Отражение | Klaus Mikaelson

Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801

Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7619689986778057985?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Глава 33

Когда мы с Клаусом вернулись домой, картину, которая предстала перед нами, нельзя было просто описать словами. Ее можно было только увидеть. И, желательно, сразу забыть, потому что мой мозг отказывался обрабатывать эту реальность.

Сайлас сидел на диване. Прямо в центре гостиной, рядом с тем самым местом, где Марсель когда-то водрузил свой легендарный бар. Клаус, кстати, так и не сподобился его убрать. То ли из уважения к бывшему протеже, то ли просто было лень, то ли сам любил по вечерам смешивать виски и любоваться закатом.

Так вот, Сайлас сидел на этом диване и пил чай.

Чай!

Я застыла в дверях, пытаясь переварить увиденное. Бессмертные не пьют чай. Они пьют кровь, виски, иногда кофе. Но чай? Чай — для смертных. А Сайлас — бессмертный. И вот он сидит на диване, в центре гостиной, и держит в руках фарфоровую кружечку. Ту самую, которую Дженна наверняка купила в сувенирной лавке, соблазнившись надписью «Новый Орлеан». Я смотрела на эту кружечку и чувствовала, как мир сошёл с ума.

Я перевела взгляд на Дженну. Она сидела напротив Сайласа, сжимая в руках такую же фарфоровую кружечку, и пила чай. Или, скорее, делала вид, что пьёт чай. Потому что на самом деле она сверлила Сайласа взглядом, который ясно говорил: она взвешивает все варианты развития событий. Как у человека, который подобрал на улице красивого кота, притащил домой, накормил сосиской, и только теперь задумался, а точно ли у него нет бешенства?

— Видимо, Дженна и за Сайласа взялась, — шёпотом произнесла я, прижимаясь к Клаусу, чтобы он точно услышал. — Теперь его тоже можно впустить в клуб тех, кому угрожали сковородкой.

Клаус громко фыркнул, привлекая внимание Сайласа и Дженны. Те одновременно повернулись в нашу сторону, и это было настолько неожиданно, что я на секунду залюбовалась их идеальной синхронностью.

Дженна едва не подпрыгнула, увидев нас, и её лицо мгновенно приобрело то самое выражение, которое бывает у людей, когда они очень хотят узнать новости, но боятся, что новости могут быть плохими. Сайлас же остался на месте, лениво опуская кружку с чаем на блюдце с таким видом, будто он здесь хозяин, а мы — незваные гости, вломившиеся без стука.

— Ну, как? Что с УЗИ? — взволнованно произнесла Дженна, подскакивая с места и направляясь ко мне. Её руки уже тянулись, чтобы обнять, но она замерла на полпути, видимо, вспомнив, что в прошлый раз чуть не задушила меня в приступе родственных чувств.

Я бросила взгляд на Сайласа, который практически никак не отреагировал на её слова. Он лишь перевёл взгляд с Дженны на меня, а затем на мой живот, и взгляд его был настолько спокойным, что я сразу поняла: он знает. Или, возможно, давно уже знал. Может быть, с того самого момента, как я вернулась из Тюремного мира. А возможно, и раньше. С телепатами никогда не разберёшь.

— Вижу, ребёнок в порядке, — спокойно произнёс он, снова беря в руки кружку с чаем и делая крошечный глоток с таким видом, будто дегустировал самое дорогое вино в своей коллекции. — Хотя, зная твою способность создавать проблемы из воздуха и игнорировать всё важное, я был уверен, что о беременности ты узнаешь только в родзале. Когда ребёнок заорёт. Да и то, только если кто-нибудь ткнёт тебя в него носом.

Я, Клаус и Дженна мгновенно посмотрели на него. «Вижу»? Что значит «вижу»? Он что, видит сквозь стены? Или просто прочитал все по моему лицу?

— Что значит «вижу»? — выпалила я, делая шаг вперёд. Клаус, стоявший рядом, положил руку мне на плечо, то ли в знак поддержки, то ли чтобы притормозить, если я решу наброситься на древнего телепата с голыми руками.

Сайлас посмотрел на меня поверх кружки. В его зелёных глазах плясали те самые чертики, которые я ненавидела всей душой.

