием тому, кто ушел. Больше для Юнги не будет солнечных лучей, заставляющих цветы в саду поднимать свои головы, не будет праздников и гуляний, не будет рассветов. Все краски мира забрал у него его сильный и считающийся мировым злом альфа. Альфа, который стал ему сердцем.

Семь часов как обитатели Харона вернулись домой, в том числе и его господин, которого Юнги отказался хоронить в Карфагене. С момента, как Юнги пересек порог дворца, он не отходил от мужа, которого братья уложили перед его же троном на ковры. Раптор тоже не покидает тронный зал, сидит у стены в углу и, в отличие от периодически подходящих к омеге друзей, не настаивает на том, что Чонгука надо похоронить. Раптор не может смириться со смертью своего брата, как и его омега, и ненавидит себя за бессилие. Столько веков они стояли плечом к плечу, и Раптор всегда знал, что в случае любой опасности, не раздумывая, прикроет Чонгука. В последнем бою ему это не удалось, потому что Чонгук выбрал прикрыть всех собой. Вернувшаяся в зал Сантина опускается на колени рядом с сыном и молча перебирает костлявыми пальцами четки.

— Мне очень больно, Чонгук, мне слишком больно, — задушено воет Юнги, продолжая покрывать поцелуями его бледное лицо. — Я полюбил тебя чудовищем, я боялся и все еще боюсь твоего истинного лица, но моя любовь к тебе была сильнее страха. Я полюбил тебя несмотря на все, что ты натворил, простил тебе всю боль. Я каждый день ненавидел себя, но продолжал любить тебя. А ты... — осекается парень, — ты мне сердце разбил. Ты сделал меня самым счастливым человеком в мире и сделал больнее всех, — мажет губами по его губам, альфа все так же не дышит, а Юнги его не отпускает. — Я обменял бы на тебя все миры — и нынешние, и еще не созданные. Так обменяй, вернись ко мне, докажи, что ты выбрал меня!

В ответ губительная тишина, из-за которой гаснет маленький омега, и никто не может облегчить его страдания.

Рассвет картину не меняет, Чонгук лежит на ковре, а с ним в обнимку под куполом пульсирующей, живой боли лежит Юнги. Тэхен, плача, кормит Руби завтраком на кухне, в лицо ребенку «все хорошо» лжет. Руби словно чувствует ложь, выплевывает еду, продолжает истошно вопить и зовет то папу, то отца. Юнги с момента возвращения во дворец Руби на руки не брал. Омега боится смотреть в глаза ребенку, который обязательно прочитает по его лицу страшную правду. Юнги, который сам смерть Чонгука не принял, не готов пока говорить о ней их сыну. Чимин присаживается рядом с Юнги, снова просит отпустить альфу.

— Юнги, пожалуйста, — шепчет Чимин. — Его надо похоронить.

Юнги даже не отвечает, покачивается на полу, гладит волосы мужа.

— Ему нужен покой.

— Он не мертв, он спит. Я его не отдам, — целует в лоб Чонгука Юнги. — Принеси мне расческу, он любит выглядеть хорошо всегда, а сейчас лохматый, — просит парень, и хотя Чимин смущен его просьбой, идет ее молча выполнять.

— Он прав, Юнги, это тело человека, и его надо похоронить, — подползает ближе Намджун. — Ты должен предать его земле.

— Не могу, — еле шевелит губами Юнги, не переставая, трет распухшие за ночь глаза, — если я его отпущу — все закончится. Если я его отпущу, значит, я смирился, принял, но я не отдам его, я не могу. Почему вы не понимаете? — зарывается лицом в грудь мужа и глухо рыдает, заставляя Намджуна уткнуться в свой локоть, и только подрагивающие плечи выдают то, что альфа разделяет с ним его горе.

— Сколько свадеб у нас было, Чонгук? Сколько детей? А теперь ты хочешь, чтобы я похоронил того, с кем прожил столько жизней? Попрощался с тобой? Это невозможно, после таких прощаний живых не остается, — переплетает их пальцы Юнги, а потом, забрав у Чимина расческу, проводит гребнем по смоляным волосам. — Мой красивый альфа, — нагнувшись, целует в веки. — Моя первая и единственная любовь. Я выбирал бы тебя, даже зная, что ты будешь моей смертью. Я хочу, чтобы ты вернулся, чтобы ты открыл свои глаза, обнял меня, пожалуйста. Твой сын плачет, Чонгук, встань! — от собственного бессилия переходит в агрессию Юнги, снова трясет его за плечи и оказывается в руках пытающегося утихомирить его Хосока.

— Мне не хватило, Хосок, нашего счастья с ним было мало, — воет ему в плечо Юнги, не сводит глаз с лица любимого, все надеется, что его веки поднимутся. — Он остался один, моя любовь где-то там, никто о нем не заботится, никто не сочувствует его боли, не лечит раны. Он снова один.

— Он в черной пучине, но он уснул, видя тебя, вашу первую встречу в Карфагене, и ему хорошо, — еле шевелит губами опустошенная смертью сына Смерть.

— Мне плохо! — кричит на нее Юнги, заставив всех остальных вздрогнуть. — Мне очень плохо. Он нужен мне, мы должны быть вместе, — подползает к мужу и снова кладет голову на его грудь. — Мой Чонгук, мой Левиафан, мой Каан, моя любовь. Я буду лежать с тобой здесь, никуда не уйду.

— Надо было убить его, — сжимает челюсть Хосока. — Мне надо было остановить его. Вонзить в его спину меч и прожить в ненависти к себе, но чтобы он был жив. Он должен был жить.

— Хосок...

— Я прав! — перебивает Ареса альфа. — Я потерял его. Мы все потеряли, потому что я не остановил его, как тогда в Карфагене. Как ты могла допустить такое? Ты же мать, и ты сама могла бы убить его! — смотрит на Сантину.

— Это было его предназначение, его судьба, но и он не оставил мне выбора, — перебирает четки Сантина, с тюрбана которой осыпаются на ладони иссохшие лепестки бархатцев.

— И ты выбрала смириться с его смертью, так легко ее приняла, — пропускает через пальцы волосы любимого Юнги и ежится от внезапно пронзившего его холода, который словно идет изнутри.

— Убив его — я бы хоронила тебя и внука! — голос Сантины режет воздух вокруг. — Это мне легко? Вам больно, но и мне тоже! Он моя плоть, мое создание, все, что у меня было и что я любила! Я предавала его земле столько же, сколько и вы, а может, и больше! А сейчас я знаю, что он больше не встанет, что я не увижу моего сына, не услышу его голос. Что я не смогу даже со стороны наблюдать за ним, хотя, видят мертвые, мне этого тоже было достаточно! Это боль? — окидывает пробирающим до костей взглядом окружающих. — То, что я переживаю, это боль, потому что я чувствую пустоту, бессмысленность, нежелание двигаться с этого места? Если это вы называете болью, то да, мне тоже больно! Я не могу даже оплакивать его, потому что я — смерть, я этого не умею, а он безжалостное чудовище, которое не может вызывать сочувствие, таким я его задумала, — осекается женщина. — Мое дитя, мое чудовище, — тянется к сыну Сантина, и все видят, как сильно дрожит ее рука.

