Отражение | Klaus Mikaelson

Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801

Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7612637241193565458?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Глава 32

В одиннадцать часов дня мы втроём (я, Клаус и Элайджа) сидели в приёмной той самой больницы, где вчера у меня брали анализы. Элайджа, как обычно, выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Идеальный Первородный». А Клаус, наоборот, выглядел так, будто готовился этот журнал сжечь. А я, как назло, застряла между ними, как единственный здравомыслящий человек в лифте с двумя разъярёнными быками.

— Никлаус, — спокойно произнёс Элайджа, даже не глядя на брата. — Ты сжимаешь подлокотник кресла так, будто пытаешься задушить его. Если ты сломаешь мебель, нам придётся объяснять персоналу, почему мы уничтожаем больничное имущество.

Клаус бросил взгляд на свои руки и, кажется, только сейчас заметил, что его пальцы впились в деревянный подлокотник с такой силой, что на нём начали появляться трещины. Он ослабил хватку и демонстративно положил руки на колени.

— Я просто... жду, — процедил он сквозь зубы.

— Ты ждёшь, как лев перед прыжком, — поправил Элайджа. — Расслабься. Селеста в порядке. Доктор просто хочет обсудить результаты. Это нормально.

— Ничего нормального в этом нет, — отрезал Клаус. — Если бы всё было нормально, он бы сказал это по телефону. А он попросил приехать. Лично. И захватить меня. Это не нормально.

Сквозь нашу связь я ощутила, что Элайджа был согласен с Клаусом. Он делал вид, что всё в порядке, но тоже волновался за меня.

— Эй, — я тронула Клауса за руку. — Расслабьтесь. Я бессмертная, помните? Вряд ли меня убьёт какая-то больничная хворь.

— Ты права, — Клаус перевёл на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее благодарность за попытку его успокоить. — Но если этот врач скажет хоть одно слово, которое мне не понравится, я...

— Ты ничего не сделаешь, — перебила я, сжимая его руку. — Потому что мы в цивилизованном месте, и ты обещал вести себя прилично. Помнишь? Ты обещал.

Клаус поморщился, явно вспоминая наш утренний разговор, когда я выбила из него обещание «не убивать никого, кто посмеет сообщить мне плохие новости».

— Я помню, — нехотя признал он. — Но если...

— Никаких «но», — отрезала я. — Просто сиди и жди. И дыши. Ты умеешь дышать?

— Технически — нет, — усмехнулся Элайджа. — Но он делает это для вида. Иногда даже получается.

Клаус бросил на брата убийственный взгляд, но тот лишь невозмутимо поправил манжету рубашки, давая понять, что угрозы его не пугают.

Я подавила улыбку. Эти двое могли бесить друг друга до бесконечности, но в критические моменты всегда оказывались рядом. Как сейчас, например. Элайджа мог бы заниматься своими делами, решать проблемы с оборотнями или флиртовать с Лекси. А вместо этого он сидел здесь, в душной больничной приёмной, и играл роль моральной поддержки для своего нервного брата.

В этот момент дверь кабинета открылась, и оттуда выглянула медсестра с идеально уложенными волосами и профессиональной улыбкой на лице.

— Мисс Гилберт? Доктор Льюис готов вас принять.

Я встала, чувствуя, как Клаус мгновенно поднимается следом. Элайджа тоже встал, но с явным намерением остаться в приёмной.

— Я подожду здесь, — сказал он. — На случай, если кому-то понадобится... посредник.

Я поняла. Элайджа специально остался в приёмной. Он не хотел мешать нашему разговору с доктором, но был готов в любую секунду влететь в кабинет и поймать брата за шкирку, если тот решит разнести больницу из-за плохих новостей.

— Спасибо, — кивнула я и, взяв Клауса за руку, направилась в кабинет.

Кабинет доктора Льюиса оказался именно таким, каким я его запомнила в прошлый раз: светлый, просторный, с дорогой мебелью и кучей дипломов на стенах. Сам доктор сидел за столом и изучал какие-то бумаги. При нашем появлении он поднял голову и жестом предложил садиться.

— Мисс Гилберт, — начал он, когда мы устроились в креслах напротив его стола. — Рад снова вас видеть. И вы, я полагаю, мистер Майклсон?

— Клаус, — отрезал тот, давая понять, что церемонии здесь излишни.

Доктор кивнул, принимая это к сведению, и перевёл взгляд на меня. В его руках была папка с моими анализами. И она была пугающе толстой для одного визита.

— У меня для вас несколько новостей, — сказал он. — Хорошие, плохие и... неожиданные. С каких хотите начать?

— С хороших, — выдохнула я, чувствуя, как Клаус сжимает мою руку под столом.

— Хорошие: вы абсолютно здоровы. Ваши показатели крови, гормональный фон, работа внутренних органов — всё в пределах нормы. Даже лучше, чем у большинства пациентов вашего возраста. Ваше сердце, — он сделал паузу, глядя в карту, — работает с удивительной эффективностью. Я бы сказал, идеально.

— Я же говорил, — выдохнул Клаус, но в его голосе слышалось облегчение.

— Плохие новости, — продолжил доктор, и его лицо стало серьёзнее, — касаются вашей... не совсем обычной физиологии. Мы обнаружили некоторые аномалии, которые не можем объяснить. Например, скорость регенерации ваших клеток значительно превышает норму. Настолько, что это... необъяснимо с медицинской точки зрения.

Я внутренне усмехнулась. Ещё бы. Я и сама не знала, как описать все свои особенности. Поэтому тоже не могла их объяснить.

— Мы не будем это обсуждать, — быстро сказала я. — Просто примите как данность. У меня... особенности.

— Я уже понял, — кивнул доктор, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он работал в частной клинике, куда обращались самые разные пациенты. Возможно, он уже сталкивался с «особыми» случаями. — И, наконец, неожиданные новости.

Он перевернул страницу и поднял на меня взгляд, в котором читалось что-то сложное. Не тревога, не радость, а скорее... профессиональное любопытство.

— Мисс Гилберт, когда вы в последний раз проходили гинекологическое обследование?

Я замерла. Клаус рядом со мной напрягся так, что я физически почувствовала, как воздух вокруг него сгустился.

— Я... — голос предательски дрогнул. — Давно. Очень давно. А что?

Доктор отложил папку и посмотрел на меня с той особенной, врачебной мягкостью, которая обычно предшествует важным новостям.

— В ходе стандартного обследования мы провели несколько дополнительных тестов. Включая тест на ХГЧ. Знаете, что это такое?

Я знала. Конечно, я знала. Хорионический гонадотропин человека. Гормон, который вырабатывается только при...

— Не может быть, — выдохнула я, чувствуя, как мир вокруг начинает терять чёткость. — Это невозможно. Я не... У меня не было... Мы только...

— Ваш тест положительный, мисс Гилберт, — мягко сказал доктор. — Вы беременны. Примерно четыре-пять недель. И, судя по всем показателям, беременность протекает нормально.

Тишина в кабинете стала такой плотной, что её можно было... что там обычно делают с тишиной? Я не знала.

Я смотрела на доктора, доктор смотрел на меня, а Клаус... Клаус, кажется, вообще перестал существовать в реальности. Я боялась повернуть голову и посмотреть на него. Боялась увидеть в его глазах то, что могло разрушить всё, что мы построили.

— Это... — мой голос сорвался, и я откашлялась. — Это точно? Может, ошибка? Я... — я всё же бросила взгляд на Клауса. — Мой спутник не может иметь детей.

Последнее предложение я выдавила сквозь ком в горле. Потому что, да, это была правда, и я надеялась, что это лишь ошибка. Или анализы перепутали. Или мой бессмертный организм просто шутит, мстя мне за мои дурацкие пищевые пристрастия в Тюремном мире...

Клаус дёрнулся. Слова «Не может иметь детей» выдернули его из ступора, как пощёчина. Он молчал, но воздух вокруг него, казалось, снова загустел. Доктор перевёл взгляд с Клауса на меня, помедлил, будто прикидывая, кому из нас двоих можно сказать правду, а кому лучше соврать, и уже тише, осторожнее добавил:

— Может, мы поговорим об этом без вашего спутника? Чтобы вы могли быть откровенны со мной, мисс Гилберт.

«Откровенны»? О чём он?

До меня не сразу дошло, что он имел в виду. А вот Клаус понял сразу.

В ту же секунду стул доктора опустел, а сам он уже был прижат к стене. Клаус схватил его за горло и приподнял так высоко, что носки его ног едва доставали до пола. Я даже моргнуть не успела, как дверь за моей спиной распахнулась и в кабинет влетел Элайджа.

— Никлаус, отпусти доктора, — спокойно произнёс он.

Я видела, как пальцы Клауса сжимаются на горле доктора. Слышала, как они с Элайджей перебрасываются резкими фразами. Но смысл ускользал. В ушах гудело, комната пульсировала в такт сердцебиению, а я просто сидела и смотрела. Смотрела на это безобразие, чувствуя, как мир сжимается до размеров этой комнаты, а дышать становится всё труднее.

— Он сказал... — голос Клауса наконец пробился сквозь шум в ушах. Но звучал так тихо, будто мои уши заложило ватой.

— Я слышал, что он сказал, — тихо перебил его Элайджа, и под его взглядом Клаус всё же разомкнул ладонь на шее доктора.

Доктор закашлялся, хватаясь за горло, и затараторил:

— Я... лишь сделал предположение... что если вы не можете иметь детей, то ваша спутница...

— Заткнись! — рявкнул Клаус, и доктор мгновенно слился со стеной под его тяжёлым взглядом.

Элайджа нахмурился, а затем быстро повернулся ко мне, словно почувствовал, что со мной что-то не так.

— Селеста, ты в порядке?

Я молчала, вцепившись в подлокотники кресла, словно пытаясь удержать себя в этой плывущей реальности. В глазах резко потемнело, по спине прошёл странный холодок, который тут же сменился горячей волной. Или мне только казалось? Я уже не понимала, холодно мне или жарко.

Я рванулась встать. Воздух! Мне нужен воздух! Холодное... вода... лёд, снег. Да что угодно! Но ноги не слушались. Пошатнувшись, я взмахнула руками, теряя равновесие, и в следующую секунду чьи-то руки стиснули мою талию, удерживая от падения.

Всё плыло. Сердце билось где-то в висках. А воздух... Воздуха катастрофически не хватало.

Я пыталась вдохнуть и не могла. Грудь сдавило так, будто на ней сидел кто-то тяжёлый. Ещё вдох. Ещё. Воздух застревал где-то в горле, не доходя до лёгких, не доходя до мозга, который уже начинал панически задыхаться.

Я слышала их приглушённые голоса, которые сливались в странный гул. Чувствовала, как кто-то держал меня за талию, не давая упасть. А перед глазами всё плыло, расплывалось яркими пятнами, и единственное, что я чётко осознавала — это слово, пульсирующее в мозгу, как заноза.

Беременна.

— Селеста, дыши со мной, — голос Элайджи пробился сквозь пелену яснее других. Его руки легли мне на плечи, разворачивая к себе. — Смотри на меня. Вдох. Выдох. Медленно.

Я попыталась. Правда попыталась. Но лёгкие отказывались подчиняться. Я судорожно хватала ртом воздух, но он не доходил, застревал где-то в горле, не желая идти дальше.

— Она не может, — голос Клауса прозвучал откуда-то сбоку. Я знала этот тон. Он так говорил, когда паниковал, но не мог себе этого позволить. — Что с ней? Элайджа, что с ней?!

— Паническая атака, — голос Элайджи был спокоен, но я чувствовала его тревогу. — Селеста, послушай меня. Ты в безопасности. Ты в кабинете врача. Рядом я и Никлаус. Никто тебе не угрожает. Просто дыши.

Никто тебе не угрожает.

Я почти рассмеялась, если бы могла дышать. Никто не угрожает? Да мне только что сообщили, что я беременна. Беременна от тысячелетнего гибрида, который, по идее, не мог иметь детей. Беременна после двух месяцев в Тюремном мире, где время текло иначе. Беременна, когда мой организм — ходячая аномалия, сплав бессмертия, магии и чёрт знает чего ещё.