— То и значит. Вижу. Ты, кажется, забываешь, с кем разговариваешь. Я всё ещё телепат. И я умею замечать многое. А твоё тело... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — оно кричало об этом очень давно. Ты просто не умеешь слушать.

— Ты знал? — почти воскликнула я, делая ещё пару быстрых шагов к дивану. Клаус пошёл следом. — Ты знал и молчал?

— Это было очевидно, — равнодушно ответил он, даже не меняя позы. Его голос прозвучал так издевательски спокойно, что мне действительно захотелось придушить его голыми руками. И плевать, что он бессмертный. Я найду способ.

— В смысле «очевидно»? — я почти кричала. — Кому очевидно? Клаус — вампир! Первородный гибрид! Кому в здравом уме придёт мысль, что он может иметь детей? Это не очевидно! Это... это...

— Он гибрид, — напомнил Сайлас таким тоном, будто объяснял прописные истины ребёнку. — И разве по той тошноте и плохому самочувствию перед нашим исчезновением ты не могла заподозрить что-то неладное?

Я замерла, переваривая информацию. Тошнота. Плохое самочувствие. Я вспомнила те моменты. Меня тошнило после того, как я стала работающим якорем. Я чувствовала запах крови, который, казалось, въелся в кожу Клауса. И своё состояние тоже вспомнила: постоянная слабость, головокружения, странная чувствительность к запахам. Но он же говорил...

— Ты сказал, что мне плохо из-за Другой стороны! — не выдержала я, тыча в него пальцем. — Что это нормально для моего состояния!

— Это правда, — кивнул Сайлас с невозмутимостью монаха. — Но не будь ты беременна, влияние Другой стороны было бы значительно слабее. Твоё тело и так работало на пределе, создавая новую жизнь. Добавь к этому роль якоря — и получишь идеальный шторм. Тошнота, слабость, обонятельные галлюцинации... Всё сходится.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает ярость. Этот наглый, нахальный, невозможный...

— ТЫ ЗНАЛ! — заорала я, теряя остатки самообладания. — ТЫ ЗНАЛ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ И ДАЖЕ НЕ НАМЕКНУЛ?!

— А какой смысл? — Сайлас приподнял бровь с таким видом, будто я спросила, зачем дышать. — Ты бы всё равно ничего не изменила. Паниковала бы раньше времени. Нервничала. А нервничать тебе, как выяснилось, категорически противопоказано. Так что я просто... подождал, пока ты сама догадаешься.

— Я не догадалась! — я продолжала орать, и, кажется, где-то на втором этаже хлопнула дверь. — Меня в больнице чуть инфаркт не хватил, когда мне сказали! А ты сидишь здесь и пьёшь чай с Дженной, делая вид, что ничего не происходит!

— Чай, кстати, отличный, — Сайлас демонстративно сделал ещё один глоток. — Сладкий. Хочешь?

Прежде чем я успела закончить своё мысленное проклятие (а оно обещало быть эпичным, достойным отдельной книги в библиотеке Конгресса), гостиная вздрогнула. Нет, не так. Гостиная содрогнулась. Пол под нашими ногами качнулся, люстра над головой жалобно звякнула, а кружка в руках Сайласа накренилась, выплёскивая содержимое прямо на пол.

Сайлас посмотрел на пустую кружку в своей руке, потом на пол, потом на меня. В его глазах мелькнуло то самое выражение, которое бывает у людей, только что осознавших, что их любимую вещь только что сломали. Только у Сайласа это выражение длилось ровно полсекунды, а затем сменилось привычной маской скучающего превосходства.

— Надеюсь, это было случайно, — произнёс он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Потому что если ты решила проверить, могу ли я промокнуть...

— Это было случайно, — быстро сказала я, хотя где-то в глубине души эта маленькая победа над его невозмутимостью грела мне сердце. — Я просто... перенервничала.

— Перенервничала, — повторил Сайлас, отставляя пустую кружку на столик с таким видом, будто это была бомба замедленного действия. — Интересно, отчего бы это? Может, оттого что ты узнала о своей беременности самым драматичным способом? Или оттого что я имел наглость заметить очевидное раньше тебя?

