Отражение | Klaus Mikaelson

Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801

Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7604831961953160469?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Глава 30

Мы с Еленой, Давиной и Дженной лежали в спальне, которая принадлежала мне. Ну, знаете, та самая комната, о которой я слышала только от Джереми и Дженны, до того как меня угораздило вляпаться во всю эту неразбериху с якорем и Другой стороной.

Комната оказалась в бежево-кофейных тонах, в том самом индустриальном стиле, который я когда-то описывала Дженне как: «Хочу кирпичную стену, но не слишком гетто». Огромные окна, шкаф во всю стену, пара декоративных растений, которые, судя по здоровому виду, поливали регулярно и с любовью. В общем, всё было именно так, как я люблю.

Я даже удивилась: как Дженна смогла угадать мой вкус с такой пугающей точностью? Она что, настолько гениальный психолог? Или я просто когда-то, в приступе ночной болтовни, выложила ей всё до последней подушки?

*Спальня в индустриальном стиле

Не важно. Суть в том, что комната была раза в два больше моей предыдущей спальни в доме Гилбертов. Честно говоря, весь этот дом был раза в три больше нашего старого семейного гнезда. И я была искренне этому рада. Потому что, когда собирается вся наша разношёрстная, вечно конфликтующая компания, квадратные метры имеют значение. Особенно если половина присутствующих — древние вампиры с обострённым чувством личного пространства и хроническим нежеланием его соблюдать.

Но главное — этот дом, хоть и находился в Мистик Фолс официально, географически не попадал под тот самый антимагический купол, который вырезал из реальности всю магию ведьм. Поэтому Финн и Дженна могли жить здесь спокойно, наслаждаясь вечностью и друг другом, а не трястись над каждым чихом.

Джереми и Давина, кстати, тоже вскоре переехали сюда. Потому что держать подростков на расстоянии двух метров от места, где творится вся эта чертовщина, было плохой идеей даже по нашим меркам.

Давина должна была перейти в выпускной класс, а Джереми... Ну, Джереми со всеми этими проблемами со Странниками, вампирами и моей героической пропажей в Тюремном мире уже год сидел дома и никуда не поступал. А у нас, между прочим, было достаточно денег, чтобы отправить его в лучшие институты искусств. Но Джереми упёрся: он не хотел покидать семью, пока всё не уляжется. Или, возможно, он просто ждал, когда Давина закончит школу, чтобы они смогли сбежать куда-то вдвоём.

Я не знала. И, честно говоря, не лезла. В конце концов, каждый имеет право на свои маленькие планы о будущем. Даже если вокруг всё горит синим пламенем.

В общем, жизнь шла своим чередом. Каждый шёл своим путём. Но это не значило, что мы должны были бросать друг друга, даже если нас разделяли города, миры и древние вампиры.

— Подожди... — Елена прокашлялась. Она только что подавилась соком.

Я уже успела принять ванну, надеть шёлковую пижаму и развалиться посередине огромной кровати, рассказывая почти обо всём, что случилось в Тюремном мире.

— Деймон и Бонни? Деймону нравится Бонни?

Дженна застыла с таким видом, словно я только что объявила, что Чебурашка и крокодил Гена наконец-то перестали дружить и решили пожениться. Её брови медленно поползли вверх, достигая уровня, который я считала невозможным без хирургического вмешательства.

Давина, лежавшая на моём левом плече, издала звук, похожий на помесь удушья и нервного смешка, и со всей дури ущипнула себя за руку.

— Бонни ненавидит Деймона! — выпалила она, и в её голосе звучало искреннее, почти оскорблённое неверие. — Да и он её тоже... то есть... — она замолкла, не закончив мысль. Её глаза сузились, словно она лихорадочно перебирала в памяти все моменты, когда видела их вместе. Их ссоры, взгляды и случайные касания, которых никто не замечал, кроме, возможно, очень внимательных наблюдателей. Или, в данном случае, очень впечатлительных ведьм.

Я развела руками, чувствуя себя пророком, которого наконец-то начали слушать, но всё ещё отказываются верить.

— Ну, знаешь, Деймон просто... рисковый парень, — я откинулась на подушки, с наслаждением ощущая, как чистое бельё пахнет жасмином, а не сыростью старого склепа. — Сначала Елена, которая принадлежала его брату. Теперь Бонни, которая его ненавидит всей душой.

Я многозначительно подняла палец к потолку, украшенному стильными деревянными балками.

— Ну, падок он на женщин, которые при первой встрече его недолюбливают. Это его... фишка. Или фетиш. А возможно, и стиль жизни. Я ещё не решила.

В комнате повисла красноречивая тишина. Даже зелёные фикусы в углу, казалось, затаили дыхание.

Елена медленно, даже слишком осторожно, поставила стакан с соком на прикроватную тумбочку. Её лицо приобрело то самое выражение глубокой, вселенской задумчивости, которое обычно предшествует фразе «подожди, дай мне переварить этот ужас».

— То есть... — протянула она, и в её голосе явственно прорезались нотки переосмысления всей жизни, — все эти годы, когда он ко мне приставал... это был не столько я, сколько тот факт, что я была с его братом?

Я задумалась. Задумалась честно. Но только на секунду.

— Ну, — наконец сказала я, — может, это был комплекс. А может, у него просто вкус на женщин, которые говорят ему «нет». И говорят убедительно. Бонни говорит ему «нет» с такой страстью и с таким огнём в глазах... — я мечтательно закатила глаза. — Это же классика. «Я ненавижу тебя, ты самый невыносимый человек на свете» — первый шаг. «Может, ты не так уж и ужасен» — второй. «Чёрт, кажется, я скучаю по твоим дурацким замечаниям» — третий. А дальше...

— Дальше они застревают в Тюремном мире на два месяца и у него появляется время на ухаживания, — мрачно закончила Дженна. Она выглядела так, будто только что узнала, что её любимый сериал закончился самым дурацким образом.

— Именно! — я хлопнула ладонью по одеялу. — Тюремный мир — идеальное место для зарождения романа. Никаких отвлекающих факторов. Никакой работы, учёбы, спасения мира. Только ты, твоя неразделённая ненависть и вечно хмурая ведьма, которая отказывается признавать, что ты существуешь. Деймон просто... воспользовался возможностью.

— Ты думаешь, это... серьёзно? — спросила Елена, и в её голосе прозвучала странная смесь недоверия и... надежды?

Я снова задумалась. Серьёзно ли? Два месяца в аду — это, знаете ли, отличная проверка любых отношений. Когда ты заперт в бесконечно повторяющемся дне с одним и тем же набором людей, откуда нет возможности сбежать, все маски слетают.

И я видела, как Деймон смотрел на Бонни. Не на Елену, и не на Кэтрин. А на Бонни. Видела, как он, этот циничный, эгоистичный, неисправимый придурок, вдруг начинал хмуриться, если ей было холодно или она слишком долго не возвращалась из библиотеки. Как приносил ей ту самую дурацкую газировку, которую она любила, и делал вид, что она просто лишняя в холодильнике и надо бы избавиться. Как подкалывал её, но при этом мгновенно вставал между ней и Каем, стоило тому напасть.

Да, Бонни ненавидела Деймона. Она имела на это полное право. Но ненависть — это очень тонкая грань. И за два месяца в замкнутом пространстве я видела, как эта грань начинает стираться.

— Не знаю, серьёзно ли, — честно призналась я, непроизвольно поворачивая кольцо на пальце. — Но это определённо есть. И это не просто «переспал и забыл». Там что-то... более глубокое. Им обоим это нужно, но они оба этого боятся. Бонни боится, что это предательство всего, во что она верит. А Деймон боится, что это наконец-то что-то настоящее.

— Чёрт, — выдохнула Давина, и в её голосе прозвучало не то осуждение, не то восхищение. — Ты за два месяца в аду стала настоящим экспертом по чужим отношениям. Это типа... профессиональная деформация? Или просто от скуки нечем было заняться?

— И то, и другое, — я пожала плечами. — Когда твой основной собеседник это либо древний телепат, либо твой собственный внутренний голос, поневоле начинаешь анализировать окружающих. Это как реалити-шоу, только без продюсеров и с реальной опасностью для жизни.

Елена покачала головой, но в уголках её губ дрогнула слабая улыбка. Она явно пыталась переварить информацию, и это давалось ей нелегко. Елена привыкла видеть свою версию Деймона. Того самого, который проявлял к ней интерес, когда она была в отношениях с его братом, и доводил всех до белого каления. А сейчас... Сейчас она видела его под другим углом.

— А что насчёт тебя? — вдруг спросила Дженна. — Мы поговорили о Деймоне, о Бонни, о Кае, о том, как ты чуть не умерла, питаясь чипсами два месяца. Но ты так и не рассказала о главном.

Я замерла. Кольцо на пальце вдруг показалось невероятно тяжёлым.

— О чём именно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дженна не отвела взгляда.

— О Клаусе, — просто сказала она. — О том, почему ты так боишься с ним встречаться.

В комнате снова стало тихо. Даже Давина перестала вертеть в руках подол платья и уставилась на меня. Елена замерла, боясь дышать.

Я смотрела на своё отражение в тёмном зеркале напротив кровати. Шёлковая пижама, влажные после душа волосы, лицо, которое выглядело отдохнувшим. Но в глазах была та самая тень, которая всё ещё не исчезала.

— Я не боюсь с ним встречаться, — наконец тихо сказала я. — Я боюсь, что он увидит меня и поймёт, что я не та, какой он меня помнил. Что все эти месяцы, пока он сходил с ума, я была просто... идеальной картинкой, которую он сам себе нарисовал в голове. А когда он увидит реальность, то поймёт, что ошибался. (Очень часто при длительной разлуке люди начинают идеализировать друг друга).

Я замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Я не говорила этого раньше. Ни Сайласу, ни Элайдже, ни даже себе в те долгие, бессонные ночи в петле. Признаться в этом значило сделать страх реальным.

Елена подалась вперёд, и её рука сжала мою ладонь.

— Ты идиотка, — мягко сказала она. — Ты думаешь, он сходил с ума из-за какой-то идеальной картинки? Клаус Майклсон, который прожил тысячу лет, не стал бы разрушать города из-за картинки. Он делал это из-за тебя. Со всем твоим сарказмом, упрямством, дурацкими выходками и привычкой влипать в неприятности. И если ты сейчас поедешь к нему и скажешь: «Я здесь, я вернулась», ему будет плевать, как ты выглядишь. Потому что ты — это ты.

Я смотрела на неё, и в горле снова разрастался тот самый, предательский ком. Чёрт.

— Откуда ты такая умная взялась? — прошептала я, пытаясь улыбнуться. Получилось криво.

— От тебя, — парировала Елена, сжимая мою руку чуть крепче. — Я учусь у лучших. У тебя, у Дженны, у Кола, даже у этого невыносимого гибрида. Вы все постоянно делаете глупости, а потом героически их исправляете. Я просто беру пример.

— Это не лучшая стратегия, — хрипло заметила я.

— Зато работает, — пожала она плечами.

Давина деликатно кашлянула, нарушая момент, но в её глазах плясали те самые чёртики, которые обычно предшествуют какой-нибудь гениально-безумной идее.

— Так... мы едем в Новый Орлеан завтра? Или мне начать паковать вещи прямо сейчас, пока вы тут решаете, кто из нас больший идиот?

— Завтра, — выдохнула я, прогоняя остатки слабости. — Сегодня мы отдыхаем. Едим нормальную еду, которая не была произведена в 1994 году. Спим в нормальных кроватях без продавленных пружин. А завтра... завтра мы едем усмирять разбушевавшегося гибрида.

— Звучит как план, — кивнула Дженна, и в её голосе прозвучало одобрение. — Только, ради всего святого, выспись сначала. А то приедешь к нему с кругами под глазами и видом умирающего лебедя, он подумает, что ты всё это время оплакивала разлуку с ним, и его эго раздуется до таких размеров, что нам понадобится отдельный континент, чтобы его разместить.

Я фыркнула, и этот звук, наконец, был похож на настоящий, чуть хриплый смех.

— Его эго и так размером с Новый Орлеан. Если оно раздуется ещё больше, нам понадобится отдельный самолёт, чтобы его перевозить.

— Ну, учитывая, что у Майклсонов есть собственный самолёт — заметила Давина с убийственной серьёзностью, — это не такая уж проблема.

— Девочки, — простонала Елена, закатывая глаза с таким энтузиазмом, что я испугалась, не застрянут ли они у неё в таком положении навсегда. — Давайте просто... отдохнём один день без планирования вторжения?

— Это не вторжение, — поправила я, чувствуя, как внутри разгорается знакомый, теплый огонек. — Это... воссоединение. С элементами хаоса. И, возможно, небольшими разрушениями.

— В Новом Орлеане, — серьезно добавила Дженна, — который и так уже наполовину разрушен. Твоими, между прочим, стараниями. Вернее, стараниями твоего отсутствия.

— Тем более, — я пожала плечами, изобразив максимально невинное выражение лица. — Хуже уже не будет.

Мы переглянулись, и в комнате повисло то самое, уютное молчание, какое бывает только между своими. Когда не нужно ничего объяснять, защищаться или притворяться.

— Ладно, — я хлопнула ладонями по одеялу, привлекая внимание. — Клауса в сторону. Что я успела пропустить, а? Я не верю, что за два месяца, пока я отсутствовала в физическом пространстве, ничего не поменялось. Ну, помимо, — я красноречиво обвела рукой комнату, потолок, окна, фикусы и весь этот прекрасный дом, — дома.

Дженна и Давина переглянулись так, будто спрашивали друг у друга разрешения сказать правду, которая должна была перевернуть всё моё и без того шаткое представление о реальности.

— Ну, — Давина снова сжала подол своего платья, превращая его в мятый комок ткани, — Дженна и Финн официально меня удочерили.

На этот раз в комнате повисла уже совсем другая тишина. Я уверена: фикусы в углу уже не просто молчали — они тихо переговаривались на своём зелёном языке, тыкая в нас воображаемыми пальцами и обсуждая природу людской глупости.

Мы с Еленой снова синхронно переглянулись. Судя по её абсолютно ошарашенному взгляду и слегка приоткрытому рту, она тоже только что узнала об этом. В ту же секунду, что и я.

— КОГДА? — не выдержала Елена. Её голос прозвучал громче, чем обычно. — Почему я об этом не знаю? А Кол знает? А Ребекка?

Дженна тяжело вздохнула, привлекая внимание к себе.

— Кол не знает, — сказала она, и в её голосе прозвучали нотки извинения. — Мы советовались по этому поводу только с Элайджей и Ребеккой. В то время они были... — она замялась, подбирая слова, — относительно в трезвом уме. И в состоянии принимать юридически значимые решения. В отличие от некоторых.

Я фыркнула, представив эту картину: Элайджа скрупулёзно изучает документы об опеке, пока Ребекка на заднем плане комментирует каждый пункт с интонацией светской львицы, случайно затесавшейся в парламент. А Клаус в это время, надо полагать, пробивает очередную дыру в стене своей мастерской, даже не подозревая, что его семья потихоньку обзаводится потомством прямо у него под носом (Звучит двусмысленно). 

— Мы с Финном вроде как уже были опекунами Давины, но по документам это никак не значилось, — пояснила Дженна тоном человека, уставшего от бюрократии. — Так что после свадьбы мы засуетились: адвокаты, бумажки, переоформление реестра... В общем, хотели официально ввести её в семью. С её согласия, разумеется.

Мы с Еленой перевели взгляд в сторону Давины. Она всё ещё сидела, сжавшись в комок, и нервно перебирала ткань платья между пальцами. Её глаза были опущены, словно она боялась поднять на меня взгляд.

— Так ты... — я сделала паузу, давая словам осесть в воздухе, — Майклсон?

Вообще-то из моей дырявой головы как-то выпал тот очевидный пунктик, что Дженна при замужестве тоже стала Майклсон. Она же говорила, что не будет сохранять свою девичью фамилию. Говорила, ещё когда мы только планировали их свадьбу. Значит, сейчас перед нами сидят две новые Майклсон? Офигеть. Просто офигеть.