— Прости, — еле слышно проговаривает Юнги и накрывает ее иссохшую ладонь своей рукой. — Моя боль меня озлобила, я тону в собственной и не вижу чужую.

— Ты всегда так реагировал на его смерть, вы оба так делали, превращались в чистое зло, — разбито улыбается Смерть, вспомнив жизни, где им тоже не удалось, а потом поворачивается к двери, сквозь которую снова доносится плач Руби.

— Никто к нему не прикоснется. Никто, иначе сразу станете моими врагами! Хосок, обещай мне, что не подпустишь их к нему, — пытается встать на ноги глохнущий от воплей зовущего его сына Юнги.

— Не подпущу. Сходи к ребенку, обещаю, если кто-то захочет забрать Чонгука, сперва они должны будут убить меня, — треснутым голосом отвечает Хосок и двигается ближе к брату.

Юнги снова целует Чонгука и, поднявшись на ноги, чуть не падает. Оказавшийся рядом Джулиан сразу подхватывает парня и помогает ему дойти до дверей. Юнги все время оборачивается, смотрит на Чонгука, словно боится, что его заберут и, убедившись, что Хосок все так же рядом, выходит прочь.

Тэхен, поняв, что Руби есть не будет, перенес его во второй зал и пытается уложить спать на диване. Юнги идет на крики ребенка, проходит в зал, а Руби, заметив папу, сразу умолкает и протягивает к нему руки. Юнги, отчаянно стараясь удержать готовящиеся вновь брызнуть из глаз слезы, обнимает ребенка и прижимает его к груди. Тэхен, получив от Юнги знак, оставляет их наедине и осторожно прикрывает за собой дверь.

— Прости меня, Руби, я не смог выполнить обещание... — омега всхлипывает и, поняв, что говорить с раздирающими горло рыданиями он не способен, тихо плачет. Он так и сидит на диване, прижимая к себе сына, который, притихнув, теперь играет с рубином на его шее. Руби касается ладошками мокрого лица омеги, а Юнги подносит к губам его руку и целует.

— Твой отец умер, Руби, — кусает соленые губы Юнги. — Он умер, а я не могу заставить себя жить, но должен, потому что у меня есть ты, — целует его теперь в щеки. — Я не знаю, как мне жить без него, сынок, и как хорошо, что ты меня не понимаешь.

Руби как и всегда внимательно смотрит на него, широко раскрыв свои бездонные глаза, размазывает ладошками слезы по его лицу, но сам больше не плачет. Юнги замечает тень у окна, а потом к ним медленно идет Сантина и опускается в кресло напротив парня. Руби с любопытством поглядывает на бабушку, а Юнги утирает рукавом слезы.

— Расскажи мне про мою любовь, говори о нем со мной, — просит ее Юнги, удобнее располагает на себе малыша. — Даже если я плачу, рассказывай, я хочу слышать его имя, потому что пока мы о нем говорим, я не думаю о том, что он мертв. Расскажи мне о жизнях, в которых он меня любил.

— Он любил тебя во всех, — смотрит словно сквозь него женщина, и морщины на ее лбу разглаживаются. — В первой после Карфагена жизни он был величайшим воином, и звали его Гуук.

— Гуук, — смакует на языке имя Юнги, чувствует, как в нем помимо трепета поднимается тепло.

— Он так сильно любил тебя, что, потеряв, заставлял себя жить, — продолжает женщина, в надежде, что парень прислушается к ее словам. — Я навещала его все эти десять лет, которые он провел в мучениях, видела их собственными глазами, но он дал тебе слово, а потом, выполнив его, лег у твоих ног. Ваш сын похоронил его в безымянной могиле под твоими ногами.

— Наш сын, — Юнги целует в затылок притихшего и словно тоже слушающего бабушку Руби.

— Да, его звали Гукюн, и он был наследием любви, о которой говорили даже спустя века.

— Хорошо, что я умер первым, я бы его смерть не пережил, — глотает горечь в горле Юнги.

— Ты частично прав, потому что в другой жизни его звали Чонгук, и там Левиафан в нем тоже бушевал. Он погиб, а ты превратился в чудовище, — опускает глаза женщина. — Несмотря на это, проклятие вашего дитя не коснулось. Ты назвал сына именем любимого, а он свою любовь не погубил.

— Поэтому ты сказала, что я ожесточаюсь, — всхлипывает Юнги.

— Ты страшен в своем горе, Юнги, поэтому я боюсь, что ты снова не справишься, разрушишь себя или своего ребенка...

— Но почему я не умер с ним? — перебивает ее парень. — Как я жил без моего Чонгука? Как у меня хватило на это сил, если сейчас я только и делаю, что мечтаю о смерти, — виновато смотрит на играющего с рубином на его шее сына. — Так же, как проживу сейчас, потому что у меня остается частичка его, — сам отвечает на свой вопрос Юнги.

Сантина кивает.

— Расскажи еще, не молчи, — глотает слезы Юнги.

— Вы были врагами в той жизни, воевали друг против друга, но вашей любви война помехой не стала.

— У нас были дети?

— Да, — кивает Сантина. — Вы долго шли друг к другу, а после вас уже ничто не смогло разлучить.

— Значит, мы были счастливы, — треснуто улыбается Юнги.

— Были.

— Еще.

— Ваши родители договорились о браке и между вами было много ненависти.

— Я согласился на брак с незнакомцем? — хмурится Юнги.

— Вы с ним еще и развелись, — тень печали ложится на лицо женщины.

— Не может быть! Я бы никогда не развелся с Чонгуком! — громче, чем хотелось бы, выпаливает Юнги. — Или это он? — осекается. — Как он мог со мной развестись?

— Развод вас не разлучил, так что вы снова были вместе, и у вас были замечательные малыши, — улыбается женщина.

— Мы были счастливы?

— Были, — опускает глаза женщина, и тишина в комнате длится несколько минут.

— Не молчи, умоляю, расскажи еще про моего Чонгука.

— Ты боролся против него, но проиграли вы оба, Юнги, — с трудом заставляет себя говорить о той жизни Сантина.

— Как? — не облегчает ее страдания Юнги.

— Тебя убили, а он не пережил твою смерть. Вас похоронили вместе.

— Это неправильно, он должен был жить, — снова всхлипывает Юнги и ловит в глазах Смерти осуждение, ведь он сам готов лечь рядом с мужем.

— Потом вы жили с ним в одной семье, — Смерть решает уйти от жизни, в которой даже ей было тяжело дышать.

— Он был приемным?

— Нет, ваши родители поженились.

— Мы вместе росли? — удивленно смотрит на нее Юнги. — Я видел маленького Чонгука?

— Да, и его звали Эль Диабло.