— И то, и другое, — честно призналась я, садясь на диван напротив него. Клаус остался стоять у меня за спиной, его рука собственнически легла мне на плечо. И благодаря этой молчаливой поддержке я моментально успокоилась, понимая, что злиться на двутысячелетнего манипулятора глупо. — Ладно, забудем про... случившееся. Я, возможно, действительно отреагировала слишком бурно.

— Слишком бурно? — переспросил Сайлас, и в его голосе прорезалась та самая, язвительная нотка, которая означала, что он только начинает разгоняться. — Ты только что чуть не устроила землетрясение в гостиной Майклсонов. Люстра до сих пор качается. Если это твоя версия «слишком бурно», я боюсь представить, что будет, когда ты действительно разозлишься.

— Я уже злюсь! — рявкнула я, но тут же взяла себя в руки, потому что пол под ногами снова предательски дрогнул. Глубокий вдох. Выдох. Мысленный счёт до десяти. — Ладно. Хватит. Давай просто поговорим как цивилизованные люди. Без телекинеза. Без подколов. Без...

— Без сковородок? — подсказал Сайлас, бросив быстрый взгляд на Дженну, которая всё ещё стояла в углу с видом человека, только что пережившего локальный апокалипсис.

— Дженна, положи сковороду, — устало сказала я, даже не глядя в её сторону.

— Я её не брала! — возмутилась тётя.

— Но думала об этом, — с усмешкой заявил Сайлас.

Тишина.

— Ладно, думала, — призналась Дженна, подходя ближе и садясь в кресло. — Но не брала. Это прогресс.

— Гигантский, — согласилась я. — Прямо цивилизационный скачок.

Сайлас смотрел на нас с тем выражением лица, которое бывает у людей, наблюдающих за забавными, но немного жалкими зверушками в зоопарке. Потом его взгляд скользнул к моему животу, и в нём мелькнуло что-то... новое. Что-то, чему я не могла подобрать названия.

— Значит, ты решила его оставить, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да, — просто ответила я. — Решила.

— И как ты себя чувствуешь? — спросил он, и в его голосе впервые за весь разговор не было ни язвительности, ни сарказма. Только искреннее, почти человеческое любопытство.

— Странно, — честно призналась я. — Страшно. Немного счастливо. И очень, очень странно.

— Это пройдёт, — сказал он. — Наверное. У нас с Амарой не было времени ощутить будни родительства. Но если бы было... я бы, наверное, чувствовал то же самое.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Сайлас только что признался, что понимает мои чувства. Это было настолько неожиданно, настолько выбивалось из всего, что я знала о нём, что я просто замерла с открытым ртом.

— Сайлас... — начала я, но он перебил меня взмахом руки.

— Не надо, — сказал он, возвращая себе привычную маску невозмутимой наглости. — Я не за этим приехал. Я приехал... — он замолчал, подбирая слова, — убедиться, что с тобой всё в порядке. И, кажется, убедился.

— А если бы не убедился? — спросил Клаус из-за моей спины. В его голосе звучала та самая, настороженная нотка, которая появлялась, когда он чувствовал угрозу. Даже если эта угроза исходила от моего духовного отца, который сидел на диване и пил чай.

Сайлас перевёл на него взгляд. Два древних, бессмертных существа смотрели друг на друга, и в воздухе между ними искрило так, что, кажется, даже люстра перестала качаться, прислушиваясь к напряжению.

— Если бы не убедился, — медленно произнёс Сайлас, — я бы забрал её. И ребёнка. Куда-нибудь, где вы, Майклсоны, не смогли бы их достать. К счастью, — он сделал паузу, и уголки его губ дрогнули в той самой, язвительной усмешке, — ты оказался не так плох, как я думал. Для гибрида.

Клаус напрягся. Я чувствовала, как его пальцы сжимаются на моём плече, но он молчал и сдерживался.

— Ты серьёзно только что пригрозил забрать мою женщину и моего ребёнка? — голос Клауса звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась та самая дрожь, что появлялась перед тем, как он срывался. А когда Клаус срывался, головы летели с плеч. Буквально.

— Это не угроза, — поправил Сайлас с убийственным спокойствием. — Это предупреждение. Если бы я увидел, что ты представляешь опасность для неё или для ребёнка, я бы вмешался. Можешь винить меня за это, но это правда.

— Я никогда не причиню ей вреда, — сказал Клаус, и его голос прозвучал так уверенно, что даже я, знавшая о всех его тёмных сторонах, поверила.