И доктор только что предположил, что я спала с кем-то другим.

Эта мысль ударила больнее, чем новость о беременности. Клаус, который прижал доктора к стене за одно это предположение. Клаус, который даже не усомнился во мне, а сразу бросился защищать мою честь. Клаус, который сейчас, наверное, рвёт и мечет, но пытается сдерживаться, потому что я задыхаюсь в руках его брата.

— Селеста, посмотри на меня, — продолжил Элайджа, снова пробиваясь сквозь шум в ушах. — Дыши со мной. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

— Она не может дышать, — это снова был голос Клауса, но какой-то чужой и растерянный. Я никогда не слышала, чтобы Клаус Майклсон звучал растерянно. — Элайджа, она не...

— С ней всё будет в порядке, — перебил Элайджа, не повышая голоса. — Селеста, слушай меня. Ты слышишь мой голос? Ты чувствуешь нашу связь? Сконцентрируйся на этом. Только на этом. Ничего больше не существует. Только я и ты. Только наша связь.

Я попыталась. Честно попыталась. Я закрыла глаза и сосредоточилась на том привычном тепле, которое всегда было где-то на периферии сознания. На той нити, что связывала нас с Элайджей.

— Вот так, — тихо сказал Элайджа. — Ты чувствуешь? Я здесь. Я не дам тебе упасть. Дыши.

Я сделала вдох. Потом ещё один. Воздух наконец-то начал поступать в лёгкие, хотя каждый вдох давался с трудом, будто я пыталась дышать через соломинку.

— Хорошо, — продолжал Элайджа. — Ещё один вдох. Медленно. Не торопись.

Я открыла глаза, не понимая, когда успела их закрыть. Элайджа был рядом, его руки всё ещё поддерживали меня. Клаус стоял чуть поодаль, и вид у него был такой, будто он только что потерял способность управлять собственным телом.

— Я... — мой голос прозвучал хрипло. — Я в порядке. Кажется.

— Ты не в порядке, — отрезал Клаус, делая шаг ко мне, но останавливаясь, будто боялся подойти ближе. Будто боялся, что от его прикосновения я рассыплюсь. — Ты чуть не потеряла сознание.

— Паническая атака, — снова пояснил Элайджа, всё ещё не отпуская меня. — Реакция на стресс. На сильное потрясение. С ней всё будет хорошо, Никлаус. Просто дай ей минуту.

— Доктор, — вдруг вспомнила я, переводя взгляд на несчастного врача, который всё ещё стоял у стены, прижимаясь к ней спиной и массируя шею. — Он...

— Он жив, — отрезал Клаус таким тоном, будто это было скорее недоразумением, чем фактом. — И, видимо, останется жив. Пока.

— Никлаус, — предупреждающе произнёс Элайджа.

— Что? — огрызнулся Клаус. — Он посмел предположить, что моя женщина... что она могла быть с кем-то ещё. Ты хочешь, чтобы я за это поблагодарил его?

— Я хочу, чтобы ты дал Селесте прийти в себя, прежде чем устраивать сцены, — спокойно парировал Элайджа. — Ей сейчас не нужна твоя ярость. Ей нужна поддержка.

Клаус замер. Посмотрел на меня. А потом он сделал глубокий вдох и, кажется, взял себя в руки. Частично.

— Я не собираюсь его убивать, — процедил он сквозь зубы. — Пока. Но если он скажет ещё хоть одно слово...

— Он не скажет, — заверил Элайджа и перевёл взгляд на доктора Льюиса. — Доктор, вы понимаете, что только что произошло?

Доктор Льюис, надо отдать ему должное, держался молодцом. Для человека, которого только что придушил гибрид, а потом стал свидетелем чужой панической атаки, он выглядел на удивление спокойно. Профессиональная выдержка, видимо.

— Я... да, — он откашлялся, поправляя воротник рубашки. — Я понимаю, что мои слова могли быть восприняты... некорректно. Я лишь пытался предложить мисс Гилберт возможность поговорить наедине, учитывая деликатность ситуации. Это стандартная процедура.

— Стандартная процедура, — повторил Клаус с таким сарказмом, что даже стены, кажется, поёжились. — Ты предлагал моей женщине обсудить возможность того, что она изменяла мне, пока я ждал в приёмной. Это стандартная процедура?

— Никлаус, — Элайджа повысил голос ровно настолько, чтобы привлечь внимание. — Прекрати. Доктор не знал деталей. Он видел только медицинские показатели и сделал логичное, с его точки зрения, предположение. Что он должен был подумать?

— Он должен был подумать, что это не его дело! — рявкнул Клаус, но в его голосе уже не было прежней ярости. Скорее, усталое раздражение.

Я смотрела на них, и странное чувство отстранённости не отпускало. Они спорили о приличиях, о стандартных процедурах, о том, что должен был думать доктор. А я всё ещё пыталась осознать то, что услышала.

Беременна.

Я беременна.

Это значит... это значит, что это случилось ещё до Тюремного мира. До того, как я исчезла. До того, как я, наверное, приехала в Новый Орлеан. Я была в Тюремном мире два месяца. А по словам доктора, срок — четыре-пять недель. Или беременность замерла, когда я оказалась там, или... Или в Тюремном мире она протекала намного медленнее, чем должна была. Не знаю.

Я перевела взгляд на доктора Льюиса.

— Доктор Льюис, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно, насколько это было возможно в моём состоянии. — Простите за... это. Мой спутник иногда бывает излишне импульсивным. Но в данном случае... он прав. Я не была ни с кем другим. И если тесты показывают беременность, значит, есть какое-то другое объяснение.

Доктор Льюис сглотнул, бросил быстрый взгляд на Клауса, потом на Элайджу, и, видимо, решив, что Элайджа выглядит более безопасным собеседником, обратился к нему:

— Я... понимаю. Медицина не всегда может объяснить всё. Но тесты однозначны. У вашей... спутницы повышенный уровень ХГЧ, что с вероятностью 99,9% указывает на беременность. Конечно, учитывая и другие анализы, где не было никаких отклонений. Я могу ошибаться в сроках, могу ошибаться в деталях, но сам факт...

— Мы поняли, — мягко перебил его Элайджа. — Селеста, тебе нужно сесть. Ты всё ещё очень бледная.

Клаус мгновенно отреагировал, подхватывая меня под локоть и практически заставляя опуститься обратно в кресло. Сам он сел на подлокотник, одной рукой обнимая меня за плечи, второй сжимая мою ладонь так крепко, что костяшки побелели.

— Доктор, — Элайджа подошёл ближе к столу, загораживая собой и без того напуганного врача от тяжёлого взгляда брата. — У нас есть ещё вопросы. Но, полагаю, сейчас не лучшее время для их обсуждения. Может быть, вы дадите нам направления на дополнительные анализы, которые могли бы подтвердить или опровергнуть ваши выводы? И мы вернёмся, когда моя... невестка будет в более стабильном состоянии.

«Невестка». Элайджа назвал меня невесткой. В присутствии Клауса. И Клаус не возразил. Наоборот, его рука на моём плече сжалась чуть крепче, словно в знак одобрения.

Доктор Льюис закивал с такой поспешностью, что я испугалась, как бы у него голова не оторвалась.

— Да-да, конечно. Я всё подготовлю. Направления на УЗИ, повторный анализ крови, расширенную панель... — он уже строчил что-то в компьютере, бросая опасливые взгляды на Клауса. — Вы можете прийти в любое удобное время, я согласую с лабораторией...

— Замечательно, — Элайджа говорил тем тоном, каким разговаривают с напуганными детьми или дикими животными. — Мы будем ждать вашего звонка. И, доктор? Я бы посоветовал вам сохранить эту информацию в тайне. Вам ведь не хочется, чтобы о вашей... профессиональной проницательности узнали все?

Это была угроза. Обёрнутая в самую вежливую форму из всех возможных, но всё же угроза. Доктор понял. Ещё бы он не понял.

— Разумеется, — выдохнул он. — Врачебная тайна. Я обязан...

— Вот и славно, — Элайджа мягко улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нормальных людей подкашивались колени. У доктора, кажется, тоже подкосились. Вот только из-за страха или из-за чего-то другого, я понять не могла.

Я позволила Клаусу поднять меня на ноги. Ноги слушались, хотя и казались ватными. Голова всё ещё кружилась, но уже не так сильно, как несколько минут назад. Паническая атака отступала, оставляя после себя усталость и странное опустошение.

— Я сам позвоню, когда мы будем готовы, — бросил Клаус доктору на прощание. В его голосе слышалось обещание если не убийства, то как минимум очень неприятного разговора, если что-то пойдёт не так.

Мы вышли в коридор. Элайджа шёл впереди, расчищая путь своим безупречным видом. Клаус поддерживал меня, его рука на моей талии была единственным, что удерживало меня от желания просто сесть на пол посреди больничного коридора и разреветься.

— В машине поговорим, — тихо сказал Клаус, когда я открыла рот, чтобы хоть что-то сказать. — Сначала выберемся отсюда.

Я кивнула. Говорить всё равно не могла. Слова застревали в горле, превращаясь в колючий ком, который не давал дышать.

В машине, за рулём которой сидел Элайджа, я наконец позволила себе выдохнуть. Клаус сел сзади со мной, не отпуская мою руку ни на секунду. Машина мягко тронулась с места, увозя нас подальше от больницы, от доктора Льюиса, от этой безумной реальности, в которой я вдруг оказалась.

— Селеста, — Элайджа первым нарушил молчание, не оборачиваясь. — Ты как?

— Не знаю, — честно призналась я. Голос звучал хрипло, будто я не пользовалась им несколько дней. — Я... мне нужно время, чтобы это переварить. Я никогда не думала, что буду матерью. Да и вообще... вообще сомневаюсь, что хочу быть ей.

Тишина в машине стала почти осязаемой. Клаус рядом со мной напрягся так, что я физически ощутила это напряжение каждой клеткой своего тела. Но он молчал. Просто ждал и слушал.

— Я просто... — продолжила я, пытаясь сформулировать мысли, которые и сами ещё не оформились до конца. — Я никогда не планировала детей. Никогда не мечтала о семье в этом смысле. У меня были другие приоритеты. Карьера, путешествия, свобода. А потом появились вы все, вернее, я появилась у вас, и я вляпалась в эту безумную жизнь. И теперь... теперь это.

Я замолчала, не зная, как объяснить то, что чувствовала. Страх. Растерянность. И что-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Что-то, что пульсировало где-то глубоко внутри, в том самом месте, где, по словам доктора, теперь росла новая жизнь.

— Селеста, — Элайджа говорил тихо, но каждое слово доходило до сознания. — Ты не обязана ничего решать прямо сейчас. У тебя есть время. Время подумать, привыкнуть к этой мысли, принять решение.

— Какое решение? — горько усмехнулась я. — Какие могут быть решения, Элайджа? Я бессмертна. Или почти бессмертна. И если этот ребёнок унаследовал хоть часть моей природы, хоть часть природы Клауса... он тоже будет бессмертным. Или кем-то вроде меня. Аномалией. Я не могу просто... сделать вид, что ничего не происходит. И не могу...

Я не договорила. Потому что не знала, что хочу сказать. Не знала, чего хочу на самом деле.

Клаус молчал. Всё это время он молчал, только его рука сжимала мою ладонь, и это молчание было тяжелее любых слов. Я боялась повернуться и посмотреть на него. Боялась увидеть в его глазах то, что могло меня разрушить.

— Никлаус, — Элайджа снова заговорил, и в его голосе появилась та самая, командирская нотка, которую он использовал, когда нужно было привести брата в чувство. — Ты ничего не хочешь сказать?

Тишина.

— Я... — голос Клауса сорвался. — Я не знаю, что сказать. Я никогда... я никогда не думал, что это возможно. Что у меня может быть...

Он замолчал. И в этом молчании было столько всего, что у меня защипало в глазах.