Руби словно реагирует на имя отца, поворачивается к бабушке, и та ловит его улыбку.

— Тебя чуть не убили в той жизни, но он сдал все, что отвоевал, и принял наказание, — говорит Смерть. — Вы были безумно счастливы в той жизни. Я очень любила сидеть в вашем саду и наблюдать за вами и вашими чудесными малышами.

— У нас и сейчас чудесный малыш, и счастье мы пережили, — целует ручку Руби Юнги. — Только Чонгука нет.

— Юнги...

— Его нет, — крупные слезы стекают вниз по лицу парня и разбиваются о его руки. — Его нет у меня. После такой любви не выживают, а я выжил. Я обречен жить без того, чтобы прижиматься к нему, слышать его голос.

— Ты сильный и ты сможешь, иначе жертва Чонгука бессмысленная, — говорит ему женщина.

— Твой отец тебя любит, — смотрит на ребенка Юнги. — Любил. Как же сильно он тебя любил, что выбрал расстаться, — подбородок парня дрожит.

Сантина оставляет их наедине, а Юнги этого даже не замечает. Обессиленный после всего пережитого омега так и засыпает с устроившимся на его груди ребенком на диване. Если бы прямо сейчас кто-то вошел в зал, то увидел бы, что глаза Руби светятся фиолетовым, а Юнги улыбается во сне. Там, в сонном царстве, Юнги не знает о смерти Чонгука, не чувствует ошпаривающую его боль от потери. Юнги видит Чонгука в доспехах, сидящим на вороном коне, и удерживающим перед собой в седле маленького омегу — копию Юнги. Он видит Чонгука, кружащего его на руках по огромному залу, в котором горит десяток факелов, и мальчика у трона, с улыбкой наблюдающего за ними. Юнги цепляется за плечи альфы, смеется так звонко и долго, что болят уголки губ. Он снова в его руках, кружится в танце, но теперь декорации другие, а вокруг, кажется, война. Чонгук шепчет ему, что он его сокровище, поднимает над головой, Юнги, боясь упасть, крепче его обнимает. Теперь они танцуют на открытой крыше, ветер треплет волосы омеги, а рука альфы на его талии. Юнги видит музыкантов, слышит звуки танго и слова Чонгука, шепчущего: «у нас с тобой нет конца». Они снова танцуют, прямо на улице, у них под ногами засохшие бархатцы, а за спиной Чонгука серая стена, покрытая граффити. Они танцуют, даже когда Чонгуку одной рукой приходится опираться на трость. Юнги много улыбается, тонет в любви, с которой на него смотрит его мужчина, но картины меняются со скоростью света, и теперь Юнги видит черную воду, замыкающуюся над идущем ко дну любимым, и читает по его губам «я всегда буду только твоим». Он стонет во сне, пытается проснуться, чтобы из одной боли окунуться в другую, и резко распахивает веки. На дворе сумерки, и Юнги, поняв, что Руби в его объятиях нет, сразу же срывается к двери. Он бьется об идущего навстречу Хосока, который собирается обратно в тронный зал, и, узнав, что тот не видел малыша, уже собирается бежать наверх в надежде, что ребенка забрал Тэхен, как слышит кряхтение из тронного зала.

— Он не может ходить, как он туда добрался? — внутренности Юнги леденеют от осознания, что ребенок там, где его отец.

Хосок, который шокирован не менее, чем он, не раздумывая, срывается за ним к дверям. Стоит им распахнуть их, как оба с ужасом смотрят на спящего на груди Чонгука Руби. Ребенок, засунув один кулачок в рот, мирно посапывает на груди отца, а Юнги, чье сердце обливается кровью, не устояв на ногах, оседает на мраморный пол.

— Нет, сынок, нет, он мертв, — захлебывается от слез Юнги, делает попытку встать, но поняв, что не получится, ползком двигается к ним. — Иди ко мне, умоляю, Руби, его сердце не бьется, — омегу трясет, но он, в отличие от шокированного картиной и прибитого к стене Хосока, продолжает ползти к сыну.

Руби, услышав голос папы, поднимает веки, но не слезает с альфы, так и лежит на нем и смотрит на Юнги. Он прижимается щекой к груди отца, как делал это всегда, когда засыпал, цепляется пальцами за ткань его рубашки, словно боится, что его могут унести, разлучить с ним. Этот детский наивный жест маленькой души, которая пока не понимает, что его отец мертв, раздирает внутренности Юнги. В зал вбегают остальные жители дворца, Сантина появляется в углу комнаты, и из-за открывшейся перед глазами картины никто не в состоянии скрыть свои мокрые глаза.

— Как мне ему объяснить? Как объяснить ребенку, что его отца больше нет? — не в силах двигаться дальше, замирает в нескольких шагах от своей семьи Юнги и утыкается лицом в свой локоть. — Мне все же придется предать земле мою любовь, чтобы мой сын больше на нем не спал. Похоронить с ним рядом и мое ненужное мне больше сердце.

Руби на это недовольно морщит свой носик, который скопировал у папы, и удобнее располагается на отце. Арес первым замечает черные хлопья, которые словно материализуются прямо в воздухе и, медленно кружась, ложатся на щеку ребенка. Он вытягивает ладонь, на которую падает пепел с потолка, растирает его меж пальцев и шепчет никем не услышанное «не может быть». Тот, кто нес за собой разрушения, а уходя, оставлял как свою подпись кружащийся в воздухе и закрывающий солнце пепел, накрывал им целые города, мертв. Почему тогда пепла становится все больше, а дышать все тяжелее?

— Что это? — выпаливает Чимин и сразу же вжимается в Намджуна. Юнги поднимает голову, как и все смотрит на то, как светятся вены на горле и руках Чонгука. Словно его, казалось бы, замершее сердце качает по венам вместо крови свет.

— Он вернул себе трон, — шепчет Сантина, колени которой дрожат, и испуганно вжимается в стену позади. — Закройте глаза! — кричит женщина, поняв, что сомнений больше нет, и отворачивается.

Фиолетовый свет — эпицентром которого является Руби, вспыхивает резко, стены тронного зала дрожат, грозясь рухнуть, и в следующую секунду стекло в окнах, треснув, разлетается по сторонам, осыпается внутрь острыми осколками, а внутрь врывается ледяной ветер.

Свет становится сильнее, слепит, но Юнги, вопреки словам Сантины, не отводит взгляд, борется с болью, пронзающей глаза, боится, что если он хоть на секунду закроет их, он потеряет еще и сына. Он продолжает ползти к ребенку, раздирая ладони об осколки, умоляет его двинуться на встречу, обещает защитить.

Но Руби так и лежит безмятежно на отце, уставившись своими фиолетовыми глазами в папу, и Юнги слышит давящий на барабанные перепонки гул, сразу после которого до него доносится звук, который он слушал у врача, когда малыш был еще у него в животе. Сомнений нет, он, как и все присутствующие, отчетливо слышит, как этот гул превращается в биты сердца, но оно не его.