— Я знаю, — кивнул Сайлас. — Теперь. Поэтому я здесь. Чтобы убедиться лично, а не полагаться на слухи и обрывки информации из твоей головы, гибрид.

— Из его головы? — переспросила я, начиная понимать. — Ты читал его мысли? Всё это время?

Сайлас откинулся на спинку дивана с видом короля, которого потревожили подданные:

— Если бы ты хоть раз сама залезла в его голову, то услышала бы там столько интересного, что тысячу раз подумала бы, прежде чем связываться с ним. Его одержимость тобой пугает даже меня.

Клаус издал звук, средний между рычанием и смешком. Я чувствовала, как его пальцы на моём плече расслабляются, видимо, он решил, что прямое противостояние с Сайласом в гостиной, где Дженна держит сковороду наготове, не самая лучшая идея.

— Мои мысли — не твоё дело, телепат, — процедил он сквозь зубы. — И если ты ещё раз залезешь в мою голову без разрешения, я найду способ сделать так, что тебе придётся очень долго отращивать новые конечности.

— Угрозы, угрозы, — отмахнулся Сайлас, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — А ты вырос, Никлаус. Раньше ты бы уже набросился. А теперь стоишь, держишь себя в руках. Ради неё.

— Ради неё, — согласился Клаус. — И ради ребёнка.

Сайлас кивнул, принимая это объяснение, и снова перевёл взгляд на меня. Его лицо было спокойным, но в глазах плескалось что-то... новое. Видимо, что-то, чего он, кажется, сам в себе не ожидал.

— Значит, ты теперь будешь дедушкой, — неожиданно ляпнула я, и сама замерла от этой мысли.

Сайлас застыл. Его кружка, которую он уже успел снова наполнить чаем (откуда? я не видела, чтобы он вставал), замерла на полпути ко рту. В гостиной повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то наверху кто-то перестал дышать, прислушиваясь к нашему разговору.

— Дедушкой, — повторил Сайлас таким тоном, будто пробовал это слово на вкус и находил его... странным. — Я никогда не думал об этом в таком ключе.

— А в каком ключе ты думал о Селесте? — поинтересовалась Дженна, которая, кажется, решила, что если уж судьба занесла её в эту безумную компанию, то нужно хотя бы получать удовольствие от наблюдения.

— Я думал о ней как о... — Сайлас замолчал, подбирая слова. Это было настолько нехарактерно для него, что я затаила дыхание. — Как о результате. О том, что получилось из нас с Амарой. О частице нас, которая продолжит существовать, даже когда нас не станет. Но дедушка... это звучит так... по-человечески.

— Ты и есть человек, — напомнила я. — Ну, почти. Бессмертный, но человек. И у тебя будет внук. Или внучка. Или...

— Остановись, — перебил Сайлас, поднимая руку. — Мой мозг ещё не готов к таким формулировкам. Давай оставим это на потом. Когда ребёнок родится. Или хотя бы когда перестанет быть рисовым зёрнышком.

— Откуда ты знаешь про рисовое зёрнышко? — подозрительно спросила я.

— Из его мыслей, — он снова кивнул в сторону Клауса. — Ты, Майклсон, удивительным образом сочетаешь в себе черты жестокого убийцы и... — он вновь замолчал, подбирая слово, — преданного семьянина. Редкое сочетание.

— Это комплимент? — уточнил Клаус.

— Это наблюдение, — отрезал Сайлас. — Не льсти себе.

Дженна резко встала и, не говоря ни слова, направилась к бару.

— Мне нужно выпить, — бросила она через плечо. — Кто со мной?

— Я, — мгновенно отозвалась, поднимаясь и откидывая газету на стол. Но тут же поймала на себе три взгляда: Клауса — предупреждающий, Сайласа — насмешливый, и Дженны — материнско-обеспокоенный. — Что? Я имела в виду сок! Или воду! Или... чай! Чай, как все цивилизованные люди!

— Ты сейчас похожа на алкоголика со стажем, который только что обнаружил, что бар закрыт, — прокомментировал Сайлас с неподражаемым сарказмом.

— Заткнись, — беззлобно огрызнулась я, плюхаясь обратно на диван. — У меня стресс. У меня гормоны. У меня, между прочим, только что жизнь перевернулась вверх дном, а ты тут со своими наблюдениями.