— Ребёнок, — закончил он наконец. — У меня будет ребёнок.

— Если я решу его оставить, — тихо сказала я. — Пока ещё ничего не решено.

Клаус резко повернулся ко мне.

— Ты думаешь об этом? — спросил он, и его голос дрогнул. — О том, чтобы... не оставлять?

— Я думаю обо всём, — честно ответила я. — О том, что я не готова. О том, что мы живём в мире, где все захотят его убить. О том, что этот ребёнок может унаследовать все наши... особенности. О том, что я даже не знаю, смогу ли я быть матерью. Хорошей матерью.

— Ты будешь, — сказал Клаус с такой уверенностью, будто это было неоспоримым фактом. — Ты самая сильная, самая упрямая, самая невыносимая женщина, которую я когда-либо встречал. Ты справишься с чем угодно.

— Это не про силу, Клаус, — я покачала головой. — Это про... про желание. Про готовность. А я не знаю, готова ли я. Я не знаю, хочу ли я... Хочу ли я ребенка.

— Люди меняются, — мягко вставил Элайджа. — Обстоятельства меняются. То, что ты не хотела этого раньше, не значит, что не захочешь сейчас. Дай себе время.

— Время, — повторила я горько. — У нас, кажется, вечность впереди. А этот ребёнок... он не будет ждать вечность. Он будет расти. Прямо сейчас. Во мне. И мне нужно будет принять решение. И довольно скоро.

Тишина снова заполнила салон. Машина мягко катилась по улицам Нового Орлеана, везя нас... куда? Домой? Могу ли я назвать то место домом?

Беременна.

Я беременна от Клауса Майклсона. От тысячелетнего гибрида, который снёс полгорода в поисках меня. От мужчины, которого я люблю, но, кажется, никогда ему в этом не признаюсь.

И теперь у нас будет ребёнок.

Если я решу его оставить.

***

— Клаус! — Елена ворвалась в мастерскую Клауса, когда тот заносил руку для очередного мазка. Его рука с кистью дрогнула, и мазок получился кривым. Совершенно, непозволительно кривым для человека, который привык контролировать каждое движение своего тела с точностью до миллиметра.

После возвращения из больницы им всем нужно было подумать. Селесте — подумать о том, что делать с беременностью, которая подтвердилась ещё четырьмя тестами, захваченными по дороге домой в аптеке. А ему нужно было подумать о том, что делать, если она эту беременность не сохранит.

Пока они ждали результатов, в голове мелькнуло: а вдруг ошибка? Сбой в организме или дурацкая случайность? Они посмеются, выдохнут и успокоятся? Или...

Был и этот проклятый «или».

Пять минут ожидания длились вечность. Клаус перебрал десятки вариантов. Девочка. Мальчик. Ребёнок, который будет его ненавидеть. Ребёнок, который будет смотреть на него с обожанием. И даже в самых мрачных, пугающих сценариях его не покидала одна мысль: он сделает всё, чтобы этот ребёнок жил в любви и безопасности. Он не повторит путь своего отца. Его ребёнок не будет страдать из-за того, чья кровь в нём течёт.

И сейчас, когда его мысли снова забрели куда-то далеко, он пытался успокоиться. Ещё не всё потеряно. Селеста ещё не решила. Пока нет. И чтобы не сойти с ума от этого «пока», он рисовал. Водил кистью по холсту, смешивал краски, выплёскивал наружу всю тревогу. А на холсте проступал закат. Тёплый, рыжеватый закат того самого оттенка, что волосы его Искорки.

Клаус медленно развернулся к двери. Елена стояла на пороге с глазами, горящими тем особенным огнём, который появлялся у Гилбертов, когда они собирались кого-то спасать. Или, в данном случае, выводить на чистую воду.

— Что случилось, дорогуша? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, будто он разучился это делать. — К чему такая спешка?

Елена скривилась. Она ненавидела, когда он называл её «дорогуша». Знала, что он делает это специально, чтобы вывести ее из равновесия. Но сейчас у неё не было времени на эти игры.

— Селеста! — выпалила она, влетая в мастерскую и едва не навернувшись через банку с растворителем. — После того как вы вернулись, она заперлась в комнате и сидит там три часа. Одна! В тишине! И молчит! Молчит, Клаус! Она не умеет молчать! А ты... — её взгляд метнулся к мольберту, к палитре с красками, к наполовину законченному холсту. — Ты рисуешь?!

Клаус посмотрел на свои руки. На кисть, всё ещё зажатую в пальцах. На холст с закатом, который так и не получился идеальным. А потом снова перевёл взгляд на Елену. Он медленно положил кисть на край палитры и вытер пальцы о тряпку, валявшуюся на подлокотнике кресла. Вся эта процедура заняла ровно столько времени, сколько потребовалось Елене, чтобы осознать, что она ворвалась в мастерскую без стука, без предупреждения и без того запаса терпения, который обычно требовался для общения с гибридами.

— Она молчит? — переспросил он. Голос звучал ровно, но слишком ровно, как у человека, который изо всех сил держит себя в руках. — Три часа?

— ТРИ ЧАСА! — Елена почти кричала, размахивая руками с такой экспрессией, что Клаус инстинктивно отодвинул холст подальше, спасая его от случайного удара. — Она не выходит! Не отвечает на стук! Даже по связи с Элайджей не реагирует! Он говорит, что чувствует её, но она как будто... как будто закрылась! Поставила блок! Она так умеет?

Клаус молчал. Потому что не знал, что ответить. Селеста умела многое, но ставить блоки на их с Элайджей связь? Он не был уверен. Возможно, это было побочным эффектом её состояния. Или она просто так глубоко ушла в себя, что даже родственная душа не могла до неё достучаться.

— Ты знаешь, что случилось? — Елена продолжала сверлить его взглядом. — Что произошло в больнице? Элайджа молчит как рыба, ты рисуешь, а Селеста заперлась в комнате. Что. Случилось?

Клаус открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Потом открыл снова. И снова закрыл. Это было настолько нехарактерно для него, что Елена перестала дышать.

— Клаус, — выдохнула она. — Ты меня пугаешь.

— Я... — он провёл рукой по лицу, стирая несуществующую краску. — Я не знаю, как это объяснить. Это не моя тайна. Это её. Если она захочет рассказать, она расскажет сама.

— Она не расскажет, если будет сидеть в комнате и молчать! — Елена шагнула ближе, и теперь они стояли друг напротив друга, разделённые только мольбертом и растущим напряжением. — Клаус, я видела её состояние, когда она вернулась. Она была бледная, напуганная, и... и она плакала? Селеста? Моя сестра, которая не плачет никогда?

— Она плачет, — тихо сказал Клаус. — Просто не при всех.

Елена замерла. В её глазах мелькнуло понимание.

— Тогда тем более ты должен мне сказать, — твёрдо произнесла она. — Потому что если с ней что-то не так, я должна знать. Я её сестра.

Клаус посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Елена Гилберт, которую он когда-то считал просто двойником, просто сосудом для крови, просто пешкой в большой игре. А теперь она стояла перед ним, требовала ответов и имела на это полное право. Потому что она, по иронии судьбы, стала его семьёй. Не только через Дженну, но и через Селесту.

— Она беременна, — сказал он.

Слова упали в тишину мастерской как камни на дно осушенного колодца. Елена застыла, её лицо побледнело, потом покраснело, потом снова побледнело. Она открывала и закрывала рот, но звуки отказывались выходить.

— Что? — наконец выдавила она. — Что ты сказал?

— Она беременна, — повторил Клаус. Голос его звучал ровно, но пальцы, сжимавшие край мольберта, побелели от напряжения.

— Откуда? — выпалила Елена и тут же прикусила язык, понимая, насколько глупо прозвучал вопрос.

Клаус посмотрел на неё так, будто она только что спросила, какого цвета солнце и бывает ли оно квадратным.

— От меня, — сказал он. — Если ты об этом. Других вариантов нет и быть не может.

— Я не... я не это имела в виду, — Елена провела рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Просто... это же невозможно. Вы же бессмертные! Вампиры не могут иметь детей. Это же... это же закон?

Клаус выдохнул, отворачиваясь к окну. За стеклом раскинулся Новый Орлеан, его город, его территория, его дом. А он чувствовал себя так, будто почва ушла из-под ног.

— Мы не знаем, — признался он. — Доктор сказал, что результат ХГЧ точен. Мы купили ещё четыре теста на беременность в аптеке. Все положительные. Она беременна. Примерно четыре-пять недель. Если считать по нормальному времени. Но она была в том мире два месяца. Мы не знаем, как там текло время. Не знаем, как это повлияло на... на всё.

— И поэтому она заперлась? — тихо спросила Елена.

— И поэтому она заперлась, — кивнул Клаус. — Она сказала, что ей нужно подумать. Что она не знает, хочет ли ребенка. Что не знает, готова ли стать матерью. И я... — его голос дрогнул, но он взял себя в руки. — Я не знаю, что делать. Я никогда не был в такой ситуации. Я могу убить любого, кто встанет на моём пути. Могу завоевать город, страну, континент. Могу защитить её от любой угрозы. Но я не знаю, как убедить женщину, которую люблю, что она будет хорошей матерью. Потому что я сам не знаю, буду ли я хорошим отцом.

Елена молчала. Она смотрела на него и видела перед собой просто мужчину. Растерянного, испуганного, но готового на всё ради своей женщины и своего будущего ребёнка.

— Она не знает, что делать, — продолжил он, не оборачиваясь. — Но у неё есть выбор. И она боится его сделать.

— Выбор? — голос Елены дрогнул. — Ты говоришь о...

— Да, — перебил Клаус, резко поворачиваясь. — Я говорю о том, о чём ты подумала. И я не знаю, что она решит. И не знаю, что буду делать, если она решит... не оставлять.

В его голосе впервые за весь разговор проскользнула та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал.

— Ты хочешь этого ребёнка, — сказала она. Это был не вопрос.

Клаус молчал так долго, что Елена уже перестала ждать ответа. Но спустя минуту он едва заметно кивнул.

— Я никогда не думал, что у меня могут быть дети, — тихо сказал он. — Не только потому, что я не могу их иметь. А потому, что я... Я думал, это не для меня. Что я слишком... — он запнулся, подбирая слово, и в тишине повисло невысказанное: «чудовище».

— Слишком Клаус? — подсказала Елена с горькой усмешкой, понимая, к чему он на самом деле клонит.

— Да, — согласился он. — Слишком Клаус. А теперь... теперь есть шанс. Крошечный, призрачный шанс. И я боюсь, что она этот шанс отнимет.

Елена смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Она никогда не думала, что будет жалеть Клауса Майклсона. Никогда. Но сейчас, глядя на его напряжённую спину, она чувствовала именно это. Жалость. И понимание. Хотя жалости было чуть меньше, чем понимания.

— Это не её вина, — тихо сказала она. — Если она решит не оставлять, это не потому, что она не хочет твоего ребёнка. Это потому, что она боится.

— Я знаю, — Клаус повернулся к ней. — Я всё это знаю. Но знание не отменяет чувств. Я хочу этого ребёнка, Елена. Я хочу маленькую девочку с рыжими волосами, которая будет смотреть на меня так же, как смотрит её мать. Которая будет такой же упрямой, невыносимой и прекрасной. А если этого не случится...

Он не договорил. Не нужно было. Елена и так всё прекрасно поняла.

— Иди к ней, — сказала она. — Не с вопросами, не с требованиями. Просто будь рядом. Она не должна решать это одна.

— Она не одна, — Клаус покачал головой. — У неё есть ты. Дженна. Элайджа. Джереми. Даже Кол, как бы странно это ни звучало. Она не одна.

— У неё есть ты, — поправила Елена. — Ты — её пара. Её мужчина. Тот, кого она выбрала, несмотря на все сложности. И сейчас ей нужен именно ты. Не брат, не сестра, не подруга. Ты.

Клаус смотрел на неё долго, очень долго. Потом на его губах появилась та самая, редкая улыбка, которую он позволял себе только в минуты абсолютной искренности.