Сантина, которая видела рождение и конец миров, тоже распахивает глаза, смотрит на сына и внука, не верит, что стала свидетельницей того, что выходит за пределы понимания самой Смерти. Свет медленно начинает тускнеть, ветер утихает, и пепел, еще мгновение назад летающий в воздухе, оседает на пол. Как и все присутствующие, которые по одному под недоумевающим взглядом Юнги опускаются на колени.

Ребенок неловко потягивается, соскальзывает вниз, грозясь упасть на ковер, но рука Чонгука ловит его, и альфа, прижимая малыша к себе, присаживается. Он поворачивает голову к Юнги, из глаз которого вытекают и разбиваются о его ладони слезы, и тянет к нему руку. Омега, не медля больше ни секунды, спотыкаясь о ноги, бросается к мужу. Он виснет на его шее, громко и отчаянно плачет, а Чонгук прижимает его к себе, и пусть оба ничего не понимают, ответов не ищут. Юнги в руках своего Чонгука, слышит биты его сердца, а все остальное не важно. Чонгук одной рукой так и удерживает на себе Руби, второй гладит по волосам хаотично целующего его супруга и сам ловит его губы.

— Прости меня, прости, что я заставил тебя плакать, Юнги, — шепчет ему Чонгук. — Я был первым, кто пролил твои слезы, и я снова это сделал.

— Не важно, ты вернулся, а это слезы счастья, — покрывает поцелуями его лицо Юнги, переходит к Руби, снова возвращается к Чонгуку, задыхается теперь уже от счастья, а потом оба, обернувшись, смотрят на друзей и Смерть.

— Что происходит? — усадив Руби на ковер, наконец-то спрашивает Чонгук. — Почему я жив, если я видел свою смерть? Я лежал на дне.

Ему никто не отвечает, все так и продолжают с открытым изумлением смотреть на пытающегося расчесать ковер расческой Руби.

— Мама, кто я? — обращается теперь к Смерти растерянный альфа. — Почему вы на коленях?

— Ты — человек, — поглядывая на ребенка, первой поднимается на ноги Сантина. — А он Бог, и он единственный, кто сделал то, что никому не под силу. Он вернул себе отца, а папе его любимого.

— Мой сын — Бог? — переспрашивает думающий, что ему послышалось, Юнги.

— Зачатый на троне, будет править миром, — выдыхает Арес, отказываясь подниматься с колен.

— Тот, кто занял место Бога — погиб, тот, чье место занял он — потерял всю свою силу, а миру Бог нужен всегда, — несмело подходит ближе Сантина. — Ваш сын тот самый истинный Бог, который вернул свое законное место. Даже на небесах перестали верить в высшие чувства, выбирая алчность и власть, убили саму сущность Творца, но он поднялся над всем благодаря вам.

— Но как? Он просто ребенок, — не понимает Чонгук.

— Бог ведь есть любовь. Она его сущность, основа бытия и источник жизни, а вы ее зачали, — улыбается ему Сантина. — Вы дали любви шанс, вы боролись за нее с начала времен, сумели ее сохранить вопреки всему, ни разу от нее не отказались, не испугались. Более того самое озлобленное существо во всех мирах — Левиафан — пожертвовал собой ради нее, принес ей высшее доказательство, и она заняла свое место на вершине мира.

Чонгук, которому все еще сложно переварить новую информацию, тянет руку, но женщина не подходит, пока не ловит взгляд малыша, направленный на нее. Получив разрешение, Сантина подается вперед, и Чонгук сразу же сжимает ее в своих объятиях. Бросившийся к брату Хосок утыкается лицом в его плечо, а Юнги поцелуями благодарит сына за то, что вернул им семью.

— Боли нет, брат, — треплет по щеке совсем расклеившегося Хосока Чонгук.

— Я человек, она есть, и черт, первородным и демоном быть было легче, — смеется сквозь слезы Хосок, отказываясь уступать свое место Аресу и Намджуну.

— Спасибо, — крепко обнимает братьев Чонгук, — если бы не вы все, мы бы с Юнги не справились.

— Целой жизни не хватит, чтобы отблагодарить вас, — согласен с ним Юнги, который душит в объятиях друзей.

— Он вернул меня, только чтобы спать на мне, — поднимает над головой заливающегося смехом от щекотки сына Чонгук. — Маленький потребитель.

— Он вернул тебя, потому что любит, — улыбается Сантина. — Ты спас ему жизнь, пожертвовав собой, и он это знает.

***

Первичный шок отпустил, и Харон вновь наполнен голосами и смехом своих обитателей. Пока все радуются возвращению Каана Азари, который все еще стоит под душем в их покоях, Юнги пытается переодеть опрокинувшего на себя кашу сына, а Арес шутит, что Богу тоже надо вовремя менять подгузники. Намджун просит его следить за языком, напоминает о его отношениях с предыдущими, но Руби улыбается Дьяволу, и Арес объявляет, что он в почете у нового Бога. Руби, к искреннему удивлению всех присутствующих, так и не дождавшись, пока папа натянет на него еще и штанишки, становится на ноги и, сделав первый шаг, неловко заваливается на бок, но сразу поднимается и идет дальше.

— И как давно он ходит? — не может перестать удивляться Юнги.

— Я не успел тебя предупредить, не до этого было, но он пошел сразу, как вы покинули дворец, — говорит ему Тэхен. — Шел он, правда, сугубо к двери наружу, а я его ругал. Боже, я ругал Бога, — прикрывает ладонями рот омега.

— Он всегда умел ходить, но необходимости не чувствовал, — усмехается Арес. — Видимо, решил, что пора своих родителей-неудачников спасать, вот и ускорился.

Руби, которого теперь словами поддерживают все присутствующие, снова падает, поднимается и, сделав три шага, оказывается в объятиях отца.

— Мое сердце ходит, — целует его в лоб вернувшийся из ванной Чонгук.

— Па-па, — указывает пальчиком на Юнги малыш, а тот снова, не сдержавшись, начинает реветь.

— Да, это твой папа, сынок, — крепче прижимает его к себе Чонгук, пока Тэхен пытается успокоить Юнги, который из-за обилия всех эмоций разом никак не может взять себя в руки.

— Вы получили последний шанс пожить людьми, завести потомство, — говорит устроившимся на ковре вокруг себя альфам и омегам Сантина. — Я не давала вам выбора, сама распоряжалась вашими жизнями, но этому пришел конец. Если когда-то вы захотите, то вы можете обрести вечность. У вас всех есть не просто Дьявол, но еще и единственный первородный Арес, которому, я знаю, будет скучно на земле без всей его шумной семьи и проблематичных братьев. Поэтому, если вы захотите вечной жизни, он вам ее подарит. А пока, если позволите, я хочу сделать вам последний подарок, — прокашливается Смерть. — Истинное счастье — это все забыть. Даже с каплей воспоминания о прошлом, вы счастья не обретете. Абсолют погиб, и теперь я могу сделать так, что вы забудете все, кроме последней жизни.