— Клэр-Майклсон, — тихо, но твёрдо поправила Давина, наконец поднимая на меня глаза. В них не было страха. Была гордость. И лёгкий вызов. — Я не стала полностью отказываться от своей фамилии. Да и пока что... об этом знает только узкий круг лиц. Финн сказал, что хочет сделать всё официально. Раньше по такому поводу устраивали праздники. Но устраивать праздник, пока ты...

Она не закончила, но я поняла, о чём речь. Устраивать праздник, пока я болтаюсь неизвестно где, балансируя на грани между жизнью и небытием в компании древнего телепата и двух вечно ссорящихся товарищей по несчастью — это как пригласить всех на свадьбу, но забыть пригласить священника. Или, что ещё хуже, пригласить священника, но забыть жениха.

— Поздравляю, Клэр-Майклсон, — со смешком начала я, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое облегчение. А затем, не выдержав, добавила то, что вертелось на языке с момента, как я услышала эту новость. — А когда ты выйдешь за Джереми, ты станешь Клэр-Майклсон-Гилберт? Или Джереми станет Майклсоном? Я за второй вариант! Представляешь: Джереми Гилберт-Майклсон. Или просто Джереми Майклсон. Звучит же! Почти как рок-звезда.

В комнате повисла та особенная тишина, какая бывает только когда ты сказал что-то настолько идиотское, что даже стены стесняются.

Давина медленно повернула ко мне голову.

— Мы. Не. Обсуждали. Свадьбу, — отчеканила она, и каждое слово било точно в цель моей бестактности. — Я вообще ещё школьница. И мы с Джереми... мы только начали встречаться! С чего ты вообще взяла, что мы когда-нибудь поженимся?

— Ну, может, он сразу же захочет жениться на тебе, когда узнает, что ты теперь Майклсон, — ляпнула я, прежде чем мой внутренний цензор успел нажать красную кнопку.

Дженна издала звук, средний между истерическим всхлипом и попыткой задушить смех подушкой. Елена просто закрыла лицо руками.

— Господи, Селеста, — простонала она. — Ты два месяца сидела в тюрьме и единственное, чему научилась — это ещё более изощрённо разрушать социальные нормы?

— Я училась выживать, — парировала я, чувствуя, как по губам расползается игривая улыбка. — А то у меня могли начаться галлюцинации от скуки.

— У тебя они явно начались, — пробормотала Давина, но в уголках её губ уже дрожала предательская улыбка. — Потому что только человек с галлюцинациями мог представить Джереми Майклсоном.

— О, я бы посмотрела на это, — мечтательно протянула Дженна, наконец обретая дар речи. — Представляешь, Финн учит его древним ритуалам, а Клаус посвящает в искусство идеального убийства. Джереми вернётся домой, и первое, что скажет: «Я передумал становиться художником, я хочу тысячелетие хаоса».

— Хватит! — Давина запустила в меня подушкой, и я профессионально уклонилась. Подушка с глухим стуком впечаталась прямо в голову Елены.

— Эй! — возмутилась та, выныривая из-под перьевого снаряда. — Я вообще молчала!

— Ты слишком громко молчала, — отрезала Давина, но уже не могла сдерживать смех. — Это отвлекало.

Мы игриво переглянулись, и в следующую секунду в меня полетела вторая подушка. Потом третья. Потом Елена, забыв о своём статусе ответственной сестры, с визгом вцепилась в край одеяла и попыталась стащить меня с кровати.

— Предательство! — завопила я, вцепляясь в подушки с двух сторон. — Я вернулась из ада, а меня встречают агрессией!

— Ты вернулась и сразу начала троллить всех вокруг, — Дженна ловко выдернула у меня из-под спины четвёртую подушку и с победным кличем приложила меня по голове.

— Я только констатировала факты!

— Ужасные у тебя факты, — поправила Елена, наваливаясь на меня сверху.

Я извернулась, умудряясь одновременно защищаться от града подушек и пытаться стянуть с Елены тапок. Давина, забыв о своей подростковой обиде, хохотала в голос, а Дженна, откинулась на спинку кровати.

— Боже, я веду себя как подросток! — выдохнула она сквозь смех. — Но, боже, как же я соскучилась по этому безумию.

Я замерла, всё ещё сжимая в руках добытый тапок.

— По какому именно безумию? — уточнила я. — По подушечным боям или по тому, где я пропадаю в других мирах, а вы тут удочеряете детей без моего ведома?

— По обоим вариантам, — честно призналась Дженна. — По первому — потому что это весело. По второму — потому что это означает, что ты вернулась и снова можешь нам мешать.

— Всегда пожалуйста, — церемонно кивнула я. — Мешать — моё призвание.

Елена наконец выпустила меня из захвата и откинулась на подушки, тяжело дыша. Её волосы растрепались, щёки раскраснелись, и впервые за долгое время она выглядела не как героиня вампирской драмы, а как обычная девушка, только что проигравшая в подушечный бой.

— Знаешь, — сказала она, переводя дух. — Я думала, что, когда ты вернёшься, мы сядем и серьёзно поговорим. Обо всём. О жизни, о смерти, о будущем.

— Ну, — я пожала плечами, — серьёзные разговоры переоценены.

Давина фыркнула, подбирая разбросанные по комнате боеприпасы.

— Я запомню это на случай, если Джереми решит серьёзно поговорить о наших отношениях.

— И правильно, — одобрила я. — Пусть знает, с кем связался.

Мы ещё немного поболтали о всякой ерунде. О том, что Дженна и Финн наконец-то выбрали цвет стен в гостиной (спойлер: Финн хотел тёмно-синий, Дженна — кремовый, а победил, как ни странно, светло-серый); о том, что Давина тайком подала документы за Джереми в художественный колледж в Нью-Йорке («Я не говорила Джереми, он сразу начнёт паниковать»); и о том, что Кол, по словам Елены, умудрился за эти два месяца поссориться с Клаусом, помириться с Клаусом и в одиночку организовать подпольный клуб, который довольно быстро прикрыли.

— Он сказал, — Елена мечтательно закатила глаза, — что ему было скучно и нужно было чем-то себя занять.

— Господи, — простонала я. — У вас там целый Первородный скучает, пока я ем чипсы с паприкой. Несправедливость какая-то.

— Ну, — Елена хитро прищурилась, — он также сказал, что очень ждал твоего возвращения. Потому что ему надоело всё контролировать самому, и он мечтает переложить ответственность на кого-то, кто не является его семьёй.

— Ах, вот оно что, — я снова покрутила кольцо на пальце. — Значит, я нужна ему как менеджер по кризисным ситуациям. Лестно, ничего не скажешь.

— Ты нужна ему такая, какая ты есть, — поправила Елена, и её голос стал мягче. — Просто он, в отличие от некоторых, умеет это скрывать за иронией и хаосом.

Я посмотрела на неё. На Дженну, которая сидела, поджав ноги, и смотрела на нас с той особенной, материнской теплотой, от которой внутри всё переворачивалось. На Давину, которая уже перестала сжимать платье и теперь задумчиво крутила локон волос, погружённая в свои мысли о Джереми, колледже и будущем, которое она наконец-то начала планировать.

И в этот момент я поняла, что, несмотря на всю эту чертовщину, которая творилась вокруг... я была дома. По-настоящему.

— Ладно, — я хлопнула ладонями по коленям, прогоняя накатившую сентиментальность. — Завтра едем в Новый Орлеан. А сегодня больше ни слова о фамилиях и прочей бюрократии. Возражения?

— Никаких возражений, — кивнула Елена. — Я позвоню Колу. Он организует транспорт.

— Организует транспорт, — фыркнула Давина. — Он просто хочет поскорее убраться из Уитмора. Ему там скучно.

— Ему везде скучно, — парировала Елена. — Это его базовая настройка.

И в этот самый момент, словно по закону дешёвой мылодрамы, дверь с грохотом распахнулась, прерывая наш милый девичник. В комнату ворвался Джереми. Его лицо было бледным, дыхание сбитым, а в глазах плескалась та самая паника, которую я научилась распознавать за милю.

— У нас проблемы, — с порога заявил он.

Мы мгновенно напряглись, переглядываясь. Я первой взяла слово, чувствуя, как в крови снова начинает пульсировать знакомый адреналин. Два месяца покоя — и вот, пожалуйста. Вселенная, видимо, решила, что я недостаточно страдала.

— О чём ты?

— Деймон, Лекси и Кол пропали, — выпалил Джереми, не тратя время на предисловия. — Они решили выпить в баре... Ну как выпить, скорее всего, разнести его, пока вы тут устраивали свой девичник, и... По словам Аларика, это похоже на работу новых охотников. Он нашёл дротик с вербеной.

— Каких охотников? — удивлённо спросила я, чувствуя, как где-то в глубине сознания начинает противно звенеть сигнал тревоги.

Дженна и Давина почти синхронно скривились, как от зубной боли. Видимо, они совсем забыли об этом. Или, что более вероятно, старательно задвинули эту информацию в самый дальний угол, надеясь, что проблема рассосётся сама собой. Спойлер: проблемы в этом городе никогда не рассасываются сами.

— Ладно, — я решительно встала. — Поговорим об этом потом. Надо выдвигаться. Ты в курсе, куда их забрали?

— Если как в прошлый раз, то к границе Мистик Фоллс, — спокойно проговорил Джереми. — И если они попадут в город, то...

— Они все умрут, — тихо кончила за него Давина.

Дело было плохо. Очень плохо. Мой телефон мгновенно метнулся мне в руку, ведомый моей безмолвной командой. Он, кстати, тоже был новеньким. Я не знала, куда делся мой старый, но Дженна, как всегда, позаботилась обо всём — купила новый, восстановила номер, перенесла все старые контакты. Вот только вся моя галерея исчезла.

Прощайте, мои фотографии. Я буду по вам скучать.

Быстро найдя в справочнике Бонни, я нажала на кнопку звонка. На другом конце провода трубку взяли практически мгновенно, и я, не тратя время на приветствия, выпалила:

— Бонни. Деймона хотят убить!

Я сказала это с таким надрывом, будто у меня на заднем плане уже взрывались машины и рушились небоскребы. На самом деле на заднем плане только Давина истерически зажимала рот ладонью, пытаясь не рассмеяться, а Дженна смотрела на меня с выражением «ты действительно сейчас это делаешь?».

Да, тётя. Именно сейчас.

В трубке повисла та самая звенящая тишина, которая обычно предшествует либо магическому взрыву, либо очень эмоциональному появлению ведьмы Беннетт в радиусе поражения. Я почти физически ощущала, как Бонни на том конце провода переваривает информацию.

— Где? — голос Бонни прозвучал неестественно спокойно.

Знакомое спокойствие. Такое же было у Клауса, когда кто-то угрожал его семье.

— На границе города, — выпалила я, жестом подзывая всех к выходу. — Аларик нашел дротик с вербеной. Джереми говорит, что это похоже на почерк новых охотников. Они везут их к границе антимагического купола. Если пересекут...

— Я поняла, — оборвала меня Бонни. В её голосе прорезались те самые нотки, от которых даже у меня мурашки побежали по спине. — Буду через пять минут. Не делайте глупостей до моего приезда.

— Какие глупости, мы только...

Она повесила трубку.

Я уставилась на экран телефона, чувствуя, как по губам расползается та самая, игривая ухмылка.

Елена смотрела на меня так, будто я только что выкинула бомбу из окна небоскрёба и теперь смотрю вниз, высчитывая, на каком этаже рванёт.

— Ты специально, — выдохнула она.

— Понятия не имею, о чем ты, — я невинно захлопала ресницами, быстро натягивая джинсы. — Я просто сообщила заинтересованному лицу, что объект её скрытой симпатии находится в смертельной опасности. Это гражданский долг. Это солидарность. Это...

— Это вмешательство в личную жизнь с применением психологического террора, — закончила Дженна, но в её голосе звучало не осуждение, а странная, почти гордая нотка. Она тоже вставала, поправляя свитер и проверяя, заряжен ли телефон. — И это гениально. Если они переживут сегодняшний вечер, то либо убьют друг друга, либо наконец признаются.

— Дженна! — возмутилась Елена, но было поздно. Мы уже все синхронно обувались

Давина уже что-то набирала на телефоне.

— Я предупрежу Финна, — бросила она через плечо. — Если эти охотники решили устроить охоту в Мистик Фоллс, ему нужно знать, что мы едем туда. И Джереми... — она запнулась, бросив быстрый взгляд на брата, — ты со мной?

— А то, — Джереми уже натягивал куртку. — Кто-то же должен прикрывать ваши спины, пока вы тут строите личную жизнь древних вампиров.

— Это не личная жизнь древних вампиров, — возмутилась я. — Это личная жизнь Деймона. А он, между прочим, не такой уж и древний. Всего-то каких-то... сто семьдесят лет. Вроде. Для вампира — младенец.

— Младенец с комплексом бога и привычкой убивать людей, которые ему не нравятся, — уточнила Елена.

— Никто не идеален, — я пожала плечами.

***

Машина, в которой ехали Кэролайн, Бонни и Елена, затормозила с таким надрывным визгом шин, что Кэролайн, сидевшая на переднем сиденье, едва не впечаталась носом в лобовое стекло.

Её идеально уложенные локоны подпрыгнули, совершив короткий, но драматичный полёт, достойный замедленной съёмки в дорогом рекламном ролике.

— Воу, Елена, полегче! — повысив голос, произнесла она, одновременно поправляя ремень безопасности и мысленно благодаря всех богов этого проклятого города, что она не сидела сзади. — Где ты так научилась водить? В школе экстремального вождения имени Кола Майклсона?

Елена, быстро расстёгивая ремень, искоса бросила на Кэролайн тот самый взгляд, который появлялся у неё после того, как она стала встречаться с Колом. Обычно такой взгляд бывает у женщин, которые привыкли вытаскивать своих парней из горящих зданий, а не спрашивать у них разрешения взять машину.

— Глупый вопрос, — бросила Бонни, даже не взглянув на спидометр. Она уже расстегнула ремень ещё до полной остановки, и теперь её пальцы нервно теребили ручку двери. Ещё секунда — и она мигом открыла пассажирскую дверь, выпрыгивая на прохладный ночной воздух.

Кэролайн тоже выбралась из машины, достала телефон, и её пальцы быстро заскользили по сообщениям, которые сыпались одно за другим, как проблемы в Мистик Фоллс.

— Мама перекрыла 13-е шоссе, тем самым оставив только два выхода — этот и другой, — она подняла взгляд на подруг, в нем читалась та самая профессиональная четкость, которую Лиз Форбс передала дочери вместе с геном ответственности. — Стефан, Аларик и Селеста уже там.

Она сделала паузу, перечитывая последнюю строчку так, будто там было написано что-то совершенно нереальное.

— Как твоя сестра вообще оказалась в их компании? — спросила Кэролайн, и в её голосе прозвучало искреннее удивление. — Ладно, я знаю, что они забрали и Кола, но... Я думала, она сегодня отдыхает. Ну, знаешь, два месяца в аду, воссоединение с семьёй. А она вместо этого — прыг в машину и давай спасать всех?

Елена, которая тоже уже выбралась наружу, на секунду задержалась у двери, обернувшись к Кэролайн.

— Селеста сказала, — медленно произнесла Елена, и в её голосе прозвучала странная смесь гордости и обречённости, — что если Деймон умрёт сейчас, так и не разобравшись со своими чувствами к Бонни, она лично воскресит его и убьёт снова. За то, что испортил ей идеальный шип «от ненависти до любви». А Кола с Лекси она, естественно, в беде не оставит.

Бонни, уже сделавшая три шага в сторону границы, резко замерла.

— Какие ещё «чувства»? — спросила она таким тоном, будто это слово было ругательством на языке, которого она не знала, но интуитивно презирала.