— Ты выросла, Елена Гилберт, — сказал он. — Из наивной девочки, которая верила в любовь и справедливость, в женщину, которая понимает, что такое настоящая жизнь.

— Это всё Селеста, — Елена пожала плечами, но в её глазах блестели слёзы. — И Кол. И ты. И моя семья. Вы научили меня, что жизнь — это не только чёрное и белое. Что любовь бывает разной. И что иногда самое правильное решение — самое страшное.

Она сглотнула ком в горле.

— Но от этого оно не перестаёт быть правильным, — спустя секунду добавила она.

Клаус кивнул и, прежде чем выйти, остановился в дверях.

— Елена?

— Что?

— Спасибо. За то, что пришла. За то, что заставила меня... заговорить.

— Не за что, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Мы, к сожалению, семья. Почти.

— Почти, — согласился Клаус и вышел.

***

Я замерла, глядя на своё отражение в зеркале. Мокрое лицо, красные глаза, растрёпанные волосы — классический портрет женщины, у которой только что рухнул мир. Или, в моём случае, мир не рухнул, а просто решил подкинуть ещё один сюрприз в копилку «Селеста и её невероятные приключения».

Четыре теста. Две гребаные полоски на четырёх разных тестах, потому что я не поверила первому. И второму. И третьему.

Четыре раза надеялась, что это ошибка.

Четыре раза ошиблась.

Беременна.

Я машинально провела рукой по всё ещё плоскому животу. Там, внутри, сейчас происходило что-то, чего я не планировала, не хотела и к чему была совершенно не готова.

Клаус. Первородный гибрид. Тысячелетний вампир, который по всем законам природы не должен иметь детей. И который, как выяснилось, всё-таки может. Хейли это доказала. А теперь и я.

Хейли...

При одной только мысли о ней меня снова захлестнула та самая тошнота, от которой не спасала даже холодная вода. Хейли, которая случайно забеременела от Клауса, которая носила его ребёнка, которая в итоге родила Хоуп — ту самую девочку, что должна была стать надеждой для всей семьи Майклсонов.

А теперь роль матери выпала мне. Мне, чёрт бы меня побрал!

Я истерически рассмеялась, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам.

Какая ирония. Какая чёртова, изощрённая ирония.

Я откинулась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Мысли метались в голове, как обезумевшие птицы в клетке.

Как я могла забыть про Хейли? Как я могла не подумать об этом? Ведь это же было в каноне! Клаус и Хейли, случайная беременность, Хоуп, которая стала центром всего сюжета «Первородных». Я знала это. Знала, но почему-то, чёрт возьми, напрочь забыла об этом!

А теперь я сижу на полу в ванной Клауса Майклсона, в его доме, в его городе, и ношу под сердцем его ребёнка.

Ребёнка Первородного гибрида.

Ребёнка, который, по идее, не должен был появиться на свет. Которого не должно было существовать. Потому что Клаус не мог иметь детей. Потому что проклятие, наложенное на него матерью, делало его бесплодным. Потому что Хейли была исключением, уникальным стечением обстоятельств, нужным для сюжета.

А я...

Я вообще не должна была быть здесь. Я — ошибка вселенной, аномалия, ребенок, который должен был умереть две тысячи лет назад. И вот, пожалуйста, новая аномалия. Новая ошибка. Новая жизнь, которая не должна была существовать.

— Дура, — прошептала я, ударяясь затылком о стену. — Какая же я дура...

Почему я не подумала об этом раньше? Почему, когда мои месячные не пришли в Тюремном мире, я списала это на аномалию? Почему, когда они не пришли и здесь, я решила подождать «ещё недельку»?

— Твою мать... — выдохнула я, чувствуя, как новая волна истерического смеха подступает к горлу. Слезы лились из глаз, но я не могла их остановить.

Я вспомнила свою мать. Ту самую, из прошлого мира. Ту, которая не хотела меня. Которая родила только потому, что врач сказал, что аборт может быть опасен для её здоровья. Которая за всю мою жизнь взглянула на меня, может, раз пять.

Я поклялась себе, что никогда не стану такой. Никогда не заведу ребёнка, если не буду уверена, что хочу его.

И вот я здесь.

С ребёнком, которого не планировала. С ребёнком, которого, возможно, не готова принять. С ребёнком, который разделит мою жизнь на «до» и «после».

— Я эгоистка, — прошептала я, глядя в одну точку на стене. — Я всегда была эгоисткой. Думала только о себе. О своей свободе, о своих желаниях, о своих проблемах. А ребёнок — это конец свободы. Это ответственность, от которой нельзя сбежать. Это...

Я замолчала, потому что слова закончились. Вместо них осталась только пустота и этот дурацкий, навязчивый вопрос: «Что теперь делать?»

Ребёнок — это не просто «ещё один человек в твоей жизни». Это тот, кто будет зависеть от тебя полностью. Кого нельзя отложить на полку и вернуться, когда разберёшься со своими проблемами. Кто будет требовать внимания, заботы и любви даже тогда, когда у тебя самой нет сил.

А у меня есть силы? У меня есть эта безусловная, материнская любовь, о которой все говорят? Или я окажусь такой же, как моя мать?

Я сжала пальцами волосы, чувствуя, как внутри закипает паника. Не та, тихая и сосущая под ложечкой, которая была последние два месяца. А настоящая, животная паника, когда мозг отключается и остаются только инстинкты: беги, прячься, спасайся.

Но куда бежать? От кого прятаться?

— От себя, — прошептала я в пустоту ванной. — От этого решения. От этого выбора, который я не просила и не хотела делать.

Я снова посмотрела на свою руку. На кольцо, которое Клаус надел мне на палец перед моим исчезновением. Багрово-чёрный камень тускло мерцал в свете ламп, меняя цвет, как хамелеон, пытающийся спрятаться от реальности.

«Якорь», — сказал он тогда. — «Чтобы ты всегда знала, куда возвращаться».

А теперь у меня будет другой якорь. Маленький, беспомощный, полностью зависящий от меня. И я не знаю, хочу ли я этого якоря.

В дверь тихо постучали.

— Искорка? — голос Клауса прозвучал мягко, почти неуверенно. Так, как он говорил только со мной. Только в самые интимные моменты.

Я не ответила. Просто сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела на дверь. За ней стоял он. Мужчина, которого я люблю. Отец моего будущего ребёнка. Если я решу, что этот ребёнок будет.

— Селеста, — снова позвал он. — Пожалуйста, открой. Я не буду ничего требовать. Не буду спрашивать. Просто... позволь мне быть рядом.

«Позволь мне быть рядом».

Такие простые слова. Такие обычные. Но в устах Клауса Майклсона они звучали как признание в любви.

Я с трудом поднялась на ноги. Ноги затекли, идти было больно, но я заставила себя сделать несколько шагов к двери. Моя рука легла на холодную ручку и замерла.

— Ты не обязан, — сказала я сквозь дверь. — Ты не обязан быть рядом. Это не твоя проблема. Это моё тело, моё решение, моя...

Дверь распахнулась прежде, чем я успела договорить. Клаус стоял на пороге, и вид у него был... я никогда не видела Клауса таким. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон, сразился с армией вампиров и одновременно потерял самого близкого человека.

— Не смей, — почти прорычал он. — Никогда не смей говорить, что это не моя проблема. Это наш ребёнок, Селеста. Наш. И если ты решишь...

Он замолчал, судорожно сглатывая. Я видела, как движется кадык на его горле, как напряжены мышцы на шее, как он борется с собой, чтобы не сорваться.

— Если ты решишь не оставлять его, — продолжил он, и каждое слово давалось ему с трудом, — я приму это. Я буду рядом, что бы ты ни решила. Я не брошу тебя. Никогда. Но не смей говорить, что это не моё дело. Не смей отгораживаться.

Я смотрела на него и чувствовала, как слёзы снова текут по щекам. Но теперь это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы облегчения. Потому что он был здесь. Потому что он не сбежал. Потому что он смотрел на меня так, будто я была самым ценным, что у него есть.

— Я боюсь, — призналась я. Голос звучал тихо, по-детски беспомощно. — Я так боюсь, Клаус. Я не знаю, смогу ли. Я не хотела детей. Никогда не хотела. А теперь...

— А теперь у тебя есть выбор, — он сделал шаг вперёд, оказавшись так близко, что я чувствовала тепло его тела. — И какой бы ты ни сделала, я буду с тобой. Всегда.

— Даже если я решу... не оставлять?

Он замер всего на секунду. Но я увидела боль, мелькнувшую в его глазах. А потом он кивнул.

— Даже тогда. Потому что я люблю тебя, Селеста.

Я застыла, услышав эти слова. Мы никогда не говорили об этом вслух. Даже если я всё понимала, произнести вслух эти три слова было совсем другим.

— Ты... — я запнулась, пытаясь подобрать слова. — Ты выбрал не совсем удачный момент для признания. Обычно признаются на фоне полной луны, ну или перед концом света, или...

— Или когда женщина, которую любишь, сидит на полу в ванной и плачет, потому что боится собственного выбора, — закончил он за меня. — Мне казалось, это достаточно веская причина.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Клаус Майклсон, Первородный гибрид стоял передо мной и говорил, что любит меня. Не в пылу страсти, не в момент опасности, а просто так. В ванной, пока я выглядела как мокрое, опухшее от слёз недоразумение.

— Ты идиот, — выдохнула я. — Полный, законченный идиот. Влюбиться в такую, как я — это же надо умудриться.

— Я всегда отличался сомнительным вкусом, — усмехнулся он, но в этой усмешке не было привычного сарказма.

Я зажмурилась, чтобы не разреветься снова, и врезала ему по плечу. Потом ещё. И ещё. Пока внутри не отпустило хоть немного.

— Я убью тебя, честное слово убью, — прохрипела я, колотя его по груди. Удары выходили слабыми, потому что сил не осталось совсем. — А потом буду рассказывать нашему ребёнку о том, какой славной смертью погиб его отец. Задавленный собственными признаниями в самый неподходящий момент.

Клаус перехватил мои кулаки, не давая нанести очередной удар.

— Ты не убьёшь меня, — уверенно заявил он. — Потому что тогда тебе придётся воспитывать этого ребёнка одной. А мы оба знаем, что ты не справишься. Ты даже за собой следить не умеешь, что уж говорить о маленьком человеке.

— Вот спасибо, — огрызнулась я, пытаясь вырвать руки из его хватки. — За веру в мои материнские способности. Очень вдохновляет.

— Я не про веру, — он притянул меня ближе, и теперь наши лица разделяли считанные сантиметры. — Я про факты. Ты забываешь поесть, когда увлекаешься. Ты можешь сутками не спать, если решаешь какую-то проблему. Ты носишься спасать всех подряд, не думая о последствиях. Это прекрасные качества для героини подросткового фэнтези, но для матери... — он замолчал, подбирая слова.

— Для матери это катастрофа, — закончила я за него. — Я знаю. Я сама об этом думала последние три часа.

Клаус отпустил мои руки и осторожно, почти невесомо, коснулся пальцами моего живота. Того самого места, где сейчас зарождалась новая жизнь.

— Ты не катастрофа, Искорка, — тихо сказал он. — Ты просто... неопытная. Как и я. Как и любой, кто сталкивается с этим впервые. Но разница между нами и другими в том, что у нас есть вечность, чтобы научиться.

— Вечность, — горько усмехнулась я. — Звучит как приговор.

— Звучит как шанс, — поправил он. — Шанс вырастить этого ребёнка, увидеть, как он становится взрослым, как заводит свою семью, как... продолжает то, что мы начали. У обычных людей на это есть пара десятков лет. А у нас — бесконечность.

Я смотрела на него и чувствовала, как где-то глубоко внутри начинает разгораться крошечный огонёк. Не уверенность, нет. Скорее, слабая надежда на то, что, возможно, всё не так безнадёжно.

— Ты правда хочешь этого ребёнка? — спросила я, глядя ему в глаза. — Или просто говоришь то, что, по-твоему, я хочу услышать?