— Нет! — первым восклицает Хосок и тянет на себя Тэхена. — Я не хочу забывать через что прошел, чтобы обрести это счастье.

— Мы хотим помнить, за что воевали, — согласен с ним смотрящий с нежностью на Чимина Намджун.

У Юнги и Чонгука и спрашивать не надо, потому что какую бы боль они не пережили, она вся без остатка была их. Она их не напугала, напротив, они двигались друг к другу вопреки ей, и терять счастливые воспоминания из-за трагичных не хотят.

— Ладно, признаю, такому щекастому Богу, несущему любовь, и я готов поклоняться, — вздыхает Арес. — Левиафан мертв и в нем больше нет нужды. Люди сами прекрасно справляются с самоуничтожением, а врата Ада, как и всегда, будут открыты для них. Поэтому раз я в отпуске, продолжу прививать нашему Богу отличный вкус.

— Это новый мир и перерождения больше не будет, — отмечает Сантина, смотря на Руби, словно читает его мысли. — Рай отныне — это покой и отдых от всего. Так что те, кто сеял добро и нес любовь, будут получать свой заслуженный рай, а не перерождаться. Таков закон нового Бога, — кивает она на Руби.

Спустя еще час общения и объятий Джулиан бурчит, что подыхает от голода, и Арес сразу начинает распоряжаться об ужине. Все жители Харона собираются за большим столом в главном зале, а Руби, у которого новый стульчик, выбирает сидеть на коленях отца.

— Как же это вкусно, — Хосок отрезает себе еще кусок шоколадного торта, пока остальные попивают вино. — Я не помню свои вкусы, когда был человеком, но черт, один шоколад стоит того! Зачем ждать еду, если можно сразу перейти к десертам?

— Любимый, тебе плохо станет. Нельзя переедать, потому что и желудок у тебя теперь человеческий, — качает головой Тэхен. — Подожди, когда горячее подадут.

— Я больше ничего кроме сладкого есть не буду, зачем забивать желудок невкусным? — не согласен с ним Хосок, откусывающий теперь верхушки капкейков. — Это же пища богов!

— Хорошо, что я остался Дьяволом, быть таким зависимым от сахара мне не льстит, — хмыкает Арес.

— Что хорошего? У всех люди как люди, а у меня Дьявол, — косится на попивающего из бокала кровь любимого Джулиан.

— Радуйся, я зато не устаю в постели, — не остается в долгу Дьявол. — Плюс Хосок будет до утра блевать.

— То, что ты дьявол, не значит, что я твою рогатую голову не оторву, — тянется за очередным капкейком со сливочным кремом Хосок.

— Я уж посильнее буду, — хмыкает Арес. — Ты, кажется, забыл, что ты больше не Вельзевул и секунды против меня не выстоишь.

— Как наемся, выйдем во двор, — заверяет его Хосок.

— И блеванешь на меня? Нет, спасибо, у меня костюм от лучшего итальянского портного...

— Хватит, молю, — закатывает глаза Чимин. — Я и от своих человеческих лет готов отказаться, если так и буду слушать вашу грызню.

— Вы утомляете мою принцессу, — строго говорит альфам Намджун и подносит к губам руку Чимина.

— Оберегает мой покой, будто в нашу первую встречу он не вонзил в меня меч, — усмехается Чимин. — Моя новая сущность мне память не отбила.

— И буду жалеть об этом до конца времен, — понуро говорит Намджун.

— Мой вонзил в меня кинжал, но сам чуть не умер, — смеется Юнги. — Хотя то же самое сделал и я, так что зла не держу.

— Это не смешно, — ворчит Чонгук.

— А я красавчик, я просто хотел своего сожрать, — подмигивает Джулиану Арес.

— И только я из вас всех самый адекватный, — кажется, наконец-то наелся Хосок. — Я сразу понял, что женюсь на Тэхене.

— Не лезь туда, иначе будешь мою правду слушать, — грозит ему пальцем Тэхен.

— Подкаблучник, — кашляет в кулак Арес.

— Будет что детям рассказать, конечно, — вздыхает Чимин и, заметив искрящийся взгляд Намджуна, исправляется: — Пока мы поживем для себя, я, в отличие от тебя, слишком молод, чтобы заводить детей. Но позже я их хочу, радуйся. Твой рост и мое лицо — такой генофонд я губить не планирую, — подмигивает.

— Я согласен, потому что очень хочу с тобой попутешествовать, показать тебе творения людей в лучших галлереях и музеях мира, — говорит Намджун. — Ни одно из них не затмит твою красоту.

— Я не против, хочу посмотреть мир теперь как человек, понять, почему они радуются даже мелочам.

— Везет вам, Хосок за один только ужин троим имена придумал, — вздыхает Тэхен. — Кексик, Брауни, Коко от Шоко.

— Уповаю на твою благосклонность, мой ангел, — с любовью смотрит на него Хосок. — Если заведем больше, то не переживай, я чувствую, что у меня появится много любимых десертов.

— Ты записывай, потому что я хочу большую семью, — улыбается ему Тэхен.

— Бога спать укладывать надо, он зевает, — поглядывает на малыша в объятиях отца Юнги.

— Он сам решит, — защищает Руби Чонгук, который не хочет расставаться с сыном. Последний с ним согласен, потому что, услышав слова папы, сразу обвивает ручками шею отца и что-то хнычет ему в горло.

— Не жалеешь, что ты больше не Левиафан? Тяжело ведь быть просто человеком? — уже серьезно спрашивает мужчину Намджун.

— Грош цена вечности и необъятной силе, если в них нет смысла. Ни о чем не жалею, потому что у меня есть все, о чем я мечтал — мое сердце и моя душа со мной, — не задумываясь отвечает Чонгук. — Только обещайте, что будете чаще навещать, и наши дети обретут такую же глубокую связь, какая у нас с вами. Тем более Руби вас всех уже любит, не лишайте его своего общества. Особенно вы двое, — смотрит на Чимина и Тэхена, перед которыми Руби еще до ужина собрал горку своих игрушек.

— Ты останешься в Лондоне? — спрашивает брата Хосок.

— Да, это мой дом, и здесь я обрел мое сердце.

— Здесь большие парки, приятные люди, да и Руби в Оксфорде будет учиться, — объявляет Юнги. — Да, да, молодой человек, то, что вы Бог, не значит, что вы не будете делать уроки, — смотрит на надувшего щеки сына.

— А мы первым делом хотим в Мексику на карнавал в честь дня мертвых, — говорит Тэхен. — Мы смотрели передачу и загорелись. Потом, скорее всего, тоже вернемся в Лондон.

— Я там, где Джулиан, — цокает языком Арес и с улыбкой наблюдает за спорящим с Хосоком Джулианом. — Не важно, где вы осядете, я буду навещать вас всех. Особенно Руби, для которого вы все слишком примитивные. Ему нужно общение, а потом еще и помощь, ведь пусть он выбрал оставаться на земле, у него есть обязанности, которые он будет выполнять. Вы и ваши дети будете вечными на протяжении жизни всего человечества, и раз вы Харона никогда не встретите, я передам ему привет.