Елена и Кэролайн переглянулись. Это был тот самый взгляд, который возникает между женщинами, когда перед ними стоит мужчина, отрицающий очевидное, или подруга, делающая то же самое.

— Бонни, — мягко начала Кэролайн, — мы всё это видели. Неожиданно, конечно, но видели. Не знаю, что произошло там за эти два месяца, но...

— Не знаю, о чём вы, — слишком резко отрезала Бонни. — Мы просто... два месяца в замкнутом пространстве. У людей бывает временное помутнение рассудка. Это Стокгольмский синдром, только наоборот. Не заложник привязывается к похитителю, а...

— А похититель привязывается к заложнице (Лимский синдром)? — подсказала Елена с напускной невинностью.

— Я не его заложница!

— Ну да, ты же сама согласилась взорвать себя вместе с ним в машине, — Кэролайн задумчиво постучала пальцем по подбородку. — Добровольно. Ради науки. Или ради спасения мира. Одно из двух.

Бонни не сказала ни слова. Просто бросила взгляд на дорогу, всматриваясь в темноту.

***

Я стояла, прислонившись спиной к капоту машины Стефана, и смотрела на пустую дорогу. Ночь была холодной, ветер пробирал до костей, и мои джинсы явно не соответствовали погодным условиям. Но, честно говоря, я уже привыкла решать проблемы судного дня в тапочках и с недосыпом. Это стало моей фишкой.

Видимо, двух месяцев в аду, сифона-социопата и гибрида, сносящего половину Нового Орлеана в истерике, было недостаточно. Вселенная, видимо, решила, что мой лимит страданий ещё не исчерпан, и подкинула новый квест: «Спаси Деймона, Лекси и Кола от людей с вербеной и гранатами».

— Ты в пятый раз вздыхаешь, — заметил Стефан, не отрывая взгляда от горизонта. Он стоял вполоборота ко мне, и его поза была расслабленной только на первый взгляд. — Беспокоишься?

— Нет, — честно ответила я. — Я пытаюсь мысленно ускорить время, чтобы эта чёртова машина наконец приехала. У меня завтра важный день, между прочим. Воссоединение с гибридом, спасение его хрупкой психики, разбор завалов в Новом Орлеане. А я тут, понимаешь ли, в спасательной операции участвую вместо того, чтобы высыпаться перед командировкой.

Стефан хмыкнул, и в этом звуке послышалась редкая для него нотка иронии.

— Соскучилась по нему?

Я повернула голову, приподнимая бровь. Стефан Сальваторе, который обычно избегал любых разговоров о Клаусе, как чумы, вдруг интересуется моими чувствами? Прогресс.

— А ты соскучился по брату? — парировала я, не желая сдавать позиции.

Он не ответил. Просто смотрел на дорогу, и в его взгляде было столько всего, что я внезапно почувствовала себя неловко. Мы все здесь были ходячими клубками неразрешенных чувств и недосказанных признаний. И каждый раз, когда ситуация накалялась до предела, мы лезли в самое пекло, вместо того чтобы просто сесть и поговорить. Наверное, это было проще и понятнее.

Вдали показалась машина, судя по всему, нашего охотника, заставив меня облегчённо вздохнуть. Аларик притормозил её, всем своим видом показывая водителю свои нечеловеческие страдания по поводу того, что наша машина неожиданно сломалась.

Очень неожиданно, если не обращать внимания на руки Стефана, которые были всё ещё слишком грязными от машинного масла или чего-то там еще.

— Ставлю тысячу на то, что у Аларика ничего не получится, — шепнула я, меняя тему.

Стефан фыркнул, но полез в машину. Я видела, как его пальцы быстро забегали по экрану телефона. Возможно, он хотел предупредить Елену, что охотник уже здесь. Или, может, прятался от него. Или делал и то и другое одновременно. Он всегда был мастером многозадачности в кризисных ситуациях.

Я снова вздохнула, но в этот раз с нарочитой театральностью, и принялась рассматривать водителя, который о чём-то спокойно беседовал с Алариком. Судя по языку тела, разговор шёл относительно мирно. Аларик жестикулировал, водитель кивал, даже улыбнулся пару раз. Я уже начала думать, что моя тысяча вот-вот улетит в небытие.

Но тут водитель резко схватился за руль.

— Стефан! — мой голос сорвался на крик.

Я не успела ничего сделать. Не подумать, не предупредить, не перенаправить машину силой мысли. Потому что я не обладала сверхъестественной скоростью, а моя «первобытная сила» требовала хотя бы секунды концентрации. Секунды, которой у меня не было.

Охотник с глухим, сокрушительным звуком врезался в машину Стефана.

Удар был такой силы, что меня отбросило назад. Воздух вышибло из лёгких, мир кувыркнулся, и я почувствовала, как тело врезается во что-то твёрдое, прежде чем застыть у обочины.

— Бля... — спустя время выдохнула я, медленно поднимаясь с земли.

Зрение было слегка затуманено, глаза заливала кровь. Но судя по лёгкому покалыванию на лбу, рана уже заживала. Машина, которую охотник направил на таран, не задела меня напрямую, а просто отбросила ударной волной подальше от дороги.

Я моргнула, прогоняя кровавую пелену, и подняла голову.

Стефан стоял посреди дороги.

Он не двигался. Просто смотрел на искорёженную машину, которая по инерции проехала ещё метров десять и теперь дымилась на той стороне невидимой линии. В пределах Мистик Фоллс.

— Стефан? — голос Елены из трубки прозвучал испуганно. Она явно слышала звук удара. — Что случилось? Что там происходит?

Стефан медленно, словно во сне, поднял трубку к уху. Его лицо было белым, как мел, а в глазах застыло то самое выражение, которое говорило: сейчас он совершит какую-нибудь героическую глупость

— Деймон, Лекси и Кол... — его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Они на границе города. В зоне поражения купола. Мне нужно идти.

Он не сказал «я пойду их спасать». Не сказал «я вернусь». Он сказал «мне нужно идти» — и в этих трёх словах поместилось всё: и вековая вина перед братом, которую он никогда не сможет искупить, и долг перед подругой, которую он однажды уже подвёл.

Я с трудом поднялась на ноги, отряхивая джинсы от стеклянной крошки и грязи. Голова гудела, но сознание было кристально ясным. Адреналин выжег всю усталость, оставив только холодную решимость.

— Стефан, стой, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Если ты сейчас...

Я не успела договорить, как сбоку раздался сдавленный стон. Мы со Стефаном синхронно перевели взгляд на Аларика, распластанного в придорожной канаве метрах в десяти от места столкновения. Судя по неестественному изгибу ноги и крови, заливающей лицо, взрывной волной его не зашвырнуло на территорию города, но покрошило знатно. Выглядел он так, будто только что проиграл схватку с грузовиком и теперь пытался вспомнить, как вообще дышать.

— Помоги ему, — рявкнула я, уже не думая. — Живо! Дай ему крови, пока он тут не истёк ей окончательно.

Стефан колебался лишь секунду. Я видела, как его взгляд мечется между искореженным фургоном за чертой города и корчащимся Алариком. Внутри него сейчас бушевала та самая вечная война между братским долгом и человечностью, которая делала его Стефаном. Но Аларик истекал кровью здесь и сейчас, а Деймон... Деймон уже был по ту сторону. И Стефан ничего не мог с этим поделать.

Он резко кивнул и бросился к Аларику, на ходу прокусывая запястье зубами.

Я же развернулась и, не чувствуя ног, рванула к перевёрнутому фургону. Он валялся на боку, перегородив полдороги. Из-под капота валил пар, смешанный с едким запахом горелого масла. Не было ни одного целого стекла, а только осколки, усеявшие асфальт вокруг.

Я слышала, как кто-то глухо стучит по задней двери фургона. Кто-то пытался выбраться.

— Я здесь! — заорала я, перекрывая шипение пара. — Сидите там! Сейчас!

Моя сила вышибла заднюю дверь фургона с таким грохотом, что, кажется, даже пар из-под капота на секунду замер. Внутри было темно, пахло кровью, бензином и чем-то ещё.

Первое, что я увидела, были глаза Деймона. Он сидел, привалившись к стене фургона, и смотрел на меня с той самой смесью облегчения и раздражения, которая была его фирменным стилем даже на пороге гибели. На его белой майке расплывалось тёмное, влажное пятно.

— Явилась, — прохрипел он, и в его голосе прорезалась знакомая язвительность. — А где цветы? Я думал, ты хотя бы с шарами придешь.

— Заткнись, — бросила я, уже переводя взгляд дальше.

Лекси лежала рядом. Её лицо было белым, как бумага. Она дышала, но с каждым вздохом из уголка рта вытекала тонкая струйка крови. Плохо. Очень плохо.

Но самым страшным был Кол.

Он лежал в самом углу фургона, неестественно вывернувшись. Рубашка насквозь пропиталась кровью, и источник этого безобразия находился прямо в центре груди. Рваная, страшная рана там, где должно биться сердце.

Я смотрела на неё и не могла пошевелиться. Потому что даже моих скудных медицинских познаний хватало, чтобы понять: с раной в сердце не живут. Даже вампиры. Даже Первородные.

Кол поднял на меня глаза. В них не было страха, а только усталость и странное, почти детское любопытство. Он посмотрел на свою грудь, потом на меня, и его губы дрогнули в слабой, ироничной усмешке.

— Три минуты сорок пять секунд, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал на удивление ровно, будто он зачитывал результаты лабораторного опыта. — Это если по самому оптимистичному сценарию. Если пессимистичному... — он замолчал, переводя дыхание, и это далось ему с трудом, — то минуты две. Может, меньше.

— Заткнись, — рявкнула я, падая рядом с ним на колени. Осколки стекла впились в кожу сквозь джинсы, но я даже не почувствовала боли. — Не смей говорить такие вещи. Ты Первородный, ты не можешь просто взять и...

— О, я как раз могу, — перебил он, и в его глазах мелькнула та самая безумная искра, которую, я была уверена, Елена чертовски обожала. — Видишь ли, дорогая, сердце — это такая важная штука. Даже для нас. Особенно сейчас.

Он снова замолчал, и на этот раз пауза затянулась. Его веки дрогнули.

— Кол! — я схватила его за плечо, встряхнула. — Не смей! Ты слышишь? Елена убьёт меня, если ты сейчас...

— О, Елена... — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что у меня сердце разрывалось. — Передай ей... что я был счастлив. Впервые за тысячу лет. И что её сарказм... почти не уступает моему.

— Сам передашь, — отрезала я, лихорадочно соображая.

Что делать? Что делать, чёрт возьми? Я не врач, не ведьма, не целитель. Я просто... просто бессмертная с телекинезом.

Я резко повернула голову, сканируя пространство вокруг. Деймон и Лекси уже освободились от цепей. Те, после моего грандиозного выдёргивания дверей силой мысли, держались разве что на честном слове.

Деймон, пошатываясь, поднялся на ноги, его рука инстинктивно прижималась к ране на боку. А Лекси уже рвала свою одежду, пытаясь перетянуть собственную рану — я заметила её только сейчас, на тёмной ткани платья кровь была почти незаметна. Но Кол...

— Нужно вытащить их, — голос Лекси прозвучал хрипло, но чётко. — Если мы перетащим его за линию, он...

— Не успеет, — оборвал Деймон. Его голос был странно тихим, и я видела, как он борется с собственной болью, пытаясь сохранить ясность мышления. — Три минуты. Может, две. Отсюда до границы — минута пешком. Но он не выдержит транспортировки. Каждое движение будет разрывать сердце быстрее.

Краем глаза я заметила, как Стефан быстро запрыгнул в машину, помогая Лекси и Деймону подняться и выбраться из нее. Лекси, кажется, сопротивлялась, говоря, что нельзя просто так нас бросать, Деймон тоже пытался что-то сказать, но я уже не слышала их. Я махнула рукой в сторону Стефана, мол, уводи их быстро, и снова развернулась к Колу — потому что он переставал дышать.

Его грудь замерла. Глаза, ещё секунду назад пытавшиеся сфокусироваться на мне, медленно, почти лениво, закатились.

Я чувствовала, как жизнь покидает его. И даже если я сейчас силой выброшу его за пределы купола, не навредив ему ещё сильнее... Если его регенерация сработает... Кровь Первородных творила чудеса, но даже она не могла воскресить мгновенно. А у Кола не было этих мгновений.

«Кровь», — мысленно повторила я, пронзенная глупой, но отчаянной надеждой.

Я бессмертна. Я заживаю так же быстро, как любой вампир. Значит, и кровь моя должна работать так же. Но в отличие от вампирской, она работает в пределах антимагического купола.

Это значило всё.

Я резко повернула голову, сканируя пространство вокруг. Металл. Нужен острый металл.

Мой взгляд упал на острый металлический угол сорванной двери. Резким и быстрым движением я полоснула ладонью по рваному краю, чувствуя неприятное сопротивление плоти. Резать себя — сомнительное удовольствие.

Кровь хлынула мгновенно, и я увидела, как края раны на ладони начали затягиваться с той же скоростью, с какой расходились. Чёрт, слишком быстро. Я снова полоснула по металлу, сильнее вдавливая ладонь в острый край. Я чувствовала, как лезвие входит в плоть, почти до кости. Но это сработало: сквозь пелену слёз я увидела, как кровь потекла быстрее, заливая пальцы, запястье и рукав кофты.

Я быстро поднесла ладонь к губам Кола, с силой впихивая кровь в его горло. Я знала: он уже не дышал (если это вообще применимо к вампирам), но мне было всё равно. Я знала, что мозг после остановки сердца функционирует ещё несколько минут. Поэтому у нас был шанс.

— Глотай, — прошипела я, и только произнеся это, осознала всю абсурдность происходящего. Я приказываю глотать мёртвому вампиру.

Я сдавила руку, задевая края раны и заставляя кровь течь быстрее. Я чувствовала, как порез затягивается, но мне было плевать.

Второй рукой я слегка надавила на область его сердца. А когда заметила, что моя кровь начала действовать и рана затягивается прямо на глазах, я надавила на его грудь ещё сильнее, заставляя его сердце работать и качать кровь.

Я не врач, но знала: массаж сердца бесполезен, пока не закрыта дыра в груди.

Пару секунд спустя к первой руке добавилась вторая, и я, сцепив руки в замок, нажала на его грудь со всей силы.

Кол закашлялся, его тело выгнулось дугой, и на секунду мне показалось, что я убиваю его быстрее, чем спасаю. Но потом его веки дрогнули и он медленно открыл глаза.

Его взгляд был мутным, расфокусированным, но в нём уже не было той стеклянной, безжизненной пустоты, которая появляется за секунду до конца. Он смотрел на меня, и в глубине его зрачков загоралась знакомая, безумная искра.

— Леста... — выдохнул он, и его голос прозвучал сипло, с хрипом, но это был голос живого человека. — Твоя кровь... на вкус как... адская смесь вишнёвого ликера и... и... — он закашлялся снова, выплёвывая на асфальт тёмный сгусток. — И пафоса. Много пафоса. Ты уверена, что не добавляла туда свои монологи?

Я замерла, чувствуя, как под пальцами медленно, почти неслышно, возрождается пульс. А потом я истерически рассмеялась и со всей силы ударила его по плечу. Он возмущённо сжал губы.

— Заткнись, — выдохнула я. — Просто заткнись, придурок. Ты меня до инфаркта доведёшь.

— Не доведу, — прошептал он, и его губы дрогнули в слабой, измученной улыбке. — Ты же бессмертная. Помнишь? Сама говорила.

— Это было про физическое бессмертие, — буркнула я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская, горячая капля. — Про нервную систему никто ничего не обещал.

— Знаешь, — прошептал он, и в его голосе прорезалась мальчишеская, озорная нотка, — я начинаю понимать, почему Ник так сходит по тебе с ума. Ты — как гремучая смесь святой воды и динамита. Взрывоопасно, но чертовски эффективно.