Клаус молчал несколько секунд. Потом взял моё лицо в ладони, заставляя смотреть на него.

— Я никогда не говорил того, чего не думаю, — произнёс он с той особенной, майклсоновской уверенностью, что, кажется, была визитной карточкой его старшего брата. — Да, я хочу этого ребёнка. Хочу маленькую девочку с твоими рыжими волосами и твоим невыносимым характером. Или мальчика, который унаследует мою любовь к искусству и твою способность влипать в неприятности. Я хочу смотреть, как он растёт, как учится, как впервые влюбляется. Я хочу быть рядом, когда ему будет страшно, и защищать его, когда ему будет угрожать опасность. Я хочу всей этой... нормальности, которой у меня никогда не было.

— Нормальности, — повторила я, чувствуя, как голос срывается. — С нашим-то образом жизни?

— А что не так с нашим образом жизни? — он приподнял бровь. — У нас есть дом. Есть семья. Есть деньги. Есть влияние. Мы можем дать этому ребёнку всё. А если кто-то посмеет угрожать ему... — в его глазах мелькнул тот кровожадный огонёк, — я лично прослежу, чтобы этот кто-то пожалел о своём существовании.

— Ты не можешь убивать всех, кто посмотрит на него косо, — устало сказала я.

— Могу, — возразил он. — И буду. Но только если они действительно заслуживают.

Я фыркнула, но не смогла сдержать улыбку. Клаус Майклсон, защитник детей. Звучало как название мультфильма про супергероя.

— Ты даже не представляешь, во что ввязываешься, — выдохнула я сквозь смех. — Его же мало любить. Его кормить надо. Менять подгузники. Мыть. Следить, чтобы с вилкой в розетку не лез. Сидеть ночами, когда орёт. А потом — подростковые бунты, скандалы и всё то, что показывают в сериалах, но в реале это длится годами.

Клаус слушал меня с тем выражением лица, которое бывает у людей, только что осознавших, что они подписались на что-то грандиозное. Но в его глазах не было страха. Был вызов. Знакомый мне вызов, с которым он обычно бросался в самые безумные авантюры.

— Я пережил тысячу лет, Искорка, — сказал он с убийственной серьёзностью. — И ты думаешь, что какой-то младенец меня испугает?

— Младенцы страшнее любого проклятия, — парировала я, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Они не спят. Они орут. Они требуют внимания двадцать четыре на семь. Им плевать на твои планы, на твои проблемы, на то, что ты — великий и ужасный Первородный гибрид. Для них ты просто... источник еды, тепла и денег.

— Звучит как описание наших отношений, — усмехнулся он, и я не сдержала смешка сквозь слёзы.

— Наглец, — выдохнула я, утыкаясь лбом в его грудь.

— И отец твоего будущего ребёнка, — поправил он, обнимая меня. — Если ты, конечно, решишь дать ему этот шанс.

Я молчала. Стояла, прижавшись к нему, чувствуя, как его руки обвивают мою талию, как подбородок касается моей макушки.

— Я боюсь, — призналась я снова. — Боюсь, что не справлюсь. Что окажусь такой же, как моя мать. Что буду смотреть на этого ребёнка и видеть в нём не чудо, а... ничего.

— Ты не она, — голос Клауса прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — И я не мой отец. Мы не наши родители. Мы сами решаем, кем быть.

Я знала, что он не такой, как его отец. Я знала, что он будет любить этого ребёнка не только потому, что он мой, но и потому, что он его. Но в себе... в себе я не была так уверена.

Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом.

— Ты правда будешь менять подгузники? — спросила я, пытаясь вернуть хоть каплю нормальности в этот безумный разговор.

— Если потребуется, — кивнул он с той же серьёзностью. — Хотя, признаться, я надеялся, что у нас будут слуги для таких дел.

— У нас будут слуги, — усмехнулась я. — Но ты всё равно будешь менять подгузники. Потому что я буду спать. Или есть. Или просто сидеть и смотреть на тебя, наслаждаясь твоим страдальческим выражением лица.

— Садистка, — выдохнул он, но в его голосе слышалась улыбка.

— Я учусь у лучших, — парировала я.

Мы стояли так ещё долго. Просто обнявшись, в тишине ванной, где пахло моими духами и его одеколоном. И в какой-то момент я поймала себя на мысли, что, возможно, это и есть тот самый момент, который называют «поворотным». Тот, после которого всё становится другим.

— Клаус? — позвала я тихо.

— М-м-м?

— Я не знаю, какое решение приму. Честно. Мне нужно время. Нужно подумать. Привыкнуть к этой мысли. Но... спасибо. За то, что ты здесь. За то, что не сбежал. За то, что...

Я замолчала, потому что слова закончились. А те, что остались, были слишком большими, чтобы произносить их вслух.

— Всегда пожалуйста, Искорка, — тихо ответил он, целуя меня в макушку. — Я никуда не уйду. Что бы ты ни решила. Я буду здесь.

И в этот момент я почти поверила, что всё будет хорошо. Почти.

***

Спустя час Клаус спустился вниз, где его уже ждала целая делегация. Елена, наученная горьким опытом, решила не рассказывать о состоянии сестры, предпочитая подождать, пока они сами всё скажут. Но, не увидев рядом с Клаусом Селесту, недоуменно приподняла бровь, словно спрашивая, куда он дел её сестру.

— Так, хватит, — Дженна шагнула в центр комнаты, скрестив руки на груди. — Вы все трое приехали из больницы и молчите как партизаны. Селеста заперлась в комнате. Элайджа выглядит так, будто похоронил кого-то. А ты... — она ткнула в Клауса пальцем, — говори, что случилось. Немедленно.

Клаус осмотрел всю компанию: Джереми, Давину, Елену, Кола, Ребекку, Энзо, Элайджу, Лекси и Дженну с Финном, которые, как назло, смотрели на него с ожиданием и, возможно, желанием прибить на месте, если он опять сбежит от ответа.

— Селеста беременна, — отрезал Клаус, даже не пытаясь смягчить удар. Он вообще не был создан для предисловий.

— Что? — голос Джереми сорвался на фальцет, что было особенно впечатляюще, учитывая, что он вообще-то уже давно прошёл период ломки голоса. — От кого?

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как где-то на втором этаже скрипнула половица под ногами Селесты. Все взгляды медленно, почти синхронно, обратились к Джереми. Клаус приподнял бровь с таким выражением, которое ясно говорило: «Ты серьёзно только что это спросил?».

Давина, сидевшая рядом с ним на подлокотнике кресла, быстро ткнула его локтем в бок с такой силой, что Джереми охнул и схватился за ребра.

— Ай! За что?

— За идиотский вопрос. От кого ещё она может быть беременна? От Санта-Клауса? (Кто понял, тот понял) — процедила Давина сквозь зубы, но в её глазах плясали те самые чертики, которые обычно предвещали либо тону сарказма, либо полный крах чьего-то достоинства.

— Беременна, — прошептала Дженна, и это слово прозвучало как приговор, как благословение и как начало третьей мировой войны одновременно. — Моя племянница беременна от тысячелетнего гибрида.

Она замолчала, медленно обводя взглядом гостиную. Кол, сидевший на диване в обнимку с Еленой, замер с выражением лица человека, который только что осознал, что выиграл джекпот, но чек ему отдадут через девять месяцев, и неизвестно, в какой валюте. Ребекка застыла с бокалом на полпути ко рту, и её глаза расширились до размеров, которые все считали невозможными для вампиров. Энзо присвистнул, но быстро заткнулся под испепеляющим взглядом своей девушки. Лекси же просто откинулась на спинку кресла с довольным видом кота, который только что нагадил в тапки и знает, что его не накажут.

А затем Дженна бросила взгляд на Финна, который, кажется, был также шокирован, как и все остальные, но держался с обычным для Майклсонов достоинством. То есть просто сидел с каменным лицом.

— Финн, милый, — голос Дженны прозвучал подозрительно сладко, — не мог бы ты принести мне сковородку из кухни?

Финн моргнул. А затем на его лице появилось то самое выражение, которое бывает у человека, только что осознавшего, что его жена собирается совершить убийство, и он должен либо помочь, либо помешать. Судя по тому, как он поднялся с кресла и направился к кухне, он выбрал первое.

— Сковородку? — переспросил Клаус с таким видом, будто Дженна попросила ядерную боеголовку. — Зачем тебе сковородка, Дженна?

— Для воспитательных целей, — мило улыбнулась та, и в этой улыбке было столько материнской ярости, что даже Клаус на секунду замер. — Знаешь, когда девушка из хорошей семьи попадает в неприятности, старшие родственники обычно берут сковородку и идут разбираться с виновником. Это традиция.

— Какая ещё традиция? — Клаус выглядел так, будто только что узнал о существовании закона гравитации и теперь пытался его оспорить.

— Американская, — отрезала Дженна, принимая из рук Финна тяжелую чугунную сковороду. Он протянул её Дженне с невозмутимостью дворецкого, подающего хозяйке утренний кофе. — Садистская, но эффективная.

— Дженна, — Элайджа сделал шаг вперёд, пытаясь предотвратить кровопролитие, которое, судя по блеску в глазах женщины, было неизбежно. — Может быть, мы сначала обсудим это цивилизованно?

— Цивилизованно? — Дженна повернулась к нему, и сковорода в её руках описала дугу, чуть не задев идеально уложенные волосы Элайджи. — Твой братец, Элайджа, этот тысячелетний Казанова, обрюхатил мою племянницу! И теперь у неё будет ребёнок! От него! А ты тут стоишь со своим «цивилизованно»!

— Технически, — подал голос Кол с дивана, — они оба в этом участвовали. Не думаю, что Ник сделал это в одиночку.

— Заткнись, Кол! — рявкнули одновременно Дженна, Елена и, что удивительно, Давина.

Кол поднял руки в защитном жесте и уткнулся в плечо Елены, которая смотрела на происходящее с выражением лица человека, у которого только что закончился лимит на потрясения на ближайшие сто лет.

— Дженна, — Клаус произнёс это с той особенной осторожностью, которую использовал, когда понимал: перед ним не враг, а потенциальный союзник, которого лучше не злить. — Я понимаю твои чувства. Правда. Но, может быть, мы опустим сковороду и поговорим как взрослые люди?

— Взрослые люди? — Дженна шагнула к нему, и Клаус, к удивлению всех присутствующих, сделал шаг назад. — Ты — тысячелетнее чудовище, которое сносит города, когда злится. А моя племянница — двадцатидвухлетняя девушка, которая только начала разбираться в своей жизни. И теперь она будет матерью твоего ребёнка!

— Я в курсе, — спокойно ответил Клаус. — И я намерен сделать всё, чтобы она и этот ребёнок были в безопасности.

— В безопасности? — Дженна рассмеялась, но смех вышел нервным, почти истерическим. — В безопасности с тобой? Ты — ходячая угроза!

— Дженна, — вмешался Финн, кладя руку ей на плечо. — Может, действительно опустим сковороду? Ты пугаешь детей.

— Каких детей? — огрызнулась она. — Тут нет детей!

Её взгляд против воли метнулся к Джереми и Давине, которые смотрели на эту сцену с затаённым ужасом и восторгом. Кажется, эта сцена их ни капельки не пугала. Финн безбожно врал.

Ребекка, до этого молча наблюдавшая за сценой, вдруг расхохоталась. Сначала тихо, а потом чуть громче. Энзо рядом с ней выглядел так, будто только что стал свидетелем исторического события и теперь пытался решить, фотографировать или бежать.

— О боже, — выдохнула Ребекка, отсмеявшись. — Дженна со сковородой против Ника. Я думала, что увидела в этой жизни уже всё. Но это... это превосходит все ожидания.

— Не смешно, — буркнула Дженна, но сковороду опустила.

— Немного смешно, — возразила Лекси. — Если посмотреть со стороны.

— Со стороны здесь никто не смотрит, — отрезала Дженна. — Мы все внутри этого бедлама.

— Тем более, — Лекси пожала плечами. — Надо уметь смеяться над собой. Иначе свихнёшься.