— Лучше передашь ему шоколадки, я соберу ему посылку, — загорается Юнги. — А все наши дети будут со способностями? — несмело спрашивает.

— Мы еще детей заведем? — с надеждой смотрит на него Чонгук.

— Заведем, потому что Чону Рубикону нужны братья и сестры, — кивает Юнги на малыша, который уже перебрался на Чимина и снова с сердечками в глазах смотрит на его волосы. — Мы бы не справились без твоих братьев и их любимых, и я хочу, чтобы у Руби тоже была большая семья. Мы с тобой оба были одинокими, и никто лучше нас не знает, как это тяжело, — продолжает омега.

— Нет, вы теперь оба люди и дети ваши будут ими, значит, скучными, — отвечает на его вопрос Арес.

— Руби, я рад что ты внезапно пошел, и ты Бог, но папу надо слушаться! — строго говорит сползающему с Чимина ребенку Юнги. — Куда тебя несет, хулиган?

Руби, проигнорировав вопрос, доходит до двери и так как не дотягивается до ручки, кряхтя, пытается ее толкнуть.

— Открой ему дверь, он так старается, — просит мужа Юнги.

— Что тебе одному в холле делать, когда все за столом? — выпустив его наружу, идет за любопытным малышом Чонгук. — Руби! Стой!

Чонгук только моргнул, а ребенок со всех ног пустился в бег и уже пропал за дверьми во двор. Альфа вылетает следом, зовет, всматривается в темному, но ребенка и след простыл. Испугавшись, что потерял сына, Чонгук собирается вернуться в дом и позвать остальных на помощь с поисками, как замирает на месте, услышав мяуканье.

— Я знаю это мяуканье, — кутается в жакет вышедший следом за мужем Юнги, и оба с улыбкой смотрят на вынырнувшего из темноты и идущего к ступенькам Руби, за которым семенит лапками черный кот с ободранным хвостом.

— Это же...

— Это он, — подтверждает мысли омеги Чонгук, заметив красный блеск в глазах кота.

— Мой, — вытянув палец, с серьезным видом указывает на кота Руби.

— Твой, — тепло улыбается старому другу Чонгук и, нагнувшись, проводит ладонью по шерсти кота. — Судя по твоим бокам, Маммон, тебе надо к ветеринару.

Оскорбившийся сочувствию кот возмущенно шипит, и Чонгук, убрав руку, извиняется. Юнги опускается на корточки, кот сразу прыгает в его объятия, и пару секунд омега молча обнимает своего старого друга.

— Спасибо, что вернулся, мой защитник, — целует его меж глаз Юнги и опускает на ступеньки. — Пошли внутрь, уже горячее подают, я тебе курочки с горкой наложу, а потом пойдем укладывать малыша. Это был долгий и тяжелый день.

— Это был долгий и тяжелый путь, — тянет омегу на себя Чонгук. — Я готов пройти его заново, если в конце меня будешь ждать ты.

— Я бы ждал тебя вечность, мой воин, — утыкается лбом в его грудь Юнги.

Маммон вместе с еле успевающим за ним Руби проходит во дворец. За ними, боясь, что все еще неуклюже двигающийся ребенок упадет, торопится Юнги. Чонгук тоже собирается последовать за ними, как, услышав звон колокольчиков в саду, передумывает и оборачивается.

— Мама, ты не идешь? — спрашивает он у отделившейся от дерева тени. — Мы ужинать собираемся.

— Иди, я за тобой, надо кое с кем поговорить, — широко улыбается на его приглашение женщина, и обычно спящие вместе с солнцем цветы разом поднимают свои головы в темноте.

Чонгук скрывается во дворце, а Сантина двигается к бассейну, у которого на одном из лежаков устроился Риксби. Мужчина поправляет шляпу и вновь подносит перо к раскрытой книге в черном переплете на его коленях.

— Ну что, будешь возмущаться, братец? — опускается на лежак рядом Сантина.

— Нет, я добился своего, провалил задание, вот теперь наведу порядок в документах, — ворчит мужчина. — Не мешай, иди к своим не подчиняющимся ничему детям, у меня работы много, надо твое самовольство исправлять. Когда-то все мои записи прочитают, и я не хочу, чтобы те тысячи людей подумали, что я несерьезно относился к своей работе. Я даже с бывшим богом ошибся, все думал, что он омегу не выберет. Сколько же всего я не учел.

— Не будь строг к себе, ты старался как мог, но ты ведь сам был на их стороне, говорил, что для любви правила неписаны, — щурится Сантина. — И зная тебя, твои записи исчезнут с тобой, никто их не прочтет.

— Мало ли найдутся какие-нибудь дьяволята, которым я их захочу оставить, и пусть даже прошлое уже не изменить, они должны знать, как все должно было быть, — не согласен с ней Риксби. — Я хочу, чтобы все, кто их прочтет, поняли из моих записей, что во-первых, в каждой из жизней у этих восьмерых была другая судьба, но они пошли ей наперекор и находили друг друга, а ты все, ради чего они боролись, стерла, чтобы их спасти. Они свое будущее вместе в каждой из жизней добивались кровью и потом, но лишала их того самого заслуженного счастливого конца именно ты, пусть и во благо. Те, кто заглянет в мои записи, должны быть уверенными, что если бороться, вкладываться без остатка, то можно обрести свое счастье, а следовательно, я оставлю им записи, которые были до твоего вмешательства. Во-вторых, очень хочу, чтобы они еще знали, что меня для сильнейших не существует. Твои дети это доказали. Я сам это только принял, потому что омега, на которого я ставил, в итоге не разочаровал, — довольно улыбается.

— Все бывает в первый раз, — усмехается поднявшаяся на ноги Сантина. — Закончишь, приходи. За их столом нет места для твоих законов, но для тебя оно всегда есть. Юнги будет рад, — целует его в висок Сантина и идет к лестнице. Рискби возвращается к книге и, перевернув страницу, наблюдает за тем, как стираются выведенные на ней слова. Когда страница оказывается абсолютно чиста, он подносит к ней перо и на ней выводятся красные, написанные на неизвестном человечеству языке новые слова:

После завтрака Юнги, переодевшись, решает направиться в город, где его будут ждать по вопросам библиотеки. Омега, в сопровождении стражи, только выходит за ворота, как его окликает бегущий за ними Тэхен.

— Подожди, я тоже в город, вместе прогуляемся, хочу развеяться и кое-чем поделиться, — говорит омега, и Юнги кивает, радуясь, что друг составит ему компанию.