— Спасибо за рецензию, — буркнула я, снова чувствуя, как под моими пальцами его сердце выбивает свою ритмичную, человеческую дробь.

Человеческую дробь...

Его сердце билось. БИЛОСЬ. Как у человека.

Я замерла, вслушиваясь в биение его сердца.

У Первородных нет пульса. У Кола Майклсона, который последнюю тысячу лет существовал как ходячий труп с комплексом бога и хроническим желанием бесить семью, НЕТ и НЕ МОЖЕТ БЫТЬ пульса.

А этот — был.

Я резко отшатнулась, сползая с колен и приземляясь задницей прямо на битое стекло, усыпавшее пол фургона. Осколки впились в кожу сквозь джинсы, но я даже не моргнула. Потому что всё моё внимание сейчас сузилась до одного-единственного факта:

Кол смотрел на меня, и в его глазах плясали те самые, безумные, чертовски знакомые огоньки, которые я видела у Клауса в минуты наивысшего торжества.

— Ну что, невестка, — протянул он, и его голос, хоть и сиплый после недавнего воскрешения, звучал с той неподражаемой, майклсоновской интонацией, в которой смешались яд, сарказм и чистое, детское злорадство, — кажется, у нас появилась ещё одна тема, о которой нам надо поговорить.

***

В гостиной нового дома Майклсонов-Гилберт собралась компания из нескольких человек. Кол сидел на диване, приобнимая Елену за талию, в то время как Селеста устроилась между Джереми и Давиной на другом диване, прикрыв глаза. А Финн с Дженной стояли чуть поодаль, синхронно скрестив руки на груди и буравя Кола недовольными взглядами.

— И вот что получается, — начал Кол, потягивая бурбон из стакана. — Когда я пересек черту города, магия ведьм перестала действовать. И как это ни иронично звучит, даже Первородные становятся беспомощными в такой ситуации. Ведь когда магия ведьм перестаёт работать, та сила, что питала меня тысячу лет, уходит из тела. И если вспомнить, что моё обращение и обращение моих дорогих братьев и сестры произошло после того, как наше сердце проткнули мечом, то я вернулся к тому же состоянию. То есть к состоянию человека с дырой в сердце.

Он сделал глоток и поморщился. Раньше он не морщился. Потому что алкоголь почти не действовал на него. А вот сейчас действовал. И судя по выражению его лица, не самым приятным образом.

— А с дырой в сердце долго не живут, — продолжил Кол, покручивая стакан в пальцах. — Обычно у человека есть примерно пять минут, прежде чем сердце прекращает свою работу. А затем, без оказания медицинской помощи, человек умирает. Если, конечно, рядом не окажется кто-то с бессмертной кровью и здравым смыслом не вытаскивать меня за купол, — он усмехнулся и театрально поднял палец. — Леста не стала рисковать. Она влила свою кровь в меня, заживив дыру в груди и запустила сердце и не дала мозгам отключиться насовсем. Реанимация высшего класса, можно сказать. Представляете?

В комнате повисла та особенная тишина, какая бывает, когда услышанное настолько выходит за рамки привычного, что мозг отказывается это переваривать.

— То есть... — Давина смотрела на Кола круглыми, как блюдца, глазами, вцепившись в подлокотник дивана так, словно он был единственной реальностью в этом безумном разговоре. — Она вернула тебя в тот момент? Когда всё должно было случиться? И... не дала умереть? — она сглотнула. — Получается... ты так и не обратился? Ты... человек?

Она запнулась на последнем слове, будто само его произнесение в контексте Кола Майклсона было кощунством.

Кол прищурился, явно наслаждаясь эффектом. Он перевёл взгляд в сторону незажжённых свечей, что стояли на обеденном столе как декорация.

— Ну, не совсем человеком, — протянул он, и в его голосе прорезалась та самая, майклсоновская интонация, от которой у всех, кто её слышал, по спине бежали мурашки. — Incendia.

Свечи мгновенно зажглись, заставив всех в ужасе отшатнуться.

Пламя взметнулось выше положенного, на секунду окрасившись в синеватый оттенок, прежде чем успокоиться и гореть ровно, как ни в чем не бывало.

— Так ты ВЕДЬМАК? — выкрикнул Джереми, и в его голосе послышалось то самое, подростковое восхищение, которое обычно приберегают для финальных сцен в фантастических блокбастерах.

— Был им до вампиризма, — Кол поставил стакан на стол, разводя руки в стороны с таким видом, будто признавался в мелком, но приятном грешке. — Поэтому тысячу лет искал способ вернуть эту силу, тем самым сводя своих братьев и сестру с ума. Вы даже не представляете, сколько гримуаров я перерыл, сколько алтарей осквернил, сколько сделок заключил... — он мечтательно закатил глаза. — Это были славные времена. Полные надежд и разочарований. И вот, спустя тысячу лет, я просто вляпался в аварию с дурацким фургоном и получил всё обратно. Ирония, не правда ли?

Его улыбка была широкой, почти безумной, но в глазах плескалось уже не привычное веселье, а странная, почти детская растерянность. Он снова посмотрел на свои руки, сжал и разжал пальцы, будто проверяя, на месте ли они.

— Я чувствую это, — тихо сказал он, и в его голосе впервые за весь вечер пропала театральность. — Кровь. Она движется по венам. Сердце... оно бьётся. Тук-тук. Тук-тук. Как у тех смертных, на которых я смотрел сверху вниз тысячу лет, — он поднял взгляд на Елену, и в нём было столько всего, что у неё перехватило дыхание. — Я могу умереть, Елена. По-настоящему. От болезни, от ножа, от старости. Это... странно.

Елена хотела что-то сказать. Возможно, о том, что рада, что Кол человек. Или, наоборот, в ужасе, что теперь его может убить даже банальная простуда — ведь она была уверена, что иммунитет в его человеческом теле оставлял желать лучшего. Она открыла рот, подбирая слова, которые могли бы вместить всю эту гамму чувств...

Но её прервал звук.

Тихий, ритмичный, совершенно неуместный в этом драматическом моменте звук.

Все взгляды мгновенно переметнулись к Селесте.

Она сидела на диване, положив голову на плечо Джереми, и... спала. Её дыхание было ровным и глубоким, а лицо расслабленным, несмотря на то, что всего час назад она вытаскивала троих вампиров из ада на колёсах, а потом в буквальном смысле воскрешала мёртвого Первородного, используя собственную кровь.

— Она... спит? — недоверчиво спросила Давина, подаваясь вперёд и чуть не ткнув Селесту пальцем. Но в последний момент она отдёрнула руку, будто боялась разбудить. — Прямо сейчас? Посреди всего этого?

Джереми осторожно повернул голову, глядя на сестру сверху вниз. Одна её рука безвольно свисала с дивана, пальцы почти касались пола. На безымянном пальце тускло поблёскивало кольцо с багрово-чёрным камнем. Вторая рука была прижата к груди, сжатая в кулак так, что костяшки побелели. Даже во сне она не расслаблялась до конца.

— Она два месяца не спала нормально, — тихо сказал Джереми. — Она говорила, что там невозможно было уснуть по-настоящему. Только проваливаться в какое-то полусонное состояние, из которого всё равно всё слышно и всё чувствуешь.

— А потом она вырвалась оттуда, — продолжила Дженна, подходя ближе и осторожно накидывая на Селесту плед, который только что стащила со спинки дивана. — Она сначала поела, потом мы говорили, а потом этот цирк с похищением. Она не отдыхала ни минуты.

— И кровью своей поделилась, — тихо добавила Давина. — Судя по тому, что рассказал Кол, довольно щедро.

Все снова перевели взгляд на Кола. Тот сидел, всё ещё прижимая к себе Елену, но его лицо утратило всю свою театральность. Он смотрел на спящую Селесту, и в его глазах было что-то... сложное. Для Кола Майклсона сложные эмоции были так же редки, как честные политики, но сейчас это было именно оно.

— Она не думала, — сказал он наконец. Голос его звучал тихо, почти задумчиво. — Когда влила в меня свою кровь, она не думала. Она просто... сделала. Даже не зная, сработает ли это.

— Это Селеста, — пожала плечами Елена, но в её голосе звучала гордость. — У неё всегда так. Сначала делает, потом думает. Иногда вообще не думает.

— Зато потом отдувается за всех, — проворчал Джереми, осторожно поправляя голову сестры, чтобы ей было удобнее. Она даже не пошевелилась, только вздохнула чуть глубже и плотнее прижалась к его плечу. — Ладно, пусть спит. Ей нужно.

— А нам что делать? — спросила Давина, переводя взгляд на остальных. — У нас тут Кол теперь человек-ведьмак, Деймон и Лекси где-то зализывают раны, Бонни наверняка уже проводит с Деймоном воспитательную беседу, а завтра...

— Завтра мы едем в Новый Орлеан, — закончил за неё Финн. Он всё это время молчал, стоя в своей странной синхронной позе с Дженной, но теперь подал голос. — Если, конечно, наша героиня проснётся к тому времени.

— Проснётся, — уверенно сказала Дженна. — Она слишком упрямая, чтобы проспать такое. И слишком любит создавать проблемы.

— Любит создавать проблемы? — переспросил Кол с кривой усмешкой. — Да она сама ходячая проблема. Только что доказала это, воскресив меня. Ник теперь вообще с ума сойдёт, когда узнает.

— А он узнает? — осторожно поинтересовалась Давина.

Кол посмотрел на неё как на человека, который всерьёз спрашивает, течёт ли вода вниз.

— Ведьмочка, мы едем в Новый Орлеан всей толпой. Там Ник, который два с половиной месяца сносил полгорода, потому что не мог найти свою драгоценную Искорку. А потом он узнает, что она воскресила меня, став, по сути, моим... — он запнулся, подбирая слово, — создателем? Спасителем?

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил Джереми, — что Клаус будет ревновать?

— Клаус ревнует ко всему, что движется, дышит и находится в радиусе ста метров от неё, — отрезал Кол. — А тут я — его младший брат, которого она буквально вытащила с того света своей кровью. Это для него будет... — он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, — восхитительно. Я просто обязан это увидеть.

— Ты ужасен, — простонала Елена, закатывая глаза.

— Я Первородный, дорогая. Это синонимы.

— Был Первородный, — поправил Финн. — Теперь ты человек. Со слабым сердцем и, судя по всему, обострённым чувством самосохранения, которое ты, видимо, забыл включить.

Кол поморщился, но не нашёлся с ответом. Потому что Финн был прав. Он больше не был неуязвимым. Он снова мог чувствовать холод, голод и усталость. И страх. Настоящий, животный страх смерти, который он не испытывал тысячу лет.

Елена, почувствовав его напряжение, сильнее прижалась к нему.

— Всё будет хорошо, — тихо сказала она. — Мы разберёмся. Все вместе. Как всегда.

— Как всегда, — эхом отозвался Кол, но в его голосе не было привычной уверенности.

В комнате снова стало тихо. Свечи горели ровно, отбрасывая пляшущие тени на стены.

А Селеста спала. Спала так крепко, как не спала два месяца. Её лицо было спокойным, расслабленным, и впервые за долгое время на нём не было ни саркастичной усмешки, ни тревожной складки между бровями. Просто усталая девушка, которая наконец-то позволила себе отключиться.

— Оставим её, — решила Дженна. — Пусть спит. Завтра будет тяжёлый день.

— А сегодня? — спросила Давина.

— Сегодня мы будем пить чай, — Дженна направилась к кухне, жестом приглашая всех следовать за ней. — И не будем ни о чём думать. Хотя бы пару часов.

— Звучит как план, — кивнул Джереми, осторожно высвобождаясь из-под головы сестры и подкладывая ей под щёку подушку. — Только тихо. Пусть спит.

Они потянулись на кухню, оставив Селесту одну в гостиной. Кольцо на её пальце тускло мерцало в свете свечей, словно напоминая о том, что где-то там, в Новом Орлеане, есть кто-то, кто тоже не спал эти два месяца. Кто-то, кто ждал и сходил с ума.

***

Клаус сидел на стуле, нагло забросив ноги на стол, и смотрел в окно своего новенького, чистого кабинета. За стеклом раскинулся Новый Орлеан. Сейчас он снова был его. Ну, по крайней мере, та часть, которую можно было отвоевать без ядерного оружия и благословения папы римского.

Он вернул дом Майклсонов. Тот самый дом, который Марсель присвоил себе, выдавая лепнину с вензелем «М» за первую букву своего имени, а не фамилии рода, который этот дом построил. Идиот.

Возвращение вышло кровавым. Клаус не стал церемониться, рассылать вежливые приглашения или играть в дипломатию. Он просто пришёл и забрал то, что принадлежало ему по праву. Сопротивлявшихся — убил. Сомневающихся — убедил. Наблюдавших — запугал. В общем, провёл стандартную процедуру «возвращения блудного сына», где сын был не очень блудным, зато очень злым и с целым арсеналом вековых обид.

Элайджа, конечно, хотел, чтобы он наконец перестал убивать невинных девушек, похожих на Селесту. И Клаус перестал. Честно. Целую неделю без охоты. Но это не значит, что он собирался просто тихо сидеть и ждать, сложа руки, пока мир вращается дальше, а его Искорка болтается неизвестно где. Если нельзя убивать девушек — значит, будем убивать узурпаторов. Тоже неплохая замена. Менее поэтичная, но не менее эффективная для поддержания тонуса.

Клаус встал, подошёл к бару и налил себе в стакан немного бурбона. Янтарная жидкость плеснулась о стенки хрусталя, отражая дневной свет. Он пригубил напиток, чувствуя, как знакомое тепло разливается по горлу, а затем медленно развернулся, встречаясь взглядом с Элайджей, Ребеккой и тем самым Энзо, который каким-то образом выжил в отношениях с его сестрой. И даже, судя по всему, расцвёл. По крайней мере, эта наглая улыбка, не сходящая с его физиономии, намекает именно на это.

Тройка застыла в дверях, словно совет психиатров, наблюдающих за душевным здоровьем гибрида.

— Если вы пришли читать мне нотации, — Клаус театрально приподнял стакан вверх, давая всем возможность его внимательно разглядеть, — то подождите, пока я допью это. После ваших слов вкус совсем портится. А я, знаете ли, привык наслаждаться даже мелочами. Особенно когда всё остальное в этой жизни — сплошное разочарование.

Ребекка закатила глаза так выразительно, что это движение можно было транслировать на экраны как национальное достояние. А стоящий рядом Энзо фыркнул, но не обиженно, а скорее с тем самым искрящимся весельем, которое обычно предвещает либо гениальную шутку, либо полный крах.

— Ну, я пришёл скорее выразить своё восхищение, — протянул он, и его губы растянулись в той самой обаятельной улыбке, которой он, видимо, и очаровал Ребекку. — Наблюдать за тем, как ты убиваешь этих зазнавшихся вампиров, было... познавательно.

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.

— Ведёшь себя как тот самый идеальный муж в ожидании жены. Построил дом, вырастил дерево и... — он многозначительно замолчал, поигрывая бровями. — А хотя с последним пунктом проблемы будут.

Клаус медленно, очень медленно перевёл взгляд с Энзо на Ребекку и обратно. В этом взгляде читалось явное желание проверить, как быстро этот наглец сможет регенерировать после того, как его голова окажется в соседней комнате.

— Ты на что-то намекаешь? — голос Клауса был тихим, но в этой тишине слышалась угроза, способная заставить дрожать даже самые стойкие коленки.

— Я? — Энзо приложил руку к груди с видом оскорблённой невинности. — Ни в коем случае. Просто констатирую факты. Ты отбил дом, у тебя есть мастерская с красками, а недостающий элемент... — он многозначительно посмотрел на пустой диван в углу кабинета, — пока в командировке.

Ребекка закашлялась, пытаясь скрыть смех. Впрочем, у неё это плохо получалось.

Клаус стиснул челюсть так, что желваки заходили ходуном. Он уже открыл рот, чтобы выдать тираду, от которой у Энзо волосы должны были встать дыбом, но Элайджа, как всегда, вмешался вовремя, решив наконец заговорить:

— Никлаус.