— Жизнь перевернулась вверх дном у тебя полтора часа назад, — напомнил Сайлас. — С тех пор ты успела съездить в клинику, пережить глючный аппарат УЗИ, вернуться домой и чуть не устроить землетрясение. Пора бы уже привыкнуть.

— К такому невозможно привыкнуть! — взвыла я, хватая с журнального столика какую-то газету и начиная обмахиваться ею. — У меня будет ребёнок! От гибрида! А ты — дедушка! ДЕДУШКА, Сайлас! Осознай это!

Сайлас поморщился так, будто я предложила ему выпить скипидару.

— Перестань использовать это слово. Оно звучит оскорбительно.

— А какое слово ты хочешь? Патриарх? Прародитель? Древний предок, восседающий на троне из черепов?

— Последнее мне нравится больше, — задумчиво протянул он. — Но для ребёнка, пожалуй, слишком мрачно. Остановимся на «дядя».

— Дядя? — я выпучила глаза. — Ты серьёзно? Ты будешь ему дядей?

— А почему нет? — Сайлас приподнял бровь. — Звучит достаточно безобидно. И не несёт той ответственности, которую предполагает слово «дедушка». Я могу появляться, когда захочу, дарить странные подарки и исчезать, когда ребёнок начинает слишком много спрашивать. Идеальная роль.

— Ты прав, — сразу же согласилась я. — Я тоже планировала быть такой тётей: появляться раз в год, дарить ребёнку безумно дорогие подарки и улетать в очередное путешествие, а не...

— А не вставать по ночам, не менять подгузники и не выслушивать истерики, — закончил за меня Сайлас с понимающим кивком. — Звучит как идеальный план.

— Именно! — я ткнула в него газетой. — Ты меня понимаешь.

— Я всё ещё здесь, — напомнил Клаус из-за моей спины. Его голос звучал с той особенной, уязвлённой ноткой, которая появлялась, когда он чувствовал, что его исключают из какого-то важного разговора. — И, кажется, именно мне предстоит основная часть этих... родительских обязанностей.

— Ну, ты же сам хотел этого ребёнка, — я повернулась к нему с невинным выражением лица. — Вот и получай сполна. Подгузники, ночные кормления, бесконечные «почему» и подростковые бунты. Всё твоё.

Клаус смотрел на меня с таким выражением лица, будто только что осознал, что подписался на пожизненную каторгу, и теперь пытался вспомнить, как вообще он, великий и ужасный, мог так просчитаться.

— Ты... Твоя наглость меня поражает, — выдохнул он.

— Я знаю, — улыбнулась я. — И наш ребёнок, судя по всему, унаследует это качество. Так что готовься к двойной дозе наглости.

— Тройной, — поправил Сайлас. — Если считать меня. Я тоже планирую вносить свою лепту в воспитание.

— Ты обещал быть «добрым дядей», который появляется раз в год! — напомнила я.

— Добрый дядя тоже может иногда... вмешиваться, — загадочно улыбнулся он. — Например, научить ребёнка паре полезных телепатических трюков. Или рассказать истории о том, как его родители чуть не угробили мир.

— Сайлас, — предупреждающе начал Клаус.

— Что? Я буду идеальным родственником. Появлюсь, напугаю всех, подарю что-нибудь опасное и снова исчезну в закат. Классика.

— Ты невыносимо нагл, — простонала я, падая на спинку дивана.

— Семейное, — пожал плечами Сайлас.

— Мы что-то пропустили? — раздался знакомый бархатный голос у входа в гостиную. Я узнала его, даже не оборачиваясь. Вернее, почувствовала его появление задолго до того, как он вошёл в комнату. Родственные души, как-никак.

Я ткнула газетой в сторону Сайласа, этим жестом давая понять, что именно он пропустил. Элайджи не было дома, когда Сайлас заявился сюда, и, судя по тому, как он сейчас изучал гостя, никто ему о визите не сообщил.

— Сайлас, какая встреча, — пропела Лекси, шагнув вперёд. Сайлас поморщился и отодвинулся от стола, за которым всё это время мирно попивал чай. Чайник, кстати, стоял на виду. И заварка. И даже печенье. Никакой магии. Просто я слишком увлеклась мыслями о беременности и просто не заметила таких мелочей.