— Я уже свихнулась, — Дженна плюхнулась на диван рядом с Финном, сжимая сковороду в руках, как талисман. — В тот момент, когда моя племянница связалась с Майклсонами.

— Ты сама вышла замуж за Майклсона, — напомнила Давина.

— Это другое! Финн — тихий, спокойный, убивает только по праздникам. А Клаус...

— Я тоже убиваю только по праздникам, — обиженно заметил Клаус. — Просто у меня их много.

— О господи, — простонал Джереми, закрывая лицо руками. — Моя сестра беременна от Клауса Майклсона. Как мы до этого докатились?

— Медленно и мучительно, — философски заметил Кол. — Как и всё в нашей семье.

— Она ещё не решила, будет ли оставлять ребёнка, — тихо сказал Клаус.

Все замерли. Даже Дженна перестала сжимать сковороду.

— Что значит «не решила»? — голос Ребекки дрогнул. — Она думает об... об этом?

— Она думает обо всём, — ответил Клаус. — О том, что не готова. О том, что боится. О том, что никогда не хотела детей. И я не знаю, какое решение она примет. Но что бы она ни решила, я буду рядом.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Она боится, — повторила Дженна, и в её голосе уже не было прежней ярости. — И я её понимаю. Ты посмотри, что у неё за жизнь была. Мать, которая сбежала после родов. Амара, которая держала её душу в заложниках. А потом эта... другая жизнь, про которую мы даже не всё знаем. И теперь — это. Ребёнок от тебя, в семье бессмертных психопатов. Кто угодно испугается.

Она обвела взглядом собравшихся, и в этом взгляде было столько боли, что даже Клаус на секунду отвёл глаза.

— У неё не было нормальных примеров материнства, — продолжила Дженна. — Только Миранда. И та умерла слишком рано. А теперь она смотрит на себя и думает: «А смогу ли я? А не повторю ли я их ошибки?» И знаете что? Она имеет право бояться.

Финн обнял жену за плечи, притягивая ближе. Дженна уткнулась лицом в его плечо.

— Я не знаю, что делать, — прошептала Дженна. — Я не знаю, как ей помочь. Я не знаю, что сказать.

— Может, ничего не говорить? — предложила Лекси, нарушая тишину. — А просто быть рядом?

— Она права, — поддержала Ребекка, ставя наконец бокал на стол. — Селеста не из тех, кто слушает советы. Она из тех, кто принимает их, только когда сама готова. А пока... пока мы просто будем рядом.

Клаус смотрел на них и чувствовал что-то странное. Что-то, чего не испытывал уже очень давно. Благодарность к этим людям, которые, несмотря на все разногласия, собирались вокруг его женщины и поддерживали её. Даже Дженна, которая только что хотела проломить ему голову сковородой, сейчас думала не о мести, а о том, как помочь Селесте.

— Я пойду к ней, — сказала Дженна, поднимаясь. — Просто посижу рядом. Если она захочет говорить — поговорим. Если нет, то просто помолчим.

— Я с тобой, — Елена встала следом.

— И я, — добавила Давина, бросив быстрый взгляд на Джереми, который только кивнул.

— Мы подождём здесь, — Ребекка взяла инициативу в свои руки. — Если что-то понадобится — кричите. У нас хороший слух.

Клаус хмыкнул, но промолчал.

Дженна, Давина и Елена поднялись наверх, оставляя остальных в гостиной.

— Ну и дела, — протянул Энзо, нарушая молчание. — Кто бы мог подумать. Клаус Майклсон станет папой.

— Энзо, — предупреждающе начала Ребекка, но Клаус остановил её жестом.

— Пусть говорит. Мне всё равно нужно привыкать к тому, что теперь это будет звучать часто.

Энзо ухмыльнулся, но в его ухмылке не было привычного сарказма. Скорее, что-то похожее на... уважение?

— Я серьёзно, — сказал он. — Это... неожиданно. Но, знаешь, глядя на вас двоих, я, наверное, должен был догадаться. Вы оба такие... — он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, — яркие. Было бы странно, если бы ваша комбинация не дала никаких... последствий.

— Спасибо за поэтичное описание, — сухо ответил Клаус. — Запишу в свой дневник.

— У тебя есть дневник? — удивился Кол.

— Нет, Кол, у меня нет дневника. Это был сарказм.

— А, ну да. Я просто подумал, что для человека, который рисует, дневник был бы логичным...

— КОЛ!

— Молчу-молчу.

Финн, до этого молча наблюдавший за перепалкой, вдруг подал голос:

— Никлаус, ты уверен, что это правильно? Оставлять их там наедине?

Клаус посмотрел на брата. Из всех Майклсонов Финн меньше всех вмешивался в чужие дела, предпочитая тихую жизнь с Дженной. Но сейчас в его глазах читалась искренняя тревога.

— Они — её семья, — просто ответил Клаус. — Им она доверяет больше, чем кому-либо. Даже мне. Сейчас ей нужны именно они.

— Ты справляешься? — неожиданно спросил Элайджа.

Клаус перевёл взгляд на брата. Элайджа стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на него с тем выражением, которое бывает только у тех, кто знает тебя тысячу лет и видит насквозь.

— А у меня есть выбор, когда речь о ней? — Клаус криво усмехнулся. — Не справляться? Сбежать? От Селесты? — он посмотрел брату прямо в глаза. — Я никуда не уйду. Ты должен это знать.

— Я знаю, — кивнул тот. — Я спрашиваю не о выборе. Я спрашиваю о тебе. Как ты?

Клаус молчал долго. Так долго, что Энзо начал ёрзать, а Кол уже открыл рот, чтобы сказать очередную глупость. Но Клаус заговорил первым.

— Я не знаю, — честно признался он. — Я никогда не был в такой ситуации. Никогда не думал, что буду. И часть меня... часть меня боится. Боится, что она решит не оставлять. Боится, что решит оставить, а я не справлюсь. Боится, что этот ребёнок унаследует всё худшее от нас обоих и будет страдать. Боится, что...

Он замолчал, сглатывая.

— Что я буду таким же, как наш отец, — закончил он тихо. — Что я не смогу быть хорошим отцом. Что я испорчу этого ребёнка так же, как Майкл испортил меня.

Тишина после этих слов стала абсолютной.

— Ты не он, — твёрдо сказал Элайджа, делая шаг вперёд. — Ты никогда не был им. Да, у тебя есть его вспыльчивость, его жестокость, его... методы. Но у тебя есть и то, чего у него никогда не было. Способность любить. По-настоящему. Не обладать, не контролировать, а любить. Селесту. Нас. Свою семью. И если ты сможешь дать этому ребёнку хотя бы половину той любви, что ты даёшь нам...

— Элайджа прав, — вмешался Финн, и это было настолько неожиданно, что все повернулись к нему. — Ты не он, Никлаус. Ты уже доказал это.

Клаус смотрел на братьев и чувствовал, как внутри разливается то самое, давно забытое тепло. Семья. Настоящая. Та, что не предаст. Та, что будет рядом, что бы ни случилось.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Вам обоим.

— Не за что, — отмахнулся Кол, но в его глазах блестело что-то подозрительно похожее на слёзы. — Только, ради бога, не надо тут плакать. У меня сердце теперь слабое, я могу не выдержать таких потрясений.

— Твоё сердце в порядке, — фыркнула Ребекка, но её голос дрогнул. — Врач сказал.

— Врач сказал «в пределах нормы». Это не то же самое, что «в порядке».

— Кол, заткнись, — синхронно произнесли Клаус и Элайджа, а затем переглянулись с таким выражением, будто только что обнаружили, что у них есть общая суперсила.

— Синхронно, — заметил Энзо с уважением. — Тренируетесь?

— Заткнись, Энзо, — добавила Ребекка, и все рассмеялись.

Смех был нервным, немного истерическим, но это был смех. А значит, жизнь продолжалась.

Наверху, в комнате Селесты, женщины собрались вокруг неё плотным кольцом. Дженна сидела на кровати, обнимая племянницу за плечи. Елена устроилась в ногах, гладя сестру по лодыжке. Давина примостилась на подоконнике, готовая в любой момент подскочить и помочь.

— Ты как? — тихо спросила Дженна.

— Не знаю, — честно ответила Селеста. — Я запуталась. Я не знаю, чего хочу. Не знаю, что правильно. Не знаю...

— Тсс, — Дженна прижала ее крепче. — Не надо ничего знать прямо сейчас. Просто... будь. Мы здесь.

— Я боюсь, — голос Селесты дрогнул, и слёзы, которые она пыталась сдержать, снова покатились по щекам. — Я так боюсь, Дженна. А вдруг я не справлюсь? Вдруг я буду плохой матерью? Вдруг этот ребёнок будет меня ненавидеть? Вдруг...

— Селеста, — твёрдо сказала Елена. — Посмотри на меня.

Она подняла голову и встретилась взглядом с сестрой.

— Ты будешь замечательной матерью, — сказала Елена. — Потому что ты умеешь любить. По-настоящему. Ты любишь нас. Ты любишь Клауса. Ты любишь Элайджу. И этого ребёнка ты тоже полюбишь. Как только он появится, ты поймёшь это.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видела, как ты смотришь на Давину. На Джереми. На меня. Ты — не Изобель, Селеста. Ты — не Амара. Ты — это ты. И ты справишься.

— Елена права, — добавила Давина с подоконника. — Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю. Ты забрала меня из Нового Орлеана, подарив мне другую жизнь. Ты выжила в Тюремном мире. Ты держала Другую сторону, не давая ей разрушиться. Ты воскресила Кола своей кровью. Если кто и справится с материнством, так это ты.

Селеста моргнула, прогоняя предательскую влагу.

— Спасибо, — её голос снова дрогнул, но на этот раз она улыбнулась. — Правда. Спасибо.

— Не за что, — Дженна поцеловала её в макушку и снова прижала к себе. — Семья для того и нужна, чтобы поддерживать друг друга. Даже в таких ситуациях.

***

«УЗИ». Три буквы, которые пульсировали в голове красным, как аварийная сирена. Предупреждение. Или приговор. Или начало чего-то, после чего обратного пути уже не будет.

Я видела четыре теста. Слышала от доктора о результатах ХГЧ. Но так или иначе я должна была увидеть это... увидеть его ребёнка. Возможно, когда я увижу, что он уже там, уже существует, я смогу принять эту реальность, в которой Селеста Гилберт беременна от Первородного гибрида.

— Гугл сказал, что на пятой неделе ребёнок должен выглядеть как «рисовое зёрнышко», — произнесла я, сидя в кресле и ожидая своей очереди на УЗИ. Да. Даже в частных клиниках бывает очередь. Маленькая, но всё же.

Клаус сидел рядом, его рука крепко сжимала мои ледяные пальцы. Он молчал. Это пугало больше всего. Клаус Майклсон, который никогда не затыкался, который всегда имел комментарий по любому поводу, сейчас сидел и просто смотрел на дверь кабинета с таким выражением лица, будто собирался лично допросить аппарат УЗИ, если тот посмеет показать что-то не то.

— Ты серьёзно гуглишь, как выглядит ребёнок на пятой неделе? (ДА!) — с лёгким смешком спросил он, но в его голосе не было привычной язвительности. Скорее, попытка разрядить обстановку.

— А почему нет? — я пожала плечами, чувствуя, как от его улыбки внутри разливается то самое тепло, которое появлялось только рядом с ним. — Ты думаешь, я по умолчанию должна всё знать, потому что я беременна? У меня нет встроенного энциклопедического справочника «Всё о материнстве для чайников». Пришлось гуглить.

Клаус усмехнулся, откидываясь на спинку кресла рядом со мной. В этой маленькой, но жутко дорогой частной клинике даже кресла в зоне ожидания гинекологии были обиты бархатом, а на столиках стояли живые цветы. Видимо, чтобы пациенты не так остро осознавали, что сейчас им будут засовывать датчик куда не надо, или, в моём случае, мазать живот холодным гелем и водить по нему штуковиной, пока на экране не появится то самое «рисовое зёрнышко».