Клаус замер. Его взгляд скользнул по лицу брата, ища в нём признаки того, что Элайджа, как всегда, пришёл его «спасать» от него самого. Но Элайджа не выглядел ни обеспокоенным, ни осуждающим. Он просто стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на Клауса с тем выражением, которое бывает у человека, который уже всё сказал и теперь просто ждёт, когда до собеседника дойдёт.

— Что? — резко бросил Клаус. — Если ты снова собираешься говорить мне о том, что я должен быть терпеливым, что она вернётся, что...

— Я собираюсь сказать тебе, — перебил Элайджа, и в его голосе прорезалась та самая, стальная нотка, которую он обычно приберегал для особо важных моментов, — что тебе нужно сменить рубашку. На той, что на тебе, кровь. Много крови. И если она вернётся сегодня, что, кстати, вполне вероятно, — он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе, — ты встретишь её в таком виде?

Клаус моргнул. Потом медленно опустил взгляд на свою грудь. Когда-то безупречная белая рубашка сейчас представляла собой жалкое зрелище: разводы, брызги, тёмные пятна, въевшиеся в ткань. Химчистка бы не помогла. Сожжение — возможно. Выглядел он как человек, который выжил на корпоративе, но сам корпоратив — нет.

— Чёрт, — раздраженно выдохнул он.

Ребекка фыркнула, но на этот раз в её смешке не было язвительности.

— Элайджа прав, Ник. Ты выглядишь так, будто только что выбрался с бойни. И пахнет от тебя соответственно. Если она появится на пороге, её первой мыслью будет не «я так скучала», а «кого ты там ещё прирезал без меня?».

Энзо, у которого хватило ума промолчать, просто прислонился к стене, наблюдая за этим семейным спектаклем.

Клаус устало провёл рукой по лицу. Два с половиной месяца. Два с половиной месяца он жил в режиме «проснулся — убил — порисовал — поубивал опять — попытался заснуть». Два с половиной месяца он ждал новостей, зацепок, хоть чего-то, что укажет, где его Искорка, жива ли она вообще.

А теперь Элайджа стоял здесь, в его кабинете, и говорил таким тоном, будто знал что-то, чего не знал он.

— Ты что-то чувствуешь? — спросил Клаус, и его голос вдруг стал тихим, почти беззащитным.

Элайджа встретил его взгляд. Между братьями повисло то самое, особенное молчание, которое бывает только у тех, кто прожил вместе тысячу лет и научился читать друг друга без слов.

— Да, — просто сказал Элайджа. — Она вернулась.

Клаус замер, ошеломлённый этими словами.

«Она вернулась».

Элайджа сказал это так просто, будто сообщал, что на ужин будет паста, а не то, от чего зависит, рассыплется ли мир Клауса на куски или нет.

— Она... — голос Клауса прервался. Он сглотнул, пытаясь прогнать ком, внезапно возникший в горле. — Ты уверен?

— Я всегда уверен, когда речь идёт о ней, — спокойно ответил Элайджа. — Селеста вернулась. Она жива. И она едет сюда.

Ребекка, стоявшая в дверях, вдруг выдохнула так, будто тоже ждала этого момента. Энзо перестал ухмыляться и смотрел на Клауса с неожиданной серьёзностью.

Клаус медленно поставил стакан на стол. Движение было нарочито спокойным, но Ребекка, знавшая брата тысячу лет, увидела, как дрогнули его пальцы.

— Сколько у меня времени? — спросил он, и голос его звучал ровно, но в нём уже прорезались те самые командные нотки, которые появлялись перед битвой. Только сейчас это была битва другого рода.

— Несколько часов, — ответил Элайджа. — Может, меньше. Она едет с Еленой, Колом, Джереми и Давиной, и с другими...

Он не уточнил, с кем, но Клаусу этого не требовалось. Главное, что она вернулась и ехала сюда. К нему.

Клаус резко развернулся и направился к двери, но Ребекка преградила ему путь, уперев руки в бока.

— И куда ты собрался?

— Встречать её, — рявкнул Клаус, пытаясь обойти сестру.

— В рубашке, которая выглядит так, будто ты в ней купался в крови? — Ребекка не сдвинулась с места. — Ник, ты меня слышал? Элайджа сказал — несколько часов. У тебя есть время привести себя в порядок. Принять душ. Переодеться. Выглядеть как нормальный человек, а не как психопат после особо удачной охоты.

— Я и есть психопат, — огрызнулся Клаус. — И она это знает.

— Она знает, — согласилась Ребекка. — Но после двух месяцев разлуки ей будет приятнее увидеть тебя чистым и в нормальной одежде, а не в этом... — она брезгливо поморщилась, указывая на его рубашку, — кошмаре.

Клаус посмотрел на себя. Ребекка была права. Он выглядел как ходячее доказательство того, что два с половиной месяца ярости и отчаяния не проходят бесследно.

— Чёрт, — выдохнул он снова.

Энзо, до сих пор молча наблюдавший за сценой, вдруг подал голос:

— Знаете, если она действительно едет сюда, у нас есть уникальная возможность устроить ей тёплый приём. Без трупов. Без крови. Просто... по-человечески. Представляете, какое это будет шоу?

Ребекка бросила на него взгляд, в котором смешались раздражение и что-то похожее на гордость.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — Энзо пожал плечами. — Два месяца мы наблюдали за тем, как этот, — он кивнул в сторону Клауса, — великий и ужасный гибрид уничтожает всё на своём пути. Два месяца мы ждали, когда же это закончится. А теперь она едет сюда. И у нас есть шанс увидеть, как он превращается в... ну, не знаю, в человека. Разве это не стоит того, чтобы немного постараться?

Клаус медленно повернул голову и посмотрел на Энзо так, как смотрит хищник на особенно наглую добычу, которая сама лезет в пасть.

— Ты хоть понимаешь, что я могу убить тебя одной левой, даже не вспотев?

— Понимаю, — кивнул Энзо с той же невозмутимой улыбкой. — Но тогда твоя драгоценная Искорка приедет и увидит, что ты убил парня, который просто хотел помочь. Это добавит очков к твоему имиджу?

Ребекка закашлялась, пытаясь скрыть смех. Элайджа, стоявший в дверях, едва заметно покачал головой, но в уголках его губ дрогнула тень улыбки.

Клаус смотрел на Энзо ещё долгих пять секунд. Потом неожиданно фыркнул.

— Ты или самый смелый идиот, которого я встречал, или самый идиотский смельчак. Я ещё не решил.

— Я принимаю оба варианта как комплимент, — поклонился Энзо.

Клаус покачал головой, но в его глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на... развлечение? Почти забытое чувство.

— Ладно, — сказал он, поворачиваясь к выходу. — Я в душ. Ребекка, проследи, чтобы этот... — он запнулся, подбирая слово, — чтобы этот экземпляр ничего не сломал и не убил никого из персонала до моего возвращения.

— А что мне делать? — поинтересовался Энзо.

— Молись, чтобы я не передумал, — бросил Клаус через плечо, скрываясь за дверью.

***

Я заблокировала телефон, после того как прочитала сообщение от Элайджи. Он сказал, что предупредил Клауса, и теперь можно было готовиться ко всему. Ко всему спектру — от «он бросится тебя обнимать и рыдать от счастья» до «он устроит показательную казнь кого-нибудь из персонала, просто чтобы разрядить обстановку». Учитывая нашу удачу, скорее случится второй вариант. С элементами первого. И, возможно, небольшим пожаром.

Положив телефон на приборную панель, я бросила взгляд на Лекси, которая вела машину. Вы спросите, как она тут оказалась? Ну, она просто очень мило напросилась поехать с нами. Сказала, что хочет развеяться, что мешать не будет, и вообще — она уже купила билет на рейс. Но когда Стефан отвёл меня в сторону и с тем самым страдальческим выражением лица, которое он обычно приберегает для особо тяжёлых признаний, сообщил, что Лекси, кажется, положила глаз на Элайджу, мой мозг совершил кульбит.

Лекси и Элайджа. Элайджа и Лекси. Блондинка! У Элайджи будет блондинка!

Кажется, после того как я озвучила эту мысль вслух, вся компания, собравшаяся на парковке перед отъездом, замерла, как будто я сказала что-то настолько глупое, что даже Вселенная на секунду перестала вращаться. Но они не понимали! Да я и сама не слишком понимала, но это было неважно! Просто представьте: Элайджа Майклсон, этот ходячий эталон сдержанности, аристократизма и трагической вековой тоски, и рядом с ним Лекси — яркая, дерзкая, не боящаяся ничего и никого. Это же гремучая смесь. Это же потенциальный взрыв. Это же... идеально.

Я буду держать за Лекси кулачки. И, возможно, мысленно подталкивать Элайджу в нужном направлении.

И вот сейчас мы с Лекси были на пути в Новый Орлеан, сидя в одной машине. Елена и Кол поехали отдельно, желая уединиться и, видимо, поговорить о будущем. О будущем, в котором Кол теперь человек. О будущем, где у них, возможно, появится шанс на то, о чём раньше они даже не смели мечтать. Я старалась не думать об этом слишком много, потому что от этих мыслей у самой сердце сжималось. В последнее время я стала слишком чувствительной.

Финн, Дженна, Давина и Джереми уместились в третьей машине, следуя за нами как эскорт почётных родственников, готовых в любой момент вмешаться, если что-то пойдёт не так. А что могло пойти не так? Ну, только если Клаус решит, что лучший способ встретить меня после двух месяцев разлуки — это устроить очередную кровавую баню. Или если Элайджа, увидев Лекси, вдруг забудет все свои джентльменские манеры и... ну, не знаю, сбежит? Вряд ли. Элайджа даже в шоке будет удаляться так, что у собеседника останется только чувство собственного ничтожества. Проверено на себе.

Я прищурилась, бросая взгляд на Лекси, которая одной рукой вела машину, а второй красила губы, как та самая заправская светская львица из сериала. Нет, серьёзно. Это было завораживающее зрелище. Идеальный мазок, идеальный угол наклона головы, идеальная линия губ. Она делала это с такой естественной грацией, будто всю жизнь только и делала, что красилась за рулём на скорости сто двадцать километров в час.

Я хищно улыбнулась, представляя, как эта яркая вампирша будет охмурять Элайджу. Это будет самым грандиозным развлечением с тех пор... ну, кажется, с тех пор как я появилась в жизни Майклсонов. А это, поверьте, был высокий стандарт развлечений.

Осмотрев Лекси с ног до головы, я осталась довольна. Кажется, она заметила мой оценивающий маневр, потому что уголки её губ дрогнули в усмешке, но глаз от дороги она не отвела.

— Оценка? — игриво спросила она, отпуская руль, чтобы защелкнуть помаду и поставить её на приборную панель. Руки вернулись на место ровно через секунду — водила она лучше, чем я ожидала. Или просто бессмертие давало бонус к координации.

— Сто из ста, — произнесла я, подняв большой палец вверх. Лекси прислушалась к моему совету (или просто у неё был безупречный вкус, что вероятнее) и надела что-то не слишком вульгарное, а изящное. Тонкое чёрное платье, которое подчёркивало каждый изгиб её тела и открывало ровно настолько вид на декольте, чтобы это выглядело элегантно, а не вызывающе. Классика. Беспроигрышный вариант. — Элайджа сделает вид, что ему всё равно. Он же Первородный, они все мастера каменных лиц. Но с учётом твоего природного обаяния и напора, он оценит твой внешний вид. Я тебе гарантирую.

Лекси хмыкнула, поправляя выбившуюся прядь светлых волос.

— Ты так уверена? У него там, кажется, уже есть кое-какая связь. С тобой.

— О, это другое, — отмахнулась я, но тут же почувствовала, как кольцо предательски сползает с пальца. Кажется, я немного похудела. — Элайджа — моя родственная душа. Это не про романтику. Это про... ну, знаешь, как будто у тебя есть брат-близнец, которого ты обожаешь, но при этом готова убить за его занудство. А романтика... — я многозначительно подняла бровь, — это совсем другой отдел. И он пустует уже тысячу лет. Пора бы его занять.

— Тысячу лет? — Лекси присвистнула. — Серьёзно? Такой красавчик, с такими манерами, и ни одной женщины за тысячу лет? Он что, девственник?

Я не выдержала и громко расхохоталась, представив, как бы Элайджа отреагировал на это слово. Девственник. Элайджа — девственник! Эта мысль была настолько абсурдной, настолько несовместимой с образом безупречного джентльмена, который, я была уверена, за свою тысячелетнюю жизнь разбил не одно сердце, что я чуть не подавилась собственным смехом.

Лекси смотрела на меня с искренним недоумением, явно не понимая, что такого смешного она сказала.

— Что? — спросила она, и в её голосе прозвучала нотка обиды. — Я серьёзно. Тысяча лет — это огромный срок. Даже если он был занят войнами, семейными драмами и спасением мира, хоть какие-то отношения должны были быть. Или у Первородных это не принято?

Я вытерла выступившие от смеха слёзы и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

— Лекси, милая, — начала я тоном заботливой старшей сестры, объясняющей младшей основы жизни, — во-первых, я не говорила, что у него никого не было. Я говорила, что отдел романтики пустует. Это разные вещи. У Элайджи были женщины. Наверняка много. Красивых, умных, достойных. Но это были... как бы сказать... ситуативные решения. Способ снять напряжение, забыться, может, даже попытаться найти что-то большее. Но ничего серьёзного не вышло. Потому что он слишком... — я замялась, подбирая слово, — слишком Элайджа. Слишком предан семье, слишком обременён долгом, слишком зациклен на искуплении. У него просто не было времени на настоящие отношения. И желания, наверное, тоже.

Лекси слушала внимательно, её пальцы чуть сильнее сжали руль.

— А сейчас? — спросила она, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала неуверенность. — Сейчас у него есть время? И желание?

Я посмотрела на неё. На эту яркую, дерзкую, не боящуюся ничего вампиршу, которая только что призналась в том, что боится. Боится, что её чувства не встретят ответа. Боится, что она недостаточно хороша для того, кого выбрала.

И в этот момент я приняла решение. Я буду за неё. До конца. Потому что Лекси заслуживала счастья. И Элайджа заслуживал. А я, как его родственная душа, имела полное право немного подтолкнуть судьбу в нужном направлении.

— Лекси, — сказала я твёрдо, — я не знаю, что у Элайджи в голове. Честно. Даже наша связь не даёт мне доступа ко всем его мыслям. Но я знаю одно: он устал. Устал быть вечным спасателем, вечным голосом разума, вечным заложником семейных драм. И если появится кто-то, кто сможет увидеть в нём не Первородного, а просто... мужчину, которому нужна поддержка... — я сделала паузу, давая словам осесть. — Я думаю, он будет благодарен. Очень благодарен.

Лекси молчала несколько секунд. Потом её губы дрогнули в той самой, знакомой улыбке.

— Ты только что дала мне карт-бланш на охоту за твоей родственной душой?

— Я дала тебе добро на то, чтобы сделать его счастливым, — поправила я. — Методы — твои. Но если ты сделаешь ему больно, — я прищурилась, и в моём голосе прорезалась та самая, майклсоновская интонация, которую я, кажется, подцепила за время общения с ними, — я лично прослежу, чтобы ты об этом пожалела. И поверь, у меня есть связи. И фантазия.

Лекси расхохоталась.

— О, боже, ты мне нравишься, — выдохнула она. — Серьёзно. Ты мне очень нравишься. Если бы я не была так озабочена охотой на твою родственную душу я бы, наверное, приударила за тобой.

— Фу, — скривилась я, но улыбку сдержать не смогла. — Во-первых, я занята. Во-вторых... ну, допустим, ты в моём вкусе, врать не буду. А в-третьих, Клаус тебя просто прикончит за такие мысли. А он, сам знаешь, умеет делать это с фантазией.