Стоит Юнги, закончив общаться с городской властью, выйти на базар, где он всегда покупает Гукюну какую-нибудь безделушку, потому что мальчик сразу бежит к папе за гостинцем, как омегу окружают люди. Горожане делятся с ним специально испеченными для него пирогами, игрушками, смастеренными для наследника, а некоторые просят о паре минут внимания, чтобы рассказать о беспокоящих их вопросах. Стража, которую Гуук всегда приставляет к Юнги в числе не меньше десяти человек, с трудом справляется с наплывом людей, учитывая, что омега не разрешает грубость. Набрав корзины гостинцев, омеги в кольце стражи проходят под накрытый навесом прилавок и присаживаются на скамью отдохнуть. Уставший за день Юнги массирует гудящую голову и, слушая музыку, доносящуюся с площади, отдыхает.

— Так чем ты хотел поделиться? Рассказывай, потом пойдем во дворец, его величество любит, когда я его встречаю, — улыбается другу Юнги.

— Только я пока Хосоку не говорил, поэтому и ты молчи в Иблисе, — двигается ближе Тэхен.

— Рассказывай уже, я сгораю от нетерпения! — напрягается Юнги.

— Я беременный, — выпаливает Тэхен и видит, как удивление сменяется на радость на лице друга. — Я был у лекаря, это точно, я ношу ребенка.

— Я же говорил! — подскакивает на ноги счастливый Юнги и сразу же обнимает друга. — Я говорил, что все у тебя будет. Я так счастлив за вас, Тэхен, безумно счастлив.

— Спасибо, я знал, что ты будешь рад за меня, — крепко обнимает его в ответ Тэхен, еле сдерживает слезы счастья. — Сегодня ночью я расскажу Хосоку.

— А завтра во всей империи будет праздник! Сам лично этим займусь, — вернувшись на свое место, не отпускает его руку Юнги. — У Гукюна будет еще один братик. Готовься, что мы своих мужей ближайшие дни не увидим, они все вино империи выпьют.

Риксби отрывает перо от бумаги, переворачивает страницу и касается белых страниц, на которых снова вспыхивают красные буквы.

— Выдвигаемся, — Чонгук идет к черному бронированному внедорожнику, и машина в сопровождении еще двух едет в другой конец города, остальные силы альфы приедут другим путем, чтобы не привлекать ненужного внимания. Чонгук достает мобильный из внутреннего кармана пиджака и набирает номер, который знает наизусть.

— Как у тебя там? — Чон спускает стекло и закуривает. — Пока я не скажу, не высовываешься. Я попробую решить все разговорами.

— Понял, — отвечает ему Риз на том конце трубки.

— И, Риз, — Чонгук делает небольшую паузу, смотрит, как тлеет кончик сигареты. — Я в тебя верю.

Риз молчит, шумно выдыхает и сбрасывает звонок.

Как только машины выезжают на проселочную дорогу, Чонгук приказывает выключить фары и набирает еще один номер.

— Любимый, — устало говорит Юнги.

— Не лег еще?

— Ляжешь с твоим сыном. У него по ночам второе дыхание открывается. Не едешь домой?

— Нет пока. Не жди меня, ложись. У тебя с универом должен был быть тяжелый день.

— Блин, ты не представляешь! — заводится Юнги. — Короче, я перепутал расписание и такой...

— Любимый, потом, — улыбается в трубку Чонгук. — Вернусь, все расскажешь.

— А зачем звонил тогда? — недовольно спрашивает омега.

— Хотел твой голос услышать.

— Ты романтичный такой, — хихикает Юнги.

— Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, и не лягу. Подожду.

— Чмокни малыша перед сном.

— Уже.

Чонгук долго еще держит в руке телефон с потухшим экраном и не может стереть глупую улыбку с лица. Голос его любимого и родного мальчика пробуждает в альфе тонну нежности и любви. Чонгук влетел в жизнь Юнги, как ураган, снося и громя, в результате разгромленным и сдавшимся оказался он сам. Упал к его ногам и готов падать раз за разом. Признавать его превосходство, отдать ему свое сердце, душу, тело — отдать ему все. Потому что весь смысл Чонгука сейчас сконцентрирован вокруг хрупкого омеги с рыжими волосами. Он не видит никого, кроме него. Даже воздух, которым дышит альфа, тоже пропитан малиной. Юнги течет в его венах, и Чонгук уже давно не может понять, где заканчивается он сам и где начинается омега. Они будто одно целое, и альфа готов захлебнуться в этой любви.

Машины останавливаются за заброшенными постройками невдалеке от склада и ждут, когда подъедут остальные. Чонгук видит, что перед складом стоят пять внедорожников и мазерати Тэхена. Спустя еще пару минут к ним подъезжает кортеж Ким Намджуна, и Чонгук первым покидает автомобиль. Сегодня ночью они договорятся о статусе-кво, и Чонгук не сомневается, что Намджун его условия примет, и альфа вернется домой до того, как Юнги уснет.

Риксби снова переворачивает страницу и глубоко вздыхает:

Под ногами идущих обломки хрустят, но Хосок глаз не открывает, в эту реальность не возвращается, в другой остается. Он в салоне ламборгини везет Тэхена домой и смеется с его слов, что детей заводить омеге рано, а мужем его он подавно не станет. Пусть и не становится, Хосок все равно бы не отпустил, до самого последнего вздоха рядом с ним прожил. Если бы не она, он бы и сейчас не ушел. Он столько плохого ему наговорил, в стольком обвинил, и пусть даже все, сделанное омегой, правда, того, что он всем своим сердцем любит только его, более отрицать невозможно. Как жаль, что из ее лап не вырваться, второй шанс не получить, ведь Хосок бы им точно воспользовался. Она уже здесь, совсем рядом, когтями его черных волос касается, о нежеланном альфой покое шепчет.

— Только попробуй! — внезапно вырывает его из ее когтистых лап родной голос, она, недовольно шипя, в сторону отползает. Хосок распахивает веки и в шоке смотрит на стоящего рядом Чонгука и парней, пытающихся поднять придавившую его плиту.

— С того света достану, всю дурь вытрясу, повторно убью! — матерится Чонгук, на брата не смотрит, блестящие глаза не показывает, держится. — Вытащу и собственными руками прибью, — приподнимает с помощью ребят с его груди плиту. Руки дрожат, он ее с первого раза не удерживает, оттащить не может.

— Не прощу тебе этого. Убирайся в другой город, заведи детей, хоть рыбой торгуй, мне плевать, только будь живым, Хосок, умоляю, — плиту с огромным трудом все-таки снимают, а Чонгук, несмотря на жалобы Хосока и боль, обнимает его на полу же.

— Просто будь живым, брат.

— Да жив я, идиот, — сквозь слезы смеется Хосок. — Только сейчас в твоих объятиях умру.

— Конечно, жив, — появляется рядом Эд, у которого из рассеченной брови кровь струится.

Чонгук спрашивает брата про жалобы, сможет ли альфа сам ходить, и помогает ему подняться на ноги. Хосок, опираясь на его плечо, ковыляет к выходу. Земля усеяна трупами как гиен, так и волков, раненных перетаскивают в машины, пленных — в грузовики.

— Чего нам стоил ваш визит сюда? — смотрит на Эда и брата Хосок.