— Брэнсон, — устало протянул Сайлас, и я буквально увидела, как в его глазах мелькнула мысль: «Могу ли я телепортироваться отсюда, не привлекая внимания?». Судя по тому, как он напрягся, ответ был «нет». Лекси уже шагнула в гостиную с той особенной, хищной грацией, которая появлялась у неё, когда она чуяла интересную жертву.

— А я думала, ты уже где-то в пустыне медитируешь на тему смысла жизни, — продолжила Лекси, плюхаясь в кресло напротив него и закидывая ногу на ногу. — Или ищешь просветления в гималайских пещерах. Что ты здесь забыл?

— Ты, — Сайлас перевёл на неё тяжёлый взгляд, — как всегда, невыносима.

— А ты, как всегда, душка, — парировала Лекси с ослепительной улыбкой. — Мы отлично поладим.

— Мы не поладим, — отрезал Сайлас. — Мы будем терпеть друг друга ради неё, — он кивнул в мою сторону, — и ради ребёнка. Но это не значит, что я обязан тебя любить.

— О, я и не прошу любви, — Лекси откинулась на спинку кресла, явно наслаждаясь ситуацией. — Просто уважения. И, может быть, чтобы ты перестал смотреть на меня как на таракана, которого вот-вот раздавят.

— Это будет сложно, — признался Сайлас. — Ты очень похожа на таракана. Такая же... живучая.

— Спасибо, — кивнула Лекси, принимая это за комплимент. — Буду считать это признанием моих выдающихся качеств.

Элайджа, который всё это время стоял в дверях с непроницаемым лицом, наконец шагнул в гостиную. Его взгляд скользнул по Сайласу, по Лекси, по мне, по Клаусу, а потом всё же вернулся ко мне, решив, что я тут главная проблема или её решение.

— Ты в порядке? — заботливо поинтересовался он.

Я хотела сказать что-то остроумное, саркастичное или гневное, но поняла, что та самая буря эмоций, что пылала в моей груди ещё минуту назад, стала сходить на нет, заменяясь странной усталостью и безразличием. Это было похоже на то, как если бы горящую спичку резко опустили в воду.

— Я не знаю, — честно призналась я, и этот ответ, кажется, удивил даже меня саму.

Потому что это была правда. Настоящая правда, которую я старательно прятала за сарказмом, истерикой, разборками с Сайласом и дурацкими шутками про футбольную команду. Я не знала, в порядке ли я. Я не знала, справлюсь ли. Я не знала, как быть хорошей матерью, не используя гугл.

Элайджа шагнул ближе, и его рука легла мне на плечо. Через нашу связь хлынуло то самое, привычное тепло, которое он посылал мне, когда хотел поддержать или успокоить.

— Это нормально — не знать, — тихо сказал он. — Никто не знает. Все просто делают, что могут.

— Даже ты? — спросила я, поднимая на него глаза.

— Даже я, — кивнул он с лёгкой улыбкой. — Особенно я. Тысяча лет, а я до сих пор учусь. И каждый раз ошибаюсь. Но продолжаю пытаться.

— Это потому что ты Элайджа, — вздохнула я. — Ты не можешь иначе.

— А ты можешь? — он приподнял бровь. — Можешь перестать влезать в неприятности, спасать всех вокруг и игнорировать собственное здоровье, пока не грянет гром?

Я задумалась. Честно задумалась. И поняла, что нет. Не могу.

— Вот видишь, — улыбнулся Элайджа. — Мы все такие. И твой ребёнок, судя по всему, будет таким же. Так что не переживай. Ты справишься. Потому что справляться — это то, что мы делаем лучше всего.

— Справляться или создавать проблемы? — уточнила я.

— И то, и другое одновременно, — просто ответил он.

Сайлас, наблюдавший эту сцену с усмешкой, вдруг подал голос:

— Трогательно. Прямо сцена из дешёвой мелодрамы. Не хватает только закадровой музыки и титров.

— Заткнись, Сайлас, — беззлобно бросила я, но в моём голосе уже не было прежней ярости, как раньше.

— Кстати, о титрах, — вмешалась Лекси, пытаясь разрядить обстановку. — Когда планируется грандиозное объявление? Потому что я