— Ну, тогда оставим это как шутку, — Лекси подмигнула мне и снова сосредоточилась на дороге. — А что насчёт тебя? Готова встретиться с ним?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я думала, что подготовилась. Думала, что переварила всё: и его ярость, и его отчаяние, и тот факт, что он, по слухам, сносил полгорода. Но сейчас, когда Новый Орлеан приближался с каждой минутой, внутри снова начала закипать та самая предательская дрожь.

— Не знаю, — честно призналась я. — Я боюсь. Не его, а того, что увижу. Того, во что он превратился без меня. И того, что это... моя вина.

— Это не твоя вина, — твёрдо сказала Лекси. — Ты не выбирала исчезать. Ты не выбирала быть якорем. Ты просто оказалась там, где оказалась, и делала то, что должна была, чтобы выжить и вернуться. А он... — она вздохнула. — Он взрослый мальчик. Тысячу лет прожил. Мог бы и потерпеть пару месяцев без разрушений.

— Мог бы, — согласилась я. — Но он Клаус. Терпение — не его конёк.

— Это точно, — хмыкнула Лекси.

Мы замолчали, каждая погружённая в свои мысли. За окном мелькали придорожные столбы, деревья, редкие машины. Новый Орлеан приближался. А вместе с ним и встреча, которая могла изменить всё.

***

Я выскочила из машины вместе с Лекси, которая пыталась поправить своё платье, и замерла, уставившись на этот дом.

Тот самый дом, в котором раньше жил Марсель. Тот самый, где мы пили с Кэтрин, Хейли и Камиллой, пока Клаус играл в свои «политические игры». Тот самый, где я сидела в кресле и наблюдала за его переговорами, чувствуя, как между нами натягиваются какие-то новые, невидимые нити.

А теперь здесь снова жили Майклсоны.

Клаус вернул себе то, что считал своим по праву. И судя по тому, как сияли окна в лучах заходящего солнца, как блестели свежей краской входные ворота, как идеально был подстрижен газон (интересно, кого он заставил это делать?), он не просто вернул дом — он сделал его своим. Снова.

— Ничего себе у них хоромы, — присвистнула Лекси, поправляя выбившуюся прядь волос. — Я думала, Сальваторе живут с размахом, но это... это уже уровень «мы здесь навечно и вообще арендовать не советуем».

— Ты ещё внутри не была, — хмыкнула я, чувствуя, как сердце почему-то ускоряет ритм. — Там есть фонтан...

Позади нас хлопнули дверцы остальных машин. Елена вышла, опираясь на руку Кола, и замерла, разглядывая фасад с тем особенным выражением, какое бывает у людей, впервые попавших в музей, но боящихся дышать на экспонаты.

— Красиво, — выдохнула она.

— Опасно, — поправил Кол, но в его голосе звучала странная смесь гордости и ностальгии. — Здесь каждый угол хранит тайну. Или труп. Или и то, и другое одновременно.

— Обнадёживает, — буркнул Джереми, вылезая из-за руля. Он потянулся, хрустнув суставами, и окинул особняк оценивающим взглядом. — Сколько, говоришь, ему лет?

— Дом построили в восемнадцатом веке, — пожал плечами Кол. — Но Майклсоны поселились здесь почти сразу, как обосновались в Новом Орлеане. Так что считай, дом пропитан нашей историей. И кровью. И магией. И...

— Мы поняли, — перебила Давина, выскакивая следом за Джереми. — Место весёлое. Можно уже заходить или будем до вечера любоваться архитектурой?

Я перевела взгляд на ворота.

— Заходим, — решительно сказала я, делая шаг вперёд. — Чего тянуть?

Ворота распахнулись прежде, чем я успела их толкнуть.

На пороге стоял Элайджа.

Он был всё таким же. Безупречный костюм, идеальная осанка, то самое выражение лица, которое я про себя называла «я здесь, чтобы спасти ситуацию, даже если никто не просил». Но в его глазах... в его глазах было что-то новое. Что-то, от чего у меня внутри всё перевернулось.

— Селеста, — тихо сказал он.

— Элайджа, — выдохнула я и, не сдерживаясь больше ни секунды, бросилась ему на шею.

Он обнял меня в ответ и через нашу связь хлынуло такое теплое спокойствие и такая всепоглощающая радость, что у меня на глазах выступили слёзы.

«Ты вернулась», — мысленно сказал он, и в его голосе не было ни капли привычной сдержанности.

«Я вернулась», — ответила я так же мысленно, чувствуя, как по щеке скатывается предательская капля.

— Эй, — раздался сбоку голос Лекси, — я, конечно, понимаю, что у вас там родственные души и всё такое, но может, познакомите меня с остальными? А то я тут стою, как бедная родственница на королевском приёме.

Элайджа отстранился, но не отпустил меня полностью. Его рука всё ещё лежала на моём плече, словно он боялся, что я снова исчезну. Он перевёл взгляд на Лекси, и в его глазах мелькнуло что-то... заинтересованное? Или мне показалось?

— Мисс Брэнсон, — произнёс он с лёгким наклоном головы. — Рад видеть вас в добром здравии. Особенно учитывая обстоятельства нашей последней встречи.

— О, можно просто Лекси. Мы же договаривались, — она улыбнулась той самой улыбкой, которая, я была уверена, могла растопить даже тысячелетний лёд. — И да, я в порядке. Спасибо, что спросили.

— Элайджа!

Из дома вылетела Ребекка, сияющая так, будто только что выиграла в лотерею. За ней, чуть медленнее, вышел Энзо с неизменной ухмылкой на лице.

— Селеста! — Ребекка подлетела ко мне и, не церемонясь, сгребла в объятия. — Живая! Целая! Боже... Ты хоть знаешь, что Ник вытворял, пока мы думали, что потеряли тебя навсегда?

— Я тоже рада тебя видеть, — просипела я, пытаясь высвободиться из её захвата. — Только, пожалуйста, не сломай мне рёбра. Они мне ещё пригодятся.

Ребекка фыркнула, но отпустила. Её взгляд скользнул по мне, оценивая, и остановился на кольце.

— Ого, — протянула она с многозначительной улыбкой. — Откуда оно у тебя? Ник, что ли, решился? Прямо перед твоим исчезновением? И почему я раньше его не замечала...

— Ребекка, не начинай, — простонала я, чувствуя, как щёки предательски теплеют.

— Почему? Это же так мило! Наш брат, оказывается, умеет делать романтичные жесты. Кто бы мог подумать.

— Я, например, всегда знал, — вклинился Энзо, подходя ближе. — В нём скрыт огромный романтический потенциал. Просто нужно уметь его разбудить.

— Ты сейчас напросишься, — лениво предупредила Ребекка, но в её глазах плясали чертики.

— Я всегда напрашиваюсь, — парировал Энзо.

Он перевёл взгляд на Лекси, и его брови поползли вверх.

— А это кто? Новая подруга? Или, — он театрально приложил руку к сердцу, — вы привезли мне подарок?

— Энзо, заткнись, — рявкнули мы с Ребеккой хором, а потом переглянулись и рассмеялись.

— Знакомься, — я махнула рукой в сторону Лекси. — Это Лекси. Лекси, это Энзо — местный циник и, судя по всему, единственный человек, который не боится доводить Ребекку до белого каления.

— О, я не единственный, — усмехнулся Энзо, протягивая Лекси руку. — Просто самый талантливый.

Лекси пожала его руку с лёгкой, оценивающей улыбкой.

— Приятно познакомиться. Деймон много о вас рассказывал.

— Только хорошее, надеюсь? — Энзо бросил быстрый взгляд на свою девушку, словно боясь, что ей не понравится это «хорошее».

— В основном то, как вы бесите его своими шутками. Это считается хорошим?

— Абсолютно, — кивнул он. — Лучшая характеристика.

Пока они обменивались любезностями и знакомились друг с другом, я чувствовала на себе чей-то тёплый взгляд.

Я медленно подняла глаза.

В самом сердце сада, у фонтана, застыл Клаус.

Он был в серой трикотажной рубашке с закатанными рукавами, открывающими предплечья. Волосы чуть влажные, уложенные с той небрежной элегантностью, которая даётся только тем, кто умеет выглядеть идеально, даже не прикладывая к этому усилий. Он смотрел на меня... Смотрел так, будто не верил, что действительно видит меня. Казалось, он не дышал, хотя вампирам и не нужно дышать, но создавалось такое ощущение, что он не двигается. Вообще.

Вокруг нас всё продолжали говорить, смеяться, знакомиться. Елена что-то обсуждала с Ребеккой, Кол подкалывал Энзо, Джереми и Давина разглядывали интерьеры с открытыми ртами. Но для меня весь этот шум исчез. Остался только он.

Клаус сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он двигался так, как будто каждый шаг давался ему с трудом.

Я не выдержала. Я первая сорвалась с места и побежала.

Расстояние между нами сократилось за секунду. Я влетела в него, врезавшись с такой силой, что он качнулся, но устоял. Его руки сомкнулись вокруг меня, прижимая к груди так крепко, что я на секунду испугалась, что мои рёбра всё-таки не выдержат.

— Ну, что, гибрид, скучал? — ляпнула я первое, что пришло в голову.

Потому что я не знала, что говорить в таких ситуациях. В моём арсенале не было пункта «трогательное воссоединение после двух месяцев в тюрьме». У меня был только инстинкт самосохранения, который в критических ситуациях всегда переключался в режим «бей или беги». Или, в моём случае, «язви или молчи».

Я выбрала первое. Как всегда.

Клаус замер. Его руки на моей спине на секунду сжались сильнее, а потом он... прижал меня к себе еще крепче. Так, будто пытался вдавить мои кости в свою грудную клетку и оставить там навсегда. Без пафосных речей, без объяснений, без всего того словесного поноса, который обычно сопровождает такие моменты в дешёвых мелодрамах.

Он просто обнимал меня. Зарывшись носом в мои волосы, вдыхая так, словно я была последним глотком кислорода. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых «я скучал», «я сходил с ума» или «ты даже не представляешь, что я пережил».

Я зарылась лицом в его рубашку, вдыхая его запах.

— Два месяца, — прошептал он мне в волосы, и его голос, обычно такой уверенный, почти надменный, сейчас звучал хрипло и сдавленно. — Два месяца, четыре дня и... — он запнулся, видимо, потеряв счёт времени в этом аду ожидания.

— Четырнадцать часов, — закончила я за него, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. А затем медленно поднял руку и коснулся моего лица. Его пальцы осторожно провели по скуле и щеке, стирая влажную дорожку слёз.

— Ты плачешь, — констатировал он тоном, полным какого-то благоговейного удивления.

— Я знаю, — буркнула я, шмыгая носом. — Это от ветра.

Он улыбнулся. Мягкой, почти неуверенной улыбкой. И от этой улыбки у меня внутри всё перевернулось.

— Врёшь, — сказал он так же мягко.

— Всегда вру, — согласилась я. — Ты же знаешь.

— Знаю, — он снова притянул меня к себе, утыкаясь носом в макушку. — И это сводит меня с ума.

— Успешно, судя по тому, что я слышала о состоянии Нового Орлеана.

Он хмыкнул, и вибрация от этого звука прошла сквозь всё моё тело.

— Город восстановят. Дом я отбил. А ты... — он сделал паузу, и я почувствовала, как его руки сжимаются чуть сильнее, — ты здесь. Это всё, что имеет значение.

— Ох, Клаус, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы снова норовят вырваться наружу. — Ты становишься сентиментальным. Это всё возраст?

— Это всё ты, — поправил он, и в его голосе снова прорезалась знакомая, опасная нотка. — Ты превращаешь меня в размазню. И я тебе это ещё припомню.

— Обязательно, — кивнула я, утыкаясь носом в его плечо. — Только не сегодня. Сегодня дай мне просто... постоять так.

— Сколько угодно, — прошептал он.

Где-то на периферии сознания я слышала приглушённые голоса, смех, чьи-то комментарии. Ребекка что-то говорила Энзо, Элайджа вежливо отвечал на вопросы Лекси, Кол, кажется, уже успел подраться с Джереми из-за того, кто первый займёт ванную. Но всё это было где-то далеко, за плотной стеной, которую мы с Клаусом выстроили вокруг себя.

— Нам придётся выйти к ним, — наконец сказала я, чувствуя, как реальность потихоньку возвращается. — Там, кажется, назревает международный скандал.

— Пусть назревает, — безразлично отозвался Клаус. — У меня есть ты. Остальное не важно.

— Ох, это так мило, — раздался ехидный голос Ребекки прямо над ухом. — Ник, ты действительно становишься слишком... мягким.

Клаус медленно повернул голову и посмотрел на сестру таким взглядом, что любой нормальный человек на её месте уже бежал бы к выходу, не разбирая дороги. Но Ребекка была Майклсон. Она лишь ухмыльнулась шире.

— Ребекка, — голос Клауса звучал ровно, но я чувствовала, как под моими пальцами напряглись мышцы его спины, — у тебя есть ровно три секунды, чтобы исчезнуть.

— Ой, да ладно, — отмахнулась она. — Я же твоя любимая сестра.

— Ты моя единственная сестра (Ну как тебе сказать...), — поправил Клаус. — Это разные вещи.

— Для тебя — да, — фыркнула Ребекка. — Для меня — нет.

Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение последних часов потихоньку отпускает. Клаус посмотрел на меня, и в его глазах снова зажглась та самая тёплая искорка, которую он, кажется, берёг только для меня. (Ирония века. Он бережёт свои тёплые искорки для своей Искорки) 

— Она сейчас все время такая? — спросила я, кивая на Ребекку.

— Да, — подтвердил Клаус.

— Звучит утомительно.

— О, ещё как, — согласился он. — Но привыкаешь. Как к шуму в ушах.

— Ник! — возмутилась Ребекка, но в её глазах плясали чертики.

Элайджа, закончив светскую беседу с Лекси (которая, судя по блеску в её глазах, прошла более чем успешно), подошёл к нам. Его взгляд скользнул по мне, по Клаусу, по нашим переплетённым рукам, и на его губах появилась та самая, редкая улыбка, которую я так любила.

— Рад видеть, что вы поговорили, — заметил он тоном, в котором, однако, слышалась лёгкая ирония. — Я уже начал беспокоиться, что нам придётся разнимать вас силой.

— Элайджа, — Клаус посмотрел на брата с тем выражением лица, которое обычно предшествует либо крепким объятиям, либо убийству. Учитывая обстоятельства, скорее первое. — Спасибо.

— За что? — Элайджа приподнял бровь.

— За то, что присматривал за ней, — Клаус кивнул в мою сторону. — Даже на расстоянии.

Элайджа встретил его взгляд, и между братьями проскочило то самое, безмолвное понимание, которое доступно только тем, кто прожил вместе тысячу лет.

— Она сама о себе позаботилась, — просто сказал Элайджа.

— Но ты держался за нее, — поправил Клаус. — Это главное.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Они были семьёй. Настоящей, со всеми её проблемами, ссорами, убийствами (ну да, куда без этого) и безусловной любовью, семьёй.

— Так, — раздался голос Дженны, входящей в холл с таким видом, будто она здесь главная по раздаче указаний, — мы все, конечно, рады этой трогательной сцене, но может, уже перейдём к делу? У нас, между прочим, куча новостей. И не все из них приятные.

Финн, идущий следом, молча кивнул, подтверждая её слова. За ними, чуть поодаль, держались Давина и Джереми, которые, кажется, уже успели освоиться и теперь с любопытством разглядывали интерьеры.

Клаус неохотно ослабил хватку, но не отпустил меня полностью. Его рука скользнула с моей талии на плечи, притягивая ближе.

— Какие ещё новости? — спросил он тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Дженна перевела взгляд на Кола, который, удобно устроившись на диване в нише, уже потягивал что-то из стакана.

— Расскажи им, — коротко бросила она.

Кол поднял на нас глаза. В его взгляде читалась странная смесь торжества и растерянности.