— Мы сдали юго-восток, — без сожаления говорит Чонгук. — Но это не важно, ведь ты со мной. Больше ничего не важно.

Риксби с улыбкой переворачивает страницу:

Чонгук еще раз притягивает Юнги к себе, оставляет легкий поцелуй на соленых губах и медленно поднимает руки из-за стола. Его люди моментально прекращают стрельбу. Юнги, не веря, смотрит на мужчину, вцепляется руками в его пояс, не отпускает, не дает двигаться.

— Не отпущу. Не отдам. Пожалуйста, не позволяй им нас разлучить, не оставляй меня, — воет уткнувшись ему в живот лицом парень. — Я сам их всех убью, всех до единого, — отступает, шарит по полу в поисках отброшенного Чонгуком пистолета. Чон обхватывает руками его лицо, заставляет смотреть в глаза:

— Ты такой смешной. Я сдамся сегодня, но завтра я выиграю. Ты просто верь в меня, и ни одна тюрьма мира меня от тебя вдали не удержит.

Чонгук нежно целует его в лоб и с поднятыми вверх руками встает на ноги. Юнги так и смотрит на него, глотая свои слезы и до крови жуя губы. Он видит, как к Чонгуку подбегают двое агентов и сразу скручивают руки. Юнги не слушает заявление о правах, не слышит топота, ничего, он следит за автоматами и оружием, следит, чтобы дуло каждого смотрело в землю, чтобы в его Демона не целились. Людей Чонгука по одному заковывают в наручники и уже идут в сторону Юнги и Калума, когда парень видит резко поднявшего на Чонгука дуло одного фэбээровца:

— Китайцы просили не брать тебя живым, — цедит сквозь зубы смертник, но выстрелить не успевает. Юнги до пистолета Чонгука дотягивается раньше.

Чонгук слышит два выстрела, и фэбээровец уже лежит лицом на грязном полу. Выстрела точно было два, и Юнги попал оба раза.

— Меня для сильнейших не существует, in hoc et sequenti, — захлопывает книгу Риксби и смотрит в окно зала, в котором видно отражение двух обнимающихся и плавно двигающихся людей.

Любовь не спасла этих двоих от боли, не уберегла от разлук, не сделала их путь легче, но именно она каждый раз возвращала их друг к другу. Теперь, когда больше нет войны, долга или силы, которая требовала жертв, возможно, впервые за все время их любовь не должна будет ничего доказывать, спасать мир, жертвовать собой и уж тем более умирать, чтобы выжить.

В Лондоне сегодня будет солнечно. Солнце Чонгука и Юнги не погаснет больше никогда.

***

Четыре часа утра, весь Харон спит. Дверь в спальню Чонгука и Юнги немного приоткрывается, и прошедший внутрь кот, внюхиваясь в ковер, доходит до кровати, на которой спят трое. Юнги что-то бормочет во сне, прижимает к груди расположившегося между ним и мужем Руби и снова притихает. Маммон прыгает на постель, Чонгук сквозь сон убирает руку, делает место для кота, который сразу же располагается рядом с ребенком. Закончив «умываться», Маммон сворачивается клубочком, и в тишине ночи остается слышным только сопение. Сантина прикрывает, оставшуюся открытой после Маммона дверь и двигается по коридору к лестнице. С каждым следующим шагом образ Смерти меняется: черная туника превращается в длинную кружевную юбку, в которую вплетены цветы, плечи Смерти накрывает оранжевый платок, тюрбан на голове окрашивается в темно-красный. Она выходит во двор, вдыхает воздух, в котором нет больше веками преследующей ее тревоги, и слушает пение птиц. Там, где ступает Смерть, цветы расцветают, от ее взгляда деревья выпрямляются, тянутся к небу, а середина зимы внезапно пахнет весной.

— Сразу видно, что у чьей-то матери хорошее настроение. Выглядишь шикарно, и если бы я не был влюблен, то подарил бы тебе пару сотен душ, пригласил бы на свидание, — появляется рядом с ней Арес, которому тоже не спится. Он решил не мешать вымотанному последними сутками Джулиану спать и, поцеловав его напоследок, вышел к старой подруге.

— Передала эстафету старому кото-демонюге? — потягивается Арес, расправляет плечи. — Еле откачали его, а этот предатель ради меня ни разу так не убивался. Мне даже обидно.

— Мы все слабы перед Чонгуком, — улыбается ему Сантина.

— Это правда, — зевает Арес. — Ты в паб? Нальешь и мне выпить? Заодно обсудим последствия перестановки сил и что нам дальше делать. Охранять этих слабаков отныне нам двоим. Хотя будут нарываться — я их всех сделаю вампирами во сне.

— Пошли, но за твой счет, а к ним с клыками не лезь, — берет его за руку Сантина и вместе с ним двигается к воротам, у которых стоит Бентли. — Не впадай в немилость и новому Богу, ты уже и так в этом как мог усовершенствовался.

— Как думаешь, любовь и правда заслуживает больше, чем одну жизнь? — открывает для нее дверцу автомобиля Арес.

— На протяжении всех этих веков я размышляла о любви и допускала мысль, что никому она такая разрушительная по силе не нужна, ведь она убила моего сына, — не торопится садиться в машину Сантина.

— Не поменяла мнение? — выгибает бровь Арес.

— Поменяла, — кивает Сантина. — Она нужна, потому что пусть боли от настоящей любви было и океан, но когда они впервые встречали друг друга, свет в их глазах затмевал сияние Сириуса. Нужна, потому что я поняла, что жизнь без любви бессмысленна.

— Значит, все же она должна жить и в этой, и в следующей? — щурится Арес.

— Карфаген не должен был быть разрушен, но даже на его почерневшей от боли земле они смогли возродить свою любовь. Это лучшее доказательство силы их любви, ведь я не спасала их, а просто не позволяла им исчезнуть окончательно, давала им новые жизни без гарантии, что они друг другу в них будут нужны. Все остальное они делали сами, — треснуто улыбается Смерть. — Они сами выбирали любить, находили, держались, теряли и снова находили, упрямо, назло всему, что должно было их разлучить. Так что и я приняла единственную истину, которая мне, как Смерти, не полагается — не все в этом мире подлежит завершению. Если бы следующая жизнь была, то они были бы и в ней, — с нежностью смотрит в окно спальни, в которой спит ее семья, Сантина. — Они будут в каждой из них. У Чонгука всегда будет его Юнги, как и у Юнги его Чонгук. И в этой, и в следующей. Во всех, которые когда-либо сможет прожить человечество.

Говорят, море помнит все, и лишь волны, веками набегающие на берега по всему миру, все еще несут в себе отголоски той тьмы, из которой состоял Левиафан. Ветер поет ему жуткие колыбельные, убаюкивает спящее на дне мировое зло, а свет далеких маяков сторожит его вечный сон. И только немногие, пережившие разрушение Карфагена, знают, что величайшее из когда-либо созданных чудовищ однажды вынырнуло из тьмы и пошло на свет омеги, которого звали Мин Юнги.

No End