— И что ещё пишет твой всезнающий Гугл? — поинтересовался он.

— Много всего, — я задумалась, вспоминая бессонную ночь, проведённую с телефоном в руках. — Например, что у меня может быть токсикоз. Что я должна пить фолиевую кислоту. Что нельзя есть сырую рыбу, мягкие сыры и ещё кучу всего вкусного. Что живот начнёт расти примерно через месяц-два. Что...

— Стоп-стоп, — Клаус поднял свободную руку, останавливая мой поток сознания. — Сырая рыба? Ты имеешь в виду суши?

— Именно. Суши под запретом. Как и сашими, и устрицы, и всё, что не прошло термическую обработку.

— Но ты любишь суши, — напомнил он.

— Я знаю, — простонала я, откидывая голову на спинку кресла. — И это только начало списка. Дальше там алкоголь, кофеин, некоторые травы, непрожаренное мясо, яйца всмятку... В общем, всё, что делает жизнь прекрасной.

Клаус молчал несколько секунд, переваривая информацию. Потом на его лице появилось то самое выражение, которое я про себя называла «Клаус строит планы по завоеванию мира, но в мирных целях».

— Значит, нам понадобится новый повар, — заключил он. — Который будет готовить специальное меню. И личный диетолог. И, возможно, кто-то, кто будет следить, чтобы ты случайно не съела что-то запрещённое, когда я отвернусь.

— Ты серьёзно? — я приподняла бровь. — Собираешься нанять армию специалистов, чтобы следить за моим питанием?

— Абсолютно, — нагло заявил он. — Ты теперь ешь за двоих. За себя и за... — он запнулся, и я увидела, как его кадык дёрнулся, — за нашего ребёнка. Я хочу, чтобы вы оба были в безопасности.

— Клаус, — я сжала его руку. — Я бессмертная. Помнишь? Со мной ничего не случится.

— С тобой — да, — согласился он. — Но с ребёнком? Мы не знаем, как твоя бессмертная природа влияет на... на это. Мы не знаем, унаследовал ли он твои способности. Или мои. Или вообще что-то третье. Мы ничего не знаем. И пока мы не узнаем, я буду перестраховываться.

— Перестраховываться — это нанять повара и диетолога?

— Это начало, — кивнул он. — Потом будет охрана. Круглосуточная. И, возможно, отдельное крыло в доме, оборудованное по последнему слову техники. И...

— Клаус! — я засмеялась, и этот смех был таким непривычным после слёз и паники. — Ты строишь планы по созданию бункера для беременных. Мы не в апокалипсисе.

— Пока не в апокалипсисе, — поправил он. — Но с нашей жизнью никогда не знаешь.

Он говорил об этом так буднично, как будто продумал уже всё: от стен в детской комнате до мягких игрушек. Возможно, он таким способом пытался не думать о том, что я могу... Могу не захотеть. Могу отказаться. Могу избавиться от этого ребёнка.

Я хотела ответить что-то язвительное или успокаивающее, но в этот момент дверь кабинета открылась, и оттуда выглянула медсестра с той самой профессионально-приветливой улыбкой, которая бывает только у людей, работающих в дорогих клиниках.

— Мисс Гилберт? Доктор готов вас принять.

Я встала, чувствуя, как ноги внезапно становятся ватными. Клаус поднялся следом, не отпуская мою руку.

— Я с ней, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Медсестра бросила быстрый взгляд на его лицо, на его руки, на то, как он сжимает мою ладонь, и, видимо, решила, что спорить с этим мужчиной себе дороже.

— Конечно, проходите.

Кабинет УЗИ оказался именно таким, как я и ожидала: светлые стены, большая серая кушетка, и огромный монитор на стене. Доктор жестом предложила мне располагаться.

— Мисс Гилберт? Я доктор Грей. Приятно познакомиться. Вы готовы?

— Наверное, — выдохнула я, с трудом заставляя себя лечь на кушетку. Клаус встал рядом, и его присутствие было единственным, что удерживало меня от желания сбежать.

— Не волнуйтесь, — доктор Грей улыбнулась, заметив моё состояние. — Первое УЗИ всегда волнительно. Но процедура совершенно безболезненная. Сейчас я нанесу гель, и мы посмотрим на вашего малыша.

— Малыша, — эхом повторила я, чувствуя, как слово застревает в горле.

Когда холодный гель коснулся моего живота, я вздрогнула. Клаус сжал мою руку крепче. Доктор водила датчиком по животу, и на экране появлялись какие-то размытые серые пятна, в которых я абсолютно ничего не понимала.

Я не отрываясь смотрела на экран, пока датчик скользил по моему животу. Врач хмурилась, водила им туда-сюда, будто не могла найти то, что искала. А потом, когда она сместила его ещё ниже — экран погас. Просто погас. Как будто кто-то невидимый выдернул шнур из розетки.

Мы замерли. Даже кондиционер, кажется, перестал гудеть, прислушиваясь к тишине, наступившей в кабинете. Аппарат УЗИ, который секунду назад работал с тем особенным, электронным жужжанием, которое издает любая уважающая себя медицинская техника, теперь представлял собой просто тёмный экран и груду бесполезного пластика.

Доктор Грей застыла с датчиком в руке. Её профессиональная улыбка сползла с лица, сменившись выражением, которое бывает у людей, когда их любимый тостер вдруг взрывается посреди завтрака.

— Странно, — произнесла она, и в её голосе прорезались нотки искреннего недоумения. Она нажала несколько кнопок на панели. Ничего. Постучала по монитору. Тоже ничего. Заглянула за аппарат, проверяя провода. — Очень странно. Он только что работал.

Я перевела взгляд с тёмного экрана на Клауса. Клаус смотрел на аппарат с выражением, которое я видела у него, когда кто-то осмеливался перечить ему в его же доме.

— Может, предохранители? — предположила я, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение. Потому что альтернатива... альтернатива была слишком абсурдной даже для нашей жизни.

— Я сейчас позову техников, — доктор Грей уже тянулась к телефону на стене. — Это займёт всего несколько минут. Не волнуйтесь.

Но не успела она снять трубку, как аппарат ожил сам. Экран засветился, загружаясь с той скоростью, с которой обычно загружаются компьютеры в фильмах ужасов: медленно, зловеще, кадр за кадром. А затем на нём появилось изображение.

Только это было не то, что мы ожидали увидеть.

— Что за... — доктор Грей замерла, уставившись на экран.

Я тоже смотрела. И не верила своим глазам. Потому что на экране, там, где должно было быть моё «рисовое зёрнышко», было что-то другое.

Два зернышка.

— Близнецы, — выдохнула доктор Грей, и в её голосе слышалось искреннее удивление. — Мисс Гилберт, у вас будет двойня.

Я не успела отреагировать. Потому что аппарат снова моргнул, изображение на секунду пропало, а когда вернулось, на экране было уже три зернышка.

— Это... — доктор Грей моргнула. Протёрла глаза. Посмотрела на аппарат так, будто он только что заговорил с ней на японском. — Этого не может быть.

— Чего не может быть? — голос Клауса прозвучал ровно, но я чувствовала, как его пальцы сжимают мою руку с силой, способной раздавить камень.

— Тройня, — прошептала доктор Грей, водя датчиком по моему животу. — Но я только что видела два... А теперь... — она замолчала, потому что аппарат снова моргнул.

Четыре зернышка.

— Четверня, — голос доктора сорвался на фальцет.

Пять зёрнышек.

— Это невозможно, — она уже не пыталась скрыть панику. Её рука, державшая датчик, дрожала. — Это абсолютно, категорически невозможно. Так не бывает. Многоплодная беременность диагностируется сразу, количество эмбрионов не может меняться прямо во время исследования. Это...

Шесть зёрнышек.

Я смотрела на экран и чувствовала, как мир вокруг теряет чёткость. Шесть. Шесть крошечных точек на сером фоне. Шесть жизней, которые, судя по всему, решили появиться на свет с драматизмом, достойным их будущего отца.

Клаус молчал. Это пугало больше всего.

Семь зёрнышек.

Доктор Грей выронила датчик. Он упал на пол с глухим стуком, и аппарат снова погас. На этот раз окончательно. Экран почернел, и никакие попытки его оживить не приводили к результату.

— Я... я не понимаю, — доктор Грей пятилась к стене, её лицо было белым как мел. — Я никогда... такого не было... это противоречит всем законам физики и биологии...

— Доктор, — Клаус наконец подал голос. И это был не тот тон, которым он обычно разговаривал с людьми. Это был тон, которым разговаривают с глупыми детьми. — Дышите. Всё в порядке.

— В порядке? — доктор Грей истерически рассмеялась. — У вашей жены на глазах меняется количество эмбрионов, аппарат сходит с ума, а вы говорите «в порядке»? Я тридцать лет работаю врачом, и никогда, слышите, НИКОГДА не видела ничего подобного!

— Моя жена, — повторил Клаус, и я заметила, как его губы дрогнули в чём-то, что могло быть улыбкой, — обладает некоторыми... особенностями. Возможно, это как-то влияет на аппаратуру.

— Особенностями? — доктор Грей перевела взгляд на меня, и в её глазах появилось то самое выражение, которое я видела у людей, когда они начинали догадываться, что имеют дело не совсем с обычными пациентами. — Какими ещё особенностями?

— Медицинскими, — быстро сказала я, пытаясь придумать хоть какое-то объяснение, которое не включало бы слова «вампиры», «гибриды» и «магия». — У меня редкое генетическое заболевание. Оно влияет на... на... В общем, это сложно.

Доктор Грей смотрела на меня несколько секунд. Потом перевела взгляд на Клауса. Потом снова на меня. И, видимо, приняла какое-то внутреннее решение, потому что её плечи опустились, и она глубоко вздохнула.

— Хорошо, — сказала она, и её голос обрёл подобие профессиональной твёрдости. — Хорошо. Давайте начнём заново. Я принесу другой аппарат. Ручной. Старый, но надёжный. На нём нет электроники, которая может... — она запнулась, — давать сбои.

Доктор Грей вышла из кабинета, оставляя нас в этой сумасшедшей тишине, нарушаемой только моим сбитым дыханием и, кажется, тихим, едва уловимым гудением мёртвого аппарата УЗИ, который всё ещё стоял в углу, как немой свидетель нашего безумия.

Я смотрела на Клауса. Клаус смотрел на меня. И в его бирюзовых глазах плескалось столько всего, что у меня не хватало словарного запаса это описать. Шок. Недоверие. И что-то очень похожее на благоговейный ужас.

— Он над нами издевается, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок нервов и неверия. — Твой ребёнок над нами издевается.

— Мои дети, — поправил Клаус, и его голос прозвучал странно, словно он пробовал это слово на вкус. — Если верить тому, что мы только что видели... их там несколько.

— СЕМЬ, Клаус! — я почти кричала, но голос срывался на хриплый шёпот. — Я видела семь! Семь чёртовых точек на этом долбаном экране! И они множились прямо у меня на глазах, как в каком-то дурацком ужастике про кроликов!

Клаус молчал. Просто стоял и смотрел на меня с тем выражением, которое я не могла расшифровать. А потом он вдруг рассмеялся.

Нет, не рассмеялся. Он запрокинул голову и засмеялся так, как я не слышала за всё время нашего знакомства.

— Тебе смешно? — я ударила его по плечу. Потом ещё раз. — ТЫ СМЕЁШЬСЯ? У меня там, кажется, целая футбольная команда, а ты ржёшь, как ненормальный!

Клаус поймал мои кулаки, прижимая меня к себе. Его грудь всё ещё ходила ходуном от смеха, но в глазах уже появилась та самая, знакомая теплота.

— Прости, Искорка, — выдохнул он, всё ещё улыбаясь. — Просто... это так... так в духе нашей жизни. Мы не можем сделать ничего просто и обыкновенно. Даже завести ребёнка. Точнее, детей. У нас будет не один, не два, а, судя по всему, целый выводок маленьких Майклсонов.