— Ну, — начал он, делая паузу для драматического эффекта, — я чуть не умер вчера.

Клаус напрягся, его пальцы на моём плече сжались сильнее.

— Что значит «чуть не умер»? — его голос звучал ровно, но я чувствовала, как внутри него закипает ярость. — Ты же Первородный. Ты не можешь просто...

— Могу, — перебил Кол с кривой усмешкой. — И чуть не сделал это. Если бы не наша дорогая Леста, — он кивнул в мою сторону, — ты бы сейчас общался с моим призраком. Или не общался, учитывая, что Другая сторона теперь не работает.

В холле воцарилась тишина. Лишь фонтан журчал в центре, подчёркивая напряжение. И все глаза смотрели на меня.

Я вздохнула, чувствуя, как под этим вниманием начинаю плавиться.

— У него была дыра в сердце, — коротко объяснила я. — В зоне антимагического купола. Я влила в него свою кровь, рана затянулась, сердце запустилось. А потом оказалось, что он... ну...

— Человек? — лениво подсказал Кол, поигрывая бровями. — Если уж совсем точно — ведьмак. Да, дорогая, договаривай. Не стесняйся.

— Что? — выдохнула Ребекка, и её лицо стало белее мела. Я и не знала, что вампиры способны на такое.

— Как? — спросил Элайджа, и в его голосе впервые за всё время прозвучала неподдельная растерянность.

— И главное, — Клаус медленно повернул голову и посмотрел на меня так, будто я только что объявила о конце света, — почему я узнаю об этом только сейчас?

Я пожала плечами, пытаясь изобразить невинность.

— Ну, мы были немного заняты. Сначала спасением, потом воссоединением, потом...

— Селеста, — перебил Клаус, и в его голосе прорезались те самые, командные нотки, — ты спасла моего брата. Своей кровью. Сделала его человеком. И даже не подумала сообщить мне об этом сразу?

— А когда, по-твоему, я должна была это сделать? — огрызнулась я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Когда ты меня обнимал? Или когда мы смотрели друг на друга, как два идиота? Или, может, мне нужно было прервать наш трогательный момент и крикнуть: «Кстати, Клаус, твой брат теперь человек, так что готовься к новым проблемам»?

Клаус замер. Его челюсть сжалась, желваки заходили ходуном. А потом он... рассмеялся.

Сначала тихо, потом громче, запрокинув голову. Смех был искренним, почти истерическим, но кажется он был добрым.

— Боже, — выдохнул он, отсмеявшись. — Я скучал по этому. По тому, как ты ставишь меня на место. По тому, как споришь со мной, даже когда я прав.

— Ты редко бываешь прав, — буркнула я.

— Знаю, — согласился он. — И это тоже часть твоего обаяния.

Ребекка подошла к Колу и бесцеремонно ткнула его пальцем в грудь.

— Ты правда человек? — спросила она таким тоном, будто проверяла, не разыгрывают ли её.

— Правда, — кивнул Кол. — Сердце бьётся, кровь течёт, магия работает. Полный комплект.

— И как ты себя чувствуешь?

— Странно, — честно признался он. — С одной стороны, я уязвим как никогда. С другой — у меня наконец-то есть то, чего я хотел тысячу лет. Магия. И это... — он запнулся, подбирая слово, — это стоит любого риска.

Элайджа молчал. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на Кола так, будто видел его впервые. В его взгляде читалась сложная гамма чувств.

— Ты уверен, что это безопасно? — спросил он наконец.

— Абсолютно нет, — ухмыльнулся Кол. — Но когда это меня останавливало?

— Никогда, — вздохнул Элайджа. — И это, пожалуй, самое тревожное.

Я фыркнула, но промолчала, и тогда Ребекка не выдержала, выставляя на всеобщее обозрение бутылку вина, которую она неизвестно откуда взяла. Или, возможно, принесла, пока мы с Клаусом обнимались, наслаждаясь моментом и не замечая ничего вокруг.

— Так, — провозгласила она тоном, не терпящим возражений, — хватит трагедий. У нас сегодня, между прочим, праздник. Селеста вернулась. Кол жив, хоть и человек. Ник наконец-то перестанет крушить город и даст нам всем спокойно пожить. Это, знаете ли, повод для выпивки.

— Ты всегда найдёшь повод для выпивки, — заметил Энзо, но в его голосе звучало одобрение.

— Потому что поводы всегда есть, — парировала Ребекка. — А хорошее вино — нет. Так что цени момент.

Лекси, стоявшая чуть поодаль, вдруг шагнула вперёд и, к моему удивлению, оказалась рядом с Элайджей. Не слишком близко, чтобы это выглядело навязчиво, но достаточно, чтобы привлечь внимание.

— Я, конечно, не совсем понимаю всю сложность ваших семейных отношений, — начала она с лёгкой, обезоруживающей улыбкой, — но если вы не против, я бы с удовольствием присоединилась. У меня, знаете ли, тоже был тяжёлый день. И неделя. И, если честно, последние пару столетий.

Элайджа повернул голову, встречаясь с ней взглядом. В его глазах мелькнуло что-то... заинтересованное? Или мне опять показалось?

— Разумеется, мисс Брэнсон, — произнёс он с лёгким наклоном головы. — Вы наша гостья. И, судя по всему, друг Селесты. А значит, вам здесь рады.

— Лекси, — поправила она с той же улыбкой. — Мы же договорились.

— Лекси, — повторил Элайджа, и в том, как это имя прозвучало в его бархатном голосе, было что-то... новое. Что-то, от чего у меня внутри всё подпрыгнуло.

Я перевела взгляд на Клауса. Он смотрел на эту сцену с выражением лёгкого недоумения, смешанного с чем-то похожим на подозрение.

— Что происходит? — тихо спросил он, наклоняясь к моему уху.

— Ничего, — так же тихо ответила я, чувствуя, как по губам расползается ехидная улыбка. — Пока ничего. Но, кажется, скоро начнётся.

— Ты о чём?

— Увидишь, — загадочно пообещала я. — Это будет самое интересное шоу со времён нашего знакомства.

Клаус прищурился, но расспрашивать не стал. Вместо этого он притянул меня ближе и поцеловал в висок. На виду у всех этот жест выглядел слишком собственническим, но я не возражала. После двух месяцев в аду я заслужила немного собственничества.

Ребекка тем временем уже разливала вино по бокалам, ловко орудуя штопором, который материализовался у неё в руках так же внезапно, как и бутылка. Энзо стоял рядом, готовый в любой момент подхватить упавший бокал или, наоборот, эффектно его разбить, если того потребует драматический момент. К счастью, пока обходилось без разрушений.

Кол поднялся с дивана, осторожно, словно проверяя, слушаются ли его ноги. Елена тут же оказалась рядом, поддерживая его под руку. Этот жест был настолько естественным, настолько заботливым, что у меня снова защемило сердце.

Да что это со мной?!

— Осторожнее, — прошептала Елена, и в её голосе звучала та самая, материнская тревога, которую я так хорошо знала по Дженне.

— Всё в порядке, — отозвался Кол, но его рука благодарно сжала её ладонь. — Просто привыкаю к новому... оборудованию.

— К сердцу? — уточнила Елена.

— Ко всему, — честно признался он. — К тому, что я чувствую каждый удар. К тому, что внутри меня что-то движется, живёт, требует внимания. Это... странно. Но приятно. Наверное.

Финн, до этого молча наблюдавший за всей сценой, вдруг подошёл к Колу. Его лицо выражало беспокойство и что-то похожее на уважение.

— Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — спросил он без обычной своей холодности. — Если нужна помощь...

— Спасибо, брат, — перебил Кол, и в его голосе впервые за весь вечер не было ни капли сарказма. — Но, кажется, я справлюсь. Тем более, — он бросил быстрый взгляд на Елену, — у меня теперь есть отличный повод быть осторожным.

Елена покраснела, но не отвела взгляда. Наоборот, она посмотрела на Кола с такой нежностью, что у меня сердце защемило. Снова.

Дженна, наблюдая эту сцену, удовлетворённо кивнула и перевела взгляд на меня.

— Ну что, героиня, — спросила она, подходя ближе, — как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Кровь не капает из ушей? Никаких посттравматических симптомов?

— Тётя, — простонала я, — ты сейчас говоришь как врач на приёме. А я, между прочим, только что воссоединилась со своим гибридом. Дай мне хотя бы час насладиться моментом, прежде чем начинать медицинский осмотр.

— Час я тебе дам, — усмехнулась Дженна. — Но потом — осмотр. Обязательный. Ты два месяца питалась чипсами и надеждой. Это не может пройти бесследно.

— У меня регенерация, — напомнила я.

— У тебя человеческое тело, — парировала она. — Да, с бонусами. Но базовые потребности никто не отменял. Ты спала? Ела нормально? Питьевой режим соблюдала?

— Дженна! — взмолилась я.

— Ладно-ладно, — сдалась она, но в её глазах читалось твёрдое намерение довести это дело до конца. — Но завтра — осмотр. Я серьёзно.

— Хорошо, — кивнула я, понимая, что спорить бесполезно. — Завтра. Обещаю.

Клаус, слушавший этот разговор, вдруг вмешался:

— Я прослежу, чтобы она выполнила обещание.

— Ты? — я приподняла бровь. — Ты будешь следить за моим здоровьем? Серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул он с той серьёзностью, которая обычно предшествовала каким-нибудь грандиозным планам. — Ты слишком ценна, чтобы рисковать.

— Ценна, — повторила я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Звучит как описание редкого экспоната.

— Ты и есть редкий экспонат, — согласился Клаус. — Мой редкий экспонат.

— О боже, — простонала Ребекка, закатывая глаза. — Ник, прекрати. Ты портишь свою репутацию безжалостного гибрида.

— Моя репутация переживёт пару сантиментов, — отмахнулся он. — Тем более, это не для всех. Это только для неё.

— И для нас, — добавил Энзо с ехидной улыбкой. — Мы всё видим и слышим. И, между прочим, наслаждаемся.

— Тебя никто не спрашивал (Я просто тащусь от того, как они общаются), — огрызнулся Клаус, но в его голосе не было настоящей злости. Скорее, привычное раздражение, к которому все уже давно привыкли.

Лекси тем временем взяла бокал с вином, который ей протянула Ребекка, и сделала небольшой глоток. Её взгляд скользнул по Элайдже, который стоял чуть поодаль, и задержался на нём чуть дольше, чем того требовали приличия.

— Отличное вино, — заметила она, обращаясь скорее к Ребекке, чем к кому-то ещё. — Где достала?

— В погребе, — небрежно бросила Ребекка. — У Ника там целая коллекция. Он её собирал последние лет двести. Говорит, что вино должно выдерживаться, как и месть.

— Поэтично, — усмехнулась Лекси. — И практично. Двести лет выдержки — это вам не три года в бочке.

— О, у нас всё с размахом, — подтвердила Ребекка. — Привыкай.

— Постараюсь, — кивнула Лекси, и её взгляд снова метнулся к Элайдже.

Я наблюдала за этой немой сценой с растущим интересом. Элайджа, казалось, не замечал её взглядов, но я знала его достаточно хорошо, чтобы видеть: он замечал. Просто делал вид, что не замечает. Что, впрочем, было вполне в его стиле.

— Знаешь, — тихо сказала я Клаусу, — кажется, у нас тут назревает новый роман.

— У кого? — Клаус проследил за моим взглядом и нахмурился. — Элайджа и эта... Лекси? Серьёзно?

— А что? — я приподняла бровь. — Тебе не нравится?

— Мне всё равно, — пожал он плечами. — Но если она сделает ему больно...

— Она не сделает, — перебила я уверенно. — Лекси хорошая. И она ему подходит. Ты только посмотри, как она на него смотрит.

Клаус посмотрел. Потом перевёл взгляд на меня.

— Ты уже всё решила, да?

— Конечно, — кивнула я. — Я всегда всё решаю. И обычно оказываюсь права.

— Обычно, — согласился он с лёгкой усмешкой. — Но не всегда.

— Когда это я ошибалась?

— Когда решила, что тебе не нужна моя помощь, — напомнил он. — И пропала на два месяца.

Я замерла. Его голос звучал ровно, но в глазах мелькнула та самая тень, которая появилась, видимо, за те два месяца, что я отсутствовала.

— Клаус... — начала я, но он прижал палец к моим губам.

— Всё в порядке, — тихо сказал он. — Ты здесь. Это главное. Но больше никогда. Слышишь? Никогда больше не исчезай так.

— Обещаю, — прошептала я. — Буду исчезать только по мелочи. В магазин за хлебом. (Обычно отцы уходят за хлебом) И то — с тобой.

— Сойдёт, — кивнул он и наконец поцеловал меня. Поцелуй был медленным, словно заново изучающим. Я приоткрыла рот, отвечая, и разрешаю ему больше.

Где-то на заднем плане Ребекка снова что-то комментировала, Энзо подливал вино, а Дженна и Финн о чём-то тихо переговаривались, поглядывая на нас с выражением, которое бывает у родителей, чьи дети наконец-то нашли друг друга. Джереми и Давина устроились в углу дивана, обсуждая что-то своё. А Кол, прижимая к себе Елену, смотрел на своё отражение в тёмном стекле и, кажется, всё ещё не верил, что он теперь человек.

***

Ночь опустилась на Новый Орлеан почти незаметно. За окнами особняка зажглись фонари, отбрасывая тёплый свет на мостовую, и в этом свете город казался почти уютным.

В гостиной, где мы все собрались, было шумно и до тошноты тесно. Наша разношёрстная компания заполнила каждый угол, каждый диван, каждое кресло, и теперь это напоминало не столько семейные посиделки, сколько заседание сумасшедшего дома в час пик. Дженна и Финн оккупировали кресло у камина, тихо переговариваясь о чём-то своём, взрослом и, судя по взглядам, очень личном. Джереми и Давина устроились на подоконнике, обсуждая что-то с той особенной, подростковой серьёзностью, которая делает любую ерунду вопросом жизни и смерти. Кол и Елена заняли целый диван, и, кажется, существовали в своём собственном мире, где не было никого, кроме них двоих. Клаус, разумеется, оккупировал кресло с видом на всех. Видимо, чтобы контролировать, оценивать и при необходимости вмешиваться. Он делал вид, что поглощён созерцанием огня в камине, но я чувствовала его взгляд на себе каждую секунду.

Я каким-то образом оказалась зажатой между Энзо и Ребеккой, мы втроём прятались за перегородкой, наблюдая за тем, как Лекси флиртует с Элайджей. И это было зрелище, достойное отдельного сериала с рейтингом «восемнадцать плюс» и обязательной пометкой «не пытайтесь повторить это дома».

Лекси, устроившаяся на диване вела светскую беседу с Элайджей с таким мастерством, что даже я, знавшая её не так давно, завидовала. Она наклоняла голову ровно настолько, чтобы волосы красиво скользнули по плечу. Поправляла выбившуюся прядь с небрежностью, за которой скрывался расчёт опытного охотника. Улыбалась той самой улыбкой, которая, я была уверена, затмила бы даже солнце. И говорила так легко будто они были старыми друзьями, а не двумя людьми, которые видели друг друга от силы пару раз.

А Элайджа...

Элайджа сидел напротив неё с идеально прямой спиной, с идеально вежливым выражением лица и с идеально незаметным для посторонних, но абсолютно читаемым для меня напряжением в каждой мышце. Он слушал, кивал и отвечал односложно. И при этом он смотрел куда угодно, но только не на неё. Ну, почти.

Иногда его взгляд соскальзывал в её сторону, задерживался на долю секунды и тут же возвращался к безопасным объектам. Как у школьника, который боится, что его поймают за разглядыванием девочки из параллельного класса.

— Ну и куда он смотрит? — прошипел Энзо слева, делая громкий глоток вина. — Он что, вообще слепой? Там такое декольте, такие глаза, такая... — он запнулся, поймав испепеляющий взгляд Ребекки, и быстро поправился, — такая харизма, я имею в виду. Чисто платонически. Как наблюдатель.

— Заткнись, — беззлобно огрызнулась Ребекка, но в её голосе слышалось то самое, любопытство, которое обычно предшествует гениальному замечанию. — Он просто слишком... благородный. Элайджа не умеет флиртовать в лоб. Он ждёт, пока жертва сама сделает первый шаг. А потом делает вид, что это была его идея.

— Стратегия, — одобрительно кивнул Энзо. — Уважаю. Долгая игра.

— Это не игра, — возразила я шёпотом, не сводя глаз с дивана. — Это ходячий учебник по джентльменскому этикету, написанный в восемнадцатом веке и ни разу не переизданный. Ему нужен толчок. Или, в данном случае, — я многозначительно подняла бровь, — хороший пинок под зад.

Я мысленно обратилась к Элайдже, чувствуя, как по нашей связи пробегает знакомая, тёплая волна:

«Перестань пялиться в стену! Её грудь ниже и немного левее. Брось хоть один маленький взгляд туда. Тебе не обязательно таращиться на неё как ботаник на королеву школы. Просто... дай ей понять, что ты её видишь. Как женщину, а не как очередную гостью на приёме».

Элайджа мысленно фыркнул. Я почувствовала, как тёплая волна смеха прокатилась по нашей связи, щекоча где-то на задворках сознания.

«Не смей фыркать на меня, — мысленно возмутилась я, ощущая новую волну того же беззвучного веселья. — Я тут, между прочим, пытаюсь устроить твоё личное счастье, а ты...»

«Моё личное счастье? — перебил он, и в его мысленном голосе прозвучала знакомая, ироничная нотка. — Ты уверена, что это не попытка развлечь себя после двух месяцев заточения?»

«Я всегда развлекаю себя, устраивая чужие судьбы, — парировала я. — Это моё призвание. И, между прочим, у меня отличный вкус. Посмотри на неё. Она умная, красивая, не боится тебя и, что самое главное, не является членом семьи Соммерс-Гилберт. Это уже прогресс».

Элайджа не ответил. Он даже не вздрогнул. Его лицо осталось идеально бесстрастным, идеально вежливым и идеально непроницаемым, черт бы его побрал! Но он сделал то, от чего у нас троих за перегородкой дружно отвисли челюсти.

Он аккуратно, почти лениво, ослабил галстук. Таким медленным и тягучим движением, от которого у любой женщины с нормальным пульсом должно было перехватить дыхание.

А потом, по-прежнему игнорируя Лекси, он медленно, словно в замедленной съёмке, расстегнул верхние пуговицы рубашки. И делал он это с той особенной, небрежной грацией, которая даётся только тем, кто привык быть в центре внимания, но никогда этого не показывает.

И только после этого, всё так же не глядя на Лекси, он наклонил голову набок, делая вид, что поглощён содержимым своего стакана.

Лекси, подносившая бокал к губам, замерла. Вино так и осталось у её рта, не сделав ни глотка. Её глаза расширились ровно настолько, насколько это позволяли приличия, и в них мелькнуло что-то... новое. Что-то, от чего у меня внутри всё подпрыгнуло.

Я издала звук где-то между визгом пожарной сирены и писком мышки, попавшей в капкан. Этот звук вырвался наружу помимо моей воли, заставив Энзо и Ребекку синхронно вздрогнуть.

— О Боже, — выдохнула я, вцепляясь в руку Энзо так, что он поморщился. — Вы это видели? ВИДЕЛИ?

— Тише ты! — зашипела Ребекка, но в её голосе слышалось то же самое, неподдельное восхищение. — Я не верю. Он что, действительно... Элайджа? Наш Элайджа? Ослабляет галстук при женщине?

— Он ещё и пуговицы расстегнул! — добавил Энзо с таким выражением лица, будто только что стал свидетелем второго пришествия. — Я думал, он спит в этом костюме. Я думал, он принимает душ, не снимая запонок. А тут...

Ребекка смотрела на брата так, будто видела его впервые. В её глазах смешались гордость, удивление и что-то похожее на «я всегда знала, что он не безнадёжен».

Элайджа сделал глоток из своего стакана, переводя взгляд на Лекси. А затем, впервые за весь вечер, его взгляд лениво скользнул по её фигуре. К тому самому декольте, которое Энзо обсуждал с таким энтузиазмом. И задержался там на секунду дольше, чем того требовали приличия.

«Ах ты несносный...» — мысленно начала я, но не закончила, потому что в этот момент Лекси сделала ответный ход.

Она отставила бокал, поправила платье (совершенно не нуждающееся в поправке) и подалась чуть вперёд. Ровно настолько, чтобы оказаться в его личном пространстве, но не настолько, чтобы это выглядело агрессивно.

— Знаете, Элайджа, — начала она, и в её голосе появилась та самая, мурлыкающая нотка (надо срочно учиться), от которой, я была уверена, у любого мужчины подкашивались колени, — я тут подумала. Мы с вами почти не знакомы. А учитывая, что теперь я, кажется, буду частым гостем в этом доме... может, стоит исправить это упущение?

— Каким образом? — Элайджа приподнял бровь.

— Ну, не знаю, — Лекси невинно захлопала ресницами. — Может, покажете мне город? Говорят, вы знаете здесь каждый угол. И, судя по вашей репутации, каждый труп.

Ребекка издала звук, похожий на удушье.

— Она сказала «труп»! — прошипела она. — На первом же свидании! Это гениально!

— Это не свидание, — поправил Энзо, но в его голосе слышалось сомнение. — Пока.

Элайджа молчал целую вечность. Ну, по нашим меркам всего секунд пять. Потом на его губах появилась та самая, редкая улыбка, которую я видела, может быть, раз десять за всё время нашего знакомства.

— Боюсь, мисс Брэнсон, — начал он, и в его голосе впервые за весь вечер прорезалась нотка, очень похожая на... игривость? — экскурсия по «достопримечательностям» может занять не один день. И не один вечер. Вы готовы к такому длительному туру?

Лекси улыбнулась в ответ улыбкой хищницы, которая только что поняла: добыча не просто не убегает, а сама прыгает в капкан.

— О, — протянула она, — я очень терпеливая. И, знаете, обожаю долгие прогулки. Особенно в хорошей компании.

— Тогда, — Элайджа поднялся, — позвольте предложить вам начать нашу экскурсию прямо сейчас. На улице чудесная погода. И, кажется, луна сегодня особенно... располагающая.

— К чему? — спросила Лекси, тоже вставая.

— К откровенным разговорам, — ответил Элайджа, и в его голосе слышалось обещание. Или угроза? С Майклсонами никогда не разберёшь.

Он предложил ей руку. Лекси, ни секунды не колеблясь, взяла его под локоть.

— Я ненадолго, — бросил Элайджа в пространство, обращаясь, видимо, ко всем присутствующим сразу. — Не скучайте.

И они вышли.

Как только дверь за ними закрылась, мы трое за перегородкой одновременно выдохнули. Так, будто всё это время задерживали дыхание.

— Это было... — начала Ребекка.

— Эпично, — закончил Энзо.

— Я же говорила, — прошептала я, чувствуя, как по лицу расползается идиотская улыбка. — Я же говорила, что у них получится!

— Пока ничего не получилось, — отрезала Ребекка. — Они просто пошли гулять.

— Пошли гулять! — передразнила я. — Ты видела, как он на неё смотрел? Ты слышала, что он сказал? «Луна особенно располагающая»! Это Элайджа! Он никогда не говорит таких вещей!

— Она права, — неожиданно поддержал меня Энзо. — Я знаю его всего пару месяцев, но даже я понимаю: это уровень «я заинтересован и готов действовать». Для Элайджи это эквивалентно тому, что кто-то другой сорвал бы с неё платье прямо здесь.

— Энзо! — возмутилась Ребекка, но в её глазах плясали чертики.

— Что? Я просто говорю о том, что вижу.

Я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Где-то на периферии сознания я чувствовала тёплую, удовлетворённую пульсацию от связи с Элайджей.

«Не смей надо мной смеяться», — пришла мысль, окрашенная в тёплые тона.

«Я не смеюсь, — честно ответила я. — Я радуюсь. За тебя».

Пауза. Потом новая волна тепла.

«Спасибо».

«Всегда пожалуйста, старик. А теперь иди и покажи этой женщине, что тысячелетняя выдержка — это не только про вино».

Мысленный смех Элайджи был последним, что я почувствовала перед тем, как связь снова ушла в фоновый режим. Он был занят. И, судя по всему, очень доволен этим.

— Эй, — окликнул меня Энзо, — а что там с вами двоими?

Он кивнул в сторону кресла, где всё ещё сидел Клаус, делая вид, что поглощён камином. Но я знала. Я чувствовала его взгляд на себе каждую секунду.

— А что с нами? — я приподняла бровь.

— Ну, вы двое — это отдельный вид искусства. Он снёс полгорода, ты выжила в аду, и теперь вы просто... сидите в разных концах комнаты? Не хотите уединиться? Поговорить? Ну, знаете, воссоединиться по-настоящему?

— Энзо! — теперь уже мы с Ребеккой рявкнули хором.

— Что? Я просто предлагаю! — он поднял руки в защитном жесте, но его улыбка была слишком широкой, чтобы быть искренней. — У вас же там, — он покрутил пальцем в воздухе, — любовь, страсть, все дела. А вы тут с нами сидите, как на семейном совете.

— Может, нам нравится семейный совет, — парировала я, но встала. Потому что Энзо был прав. Потому что Клаус всё ещё сидел в своём кресле и смотрел на огонь, но я знала: он ждал. Ждал, когда я подойду.

— Иди уже, — мягко сказала Ребекка, подталкивая меня в спину. — Мы тут присмотрим за порядком. А ты... иди к нему.

Я посмотрела на неё. На Энзо, который ухмылялся так, будто только что выиграл в лотерею. И на остальных.

А потом я встала и пошла к Клаусу.

Он поднял голову, когда я приблизилась. В его глазах плескалось столько всего, что у меня перехватило дыхание.

— Идём, — сказала я просто, протягивая ему руку. — Нам нужно поговорить. Наедине.

Он взял мою руку, поднёс её к губам и нежно поцеловал.

— Куда скажешь, Искорка.

И мы ушли. Наверх. Туда, где нас никто не увидит и не услышит.

***

Дверь захлопнулась за нашими спинами с красноречивым звуком, словно ставя точку в нашем всё ещё не начавшемся разговоре. В комнате светился лишь один настольный светильник на прикроватной тумбе, который таинственно отбрасывал тени на наши лица. Я видела, как глаза Клауса сияли в полумраке, когда он смотрел на меня.

Его глаза сияли. Сияли тем странным, золотистым светом, что струился от лампы. Он рассматривал меня медленно, будто искал что-то новое, или то, чего не видел раньше. Взгляд скользнул по кольцу, задержался на моих глазах, а затем опустился к губам.

Я отвечала тем же. В полумраке комнаты каждая его черта казалась слишком личной. Волосы слегка завивались у виска, глаза казались ярче. И щетина... У вампиров может расти щетина?

Но он не позволил себя долго разглядывать. Он быстро сократил разделявшие нас сантиметры, обвивая меня руками и вжимая в стену за моей спиной.

Я ответила сразу же. Мои руки сами собой обвились вокруг его шеи, пальцы зарылись в волосы на затылке, и я подалась вперёд, углубляя поцелуй.

Это было не так, как пару часов назад. Это было... жадно. Так, будто мы оба пытались за один поцелуй вобрать в себя всё то время, что провели порознь.

Я чувствовала, как его губы впиваются в мои с такой силой, словно он хотел высосать из меня саму душу. Его руки скользнули ниже, к пояснице, прижимая к себе так близко, что я ощущала каждый сантиметр его тела.

Клаус выдохнул, сжимая меня ещё сильнее. А затем так же резко, как и начал, он разжал руки, прекращая поцелуй.

Я разочарованно выдохнула, чувствуя, как тело протестует против этой внезапной остановки. Губы горели, дыхание сбилось, и я смотрела на него с немым вопросом: «Что случилось? Почему ты остановился?»

— Нет, не сегодня, — тихо произнёс он мне в губы, и его голос звучал сдавленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Сейчас только крепкий и здоровый сон. Вместе.

Я замерла, пытаясь осмыслить его слова. Клаус Майклсон, который никогда не отличался терпением, который привык брать то, что хочет, не спрашивая разрешения, сейчас стоял передо мной и говорил о сне. О сне, чёрт возьми!

— Ты серьёзно? — выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает какая-то странная смесь разочарования и умиления. — Мы два месяца не виделись, и сейчас ты хочешь... спать?

Он тепло усмехнулся, касаясь моей щеки пальцами.

— Искорка, — он провёл большим пальцем по моей нижней губе, и от этого простого жеста у меня подкосились колени. — Ты едва стоишь на ногах. Я чувствую, как ты дрожишь. Не от страсти, — добавил он, видя, что я открываю рот для протеста, — а от усталости. Ты два месяца не спала нормально. Ты похудела, питаясь чем попало. Ты вытаскивала людей с того света. Ты воскресила моего брата, чёрт возьми. А теперь хочешь убедить меня, что готова к марафону?

— Я бессмертная, — напомнила я, но голос прозвучал неуверенно даже для меня.

— Твоё тело — да, — согласился он. — Твоя психика — не совсем. И я не собираюсь пользоваться твоим состоянием, чтобы удовлетворить свои... инстинкты. Тем более, — он наклонился и легко поцеловал меня в лоб, — у нас впереди вечность. Одна ночь погоды не сделает. А вот если ты рухнешь завтра посреди дня от истощения, мне придётся убивать всех, кто посмотрит на тебя косо. А я сегодня уже устал убивать.

— Ты убиваешь каждый день, — буркнула я, но сопротивление уже таяло. Потому что он был прав. Потому что стоило ему сказать про сон, как глаза начали слипаться сами собой.

— Вот именно, — кивнул он, подхватывая меня на руки так легко, будто я весила не больше пушинки. — И сегодня я хочу сделать перерыв. Лечь в постель, обнять тебя и просто... быть. Без драм, без убийств и без спасения мира. Только ты, я и тишина.

— Иногда мне кажется, что я слишком глупа для тебя, — честно призналась я, прижимаясь к его груди.

— Только иногда? — со смешком спросил Клаус. — Я польщен. Думал, ты считаешь себя гениальной всегда.

— Я и считаю, — буркнула я, утыкаясь носом в его рубашку. Даже сейчас от него пахло тем же, что и два месяца назад: дорогим одеколоном, едва уловимой ноткой бурбона и чем-то ещё, возможно, кровью. — Просто иногда ты делаешь что-то настолько... правильное, что я начинаю сомневаться в собственной адекватности.

— Значит, моя миссия выполнена, — он уложил меня на кровать с такой осторожностью, будто я была сделана из хрусталя, а не из бессмертной плоти, способной регенерировать после любых повреждений. — Сеять сомнения в твоей голове.

— У тебя отлично получается, — пробормотала я, чувствуя, как матрас прогибается под его весом. Он лёг рядом, притягивая меня к себе так, что моя голова оказалась у него на груди, а его рука собственнически легла на мою талию.

— Спи, Искорка, — тихо сказал он, целуя меня в макушку. — Я посторожу.

— Ты не можешь сторожить, — запротестовала я сквозь уже накатывающую дремоту. — Ты тоже должен спать. Или... ну, вы же вроде как не спите по-настоящему?

— Иногда мы дремлем, — поправил он. — Но сегодня я буду просто лежать и слушать, как ты дышишь. Это лучше любого сна.

— Ох, Клаус, — выдохнула я, чувствуя, как веки тяжелеют с каждой секундой. — Ты ведешь себя как маньяк.

— Я и есть маньяк, — мигом отозвался он. — А теперь замолчи и дай мне наконец насладиться тем, что ты здесь.

Я хотела ответить какой-нибудь колкостью, но сон накрыл меня раньше, чем я успела открыть рот.