— Выводок? — я возмущённо дёрнулась в его руках. — Мы не кошки, Клаус! У людей не бывает выводков! У людей бывают дети! Один, иногда двое, в исключительных случаях трое! Но не СЕМЬ!

— Ты забываешь, — он наклонился к моему уху, и его голос стал тише и интимнее, — что мы не совсем люди. Ты — аномалия. Я — гибрид. Наши дети, видимо, унаследовали... способность к размножению в геометрической прогрессии.

— Это не смешно! — я пыталась вырваться, но безуспешно. — Это катастрофа! Как я буду носить семерых? У меня же живот лопнет! Я стану похожа на воздушный шар! На дом! На целый дирижабль!

— Ты будешь прекрасна, — серьёзно сказал Клаус, и от этой серьёзности у меня внутри всё перевернулось. — Ты всегда прекрасна. Даже когда злишься. Особенно когда злишься.

— Заткнись, — буркнула я, утыкаясь носом в его грудь. — Ты просто пытаешься меня успокоить своей дурацкой романтикой.

— Получается?

— Нет. Но я ценю попытку.

Мы стояли так, обнявшись, посреди кабинета, где только что произошло нечто, не поддающееся никакому медицинскому объяснению. Где на экране аппарата УЗИ множились жизни, как в калейдоскопе. Где реальность окончательно и бесповоротно сошла с ума.

Дверь открылась, впуская доктора Грей с допотопным ручным аппаратом в руках. Она замерла на пороге, увидев нас в этой позе.

— Я... могу подождать, — неуверенно предложила она.

— Нет-нет, — я отстранилась от Клауса, вытирая предательски выступившие слёзы. — Давайте уже закончим этот цирк. Хуже всё равно не будет.

Доктор Грей подошла, установила аппарат, включила его. Он был старым, механическим и без единой микросхемы. Он не мог сломаться от моих «особенностей».

— Давайте попробуем ещё раз, — сказала она, нанося гель на мой живот. — Только, пожалуйста, постарайтесь не... не влиять на аппаратуру. Если можете.

— Я не влияю! — возмутилась я. — Я вообще не знаю, как это работает!

— Тише, Искорка, — Клаус снова взял меня за руку. — Просто дыши.

Доктор Грей приложила датчик к моему животу. На маленьком чёрно-белом экране старого аппарата поплыли размытые тени. А потом проявилось изображение.

Одно зернышко.

Я замерла. Клаус замер. Доктор Грей замерла.

— Один, — выдохнула она с таким облегчением, будто только что родила сама. — Один эмбрион. Примерно пять недель. Всё в порядке. Отклонений нет.

Я смотрела на экран. На крошечную точку, которая пульсировала в такт с моим собственным сердцем. Одна. Всего одна.

— А где... — начала я, но доктор Грей перебила меня с профессиональной твёрдостью:

— Мисс Гилберт, на этом аппарате нет электроники, которая могла бы давать сбои. То, что вы видели на предыдущем... возможно, был технический сбой. Глюк. Наслоение изображений. Такое иногда бывает со старыми аппаратами, особенно когда они перегреваются.

— Перегреваются? — переспросила я недоверчиво. — Он работал пять минут.

— Электроника непредсказуема, — доктор Грей говорила с такой убеждённостью, будто сама верила в то, что говорила. — Я вижу один эмбрион. Один здоровый, развивающийся эмбрион. Никаких признаков многоплодной беременности.

Я перевела взгляд на Клауса. Он смотрел на экран, и в его глазах читалось то же самое, что и у меня: смесь облегчения и недоверия.

— Один, — повторила я, пробуя слово на вкус. — Всего один.

— Всего один, — подтвердила доктор Грей. — И с ним всё в порядке. Поздравляю, мисс Гилберт. Вы беременны.

Я нервно рассмеялась. Клаус прижал меня к себе, и я чувствовала, как его плечи трясутся от беззвучного смеха.

— Один ребёнок, — прошептал он мне в ухо. — У нас будет один ребёнок.

— Один нормальный ребёнок, — поправила я. — Без способности к клонированию прямо в утробе.

— Будем надеяться.

Доктор Грей смотрела на нас с тем выражением, которое бывает у людей, только что ставших свидетелями чего-то странного, но решивших не задавать лишних вопросов. Она распечатала снимок УЗИ и протянула его мне.

— Вот ваш малыш. Первое фото в альбом.

Я взяла снимок дрожащими руками. На чёрно-белой бумаге была видна крошечная точка. Моё «рисовое зёрнышко».

— Спасибо, — выдохнула я. — Спасибо вам за... за терпение.

— Это моя работа, — улыбнулась доктор Грей, но в её глазах читалось: «Я ничего не понимаю, но и знать не хочу».

Мы вышли из кабинета. В приёмной по-прежнему сидели люди, листая журналы и делая вид, что не заметили нашего долгого отсутствия и странных звуков. Клаус вёл меня под руку, будто я была сделана из хрусталя.

— Один, — повторила я, когда мы сели в машину. — Всего один.

— Ты выглядишь разочарованной, — заметил Клаус, заводя двигатель.

— Я не разочарована. Я... — я замолчала, пытаясь подобрать слова. — Просто на фоне семерых, один кажется вполне приемлемым.

— Приемлемым? — Клаус приподнял бровь, и в его глазах заплясали те самые чертики, которые я так любила. — Ты называешь нашего ребёнка «приемлемым»?

— Я называю «приемлемым» тот факт, что мне не придётся рожать футбольную команду, — парировала я, прижимая снимок УЗИ к груди. — А ребёнок у нас, судя по всему, будет... — я посмотрела на крошечную точку на бумаге, — маленьким троллем, который любит пугать маму и ломать дорогостоящее медицинское оборудование.

— Он Майклсон, — усмехнулся Клаус, выруливая с парковки. — Ломать дорогостоящее оборудование у нас в крови.

— И пугать маму?

— Это от тебя, — серьёзно кивнул он. — Ты пугаешь меня каждый день. С тех пор как мы познакомились.

Я фыркнула, но не смогла сдержать улыбку. Солнце светило сквозь лобовое стекло, играя бликами на приборной панели, и впервые за долгое время я почувствовала что-то похожее на... покой. Странное слово для моей жизни, но другого не подобрать.

— Клаус?

— М-м-м?

— Я, кажется, приняла решение.

Машина слегка вильнула. Клаус резко повернул голову, и в его глазах мелькнула смесь надежды и страха, которую я видела у него в ванной.

— Какое?

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как слова застревают в горле. Но это был мой выбор. Мой. И я должна была его озвучить.

— Я хочу оставить этого ребёнка, — сказала я. И когда слова повисли в воздухе, я добавила. — Но не потому, что ты этого хочешь, и не потому, что все вокруг считают, что я должна. А потому что... потому что когда я смотрела на этот экран, когда я увидела эту крошечную точку, я поняла, что это уже не просто «идея» или «проблема». Это жизнь. Часть меня. И часть тебя. И если я сейчас откажусь от неё, я буду жалеть об этом всю оставшуюся вечность.

Клаус молчал. Просто смотрел на дорогу, и его пальцы, сжимавшие руль, побелели от напряжения. А потом он резко свернул на обочину, заглушил двигатель и повернулся ко мне.

В его глазах блестели слёзы.

Я никогда не видела Клауса Майклсона плачущим. Ни разу за всё наше знакомство. Даже когда я исчезла в Тюремном мире, даже когда он сносил Новый Орлеан в припадке ярости, даже когда мы воссоединились — он держался. А сейчас по его щеке скатилась одна-единственная, предательская капля.

— Ты серьёзно? — его голос сорвался на хрип. — Ты правда...

— Правда, — я кивнула, чувствуя, как мои собственные глаза защипало. — Но предупреждаю сразу: я буду ныть. Постоянно. Устраивать истерики, орать, психовать. Ты будешь вставать по ночам, менять подгузники, качать, кормить. И...

Он не дал мне договорить. Он притянул меня к себе и поцеловал. Снимок выпал из разжавшихся пальцев, падая мне на колени, когда я подалась ближе, чтобы обвить руками его шею. Его руки сомкнулись на моей талии, и я почувствовала, как реальность сместилась вбок, когда он усадил меня к себе на колени. А потом его руки скользнули под рубашку, касаясь кожи на животе и спине.

— Клаус... — мой голос предательски дрогнул, когда его губы коснулись чувствительной кожи за ухом. — Мы в машине. На обочине. Среди бела дня.

— Тонированные стёкла, — напомнил он, не отрываясь от своего занятия. Его пальцы выводили узоры на моей спине, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки. — Никто ничего не увидит.

— Клаус! — я попыталась изобразить возмущение, но получалось плохо. — Ты хоть понимаешь, что это негигиенично? Мы тут не в фильме для взрослых, чтобы на каждой поверхности...!

Клаус фыркнул и отвернулся, но его пальцы всё ещё касались моей спины. А потом он резко развернулся, притянул меня к себе и заговорщицки шепнул:

— На тумбе ты была не против, в душе — тоже, и в... — начал перечислять он с самым невинным выражением лица, на которое только был способен тысячелетний гибрид.

— ЗАТКНИСЬ! — я залепила ему ладонью по губам, чувствуя, как щёки заливает предательским румянцем. — Это было другое! Там были закрытые двери и мы не в машине посреди дороги!

Клаус смотрел на меня поверх моей ладони с таким выражением, будто только что выиграл спор, о существовании которого я даже не подозревала. Его глаза смеялись, и от этого смеха у меня внутри всё переворачивалось.

— Поехали домой, — попросила я, пытаясь вернуть себе способность дышать ровно. — Я хочу есть. И спать. И выбесить кого-то. Желательно не вылезая из кровати.

— Это звучит как идеальный план, — усмехнулся Клаус, но в его глазах всё ещё горел тот самый опасный огонёк, который я научилась распознавать за милю. — Но сначала...

Он снова потянулся ко мне. И я, проклиная себя за слабость, поддалась. Его губы накрыли мои, руки снова сжали талию. И в голове уже не всплыло ни одного слова о непристойности и негигиеничности.

Мы целовались, пока где-то на заднем плане не зазвонил телефон. Сначала мой, потом его. Потом снова мой. А потом оба одновременно, создавая такую какофонию, что даже Клаус не выдержал.

— Чёрт, — выдохнул он, отрываясь от меня и запуская руку в карман за телефоном. — Если это снова Кол со своими глупостями...

Я тоже потянулась за своим, мельком взглянув на экран. «Елена».

— Да? — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не так, будто я только что вылезла из... ну, вы поняли.

— Селеста! — голос Елены звучал взволнованно, но не панически. Скорее, с той особенной интонацией, которая появлялась у неё, когда она пыталась сообщить что-то важное, но не знала, как начать. — Вы где?

— В машине. Возвращаемся. А что случилось?

— Тут... — она замолчала, и я услышала на заднем плане голос Дженны, что-то быстро говорящей. — Тут приехал Сайлас.

Я замерла. Клаус, который одновременно слушал своего собеседника (судя по напряжённой челюсти, это был Элайджа), тоже замер и повернулся ко мне.

— Сайлас? — переспросила я, не веря своим ушам. — Он же уехал. В путешествие. Искать тишину.

— Видимо, нашёл, — голос Елены звучал с той особенной, сдержанной иронией, которую она переняла у Кола. — И решил, что тишина — это слишком скучно. Он в гостиной. Пьёт чай. И ждёт тебя.

— Чай? — я моргнула, пытаясь переварить информацию. — Сайлас пьёт чай?

— С мёдом, — уточнила Елена.

Я посмотрела на Клауса. Клаус посмотрел на меня. И в этот момент наши лица, кажется, выражали одно и то же: «Наша жизнь — это цирк, и мы в нём главные клоуны».

— Едем, — сказала я, отключаясь. — Кажется, нас ждёт семейный ужин с сюрпризами.

Комментарий после части:

Глава получилась довольно... эмоциональной, я знаю. Но я не думаю, что кто-то в реальности принял бы беременность так просто.

P. S. Как вы думаете, «семь зёрнышек» — это шутка или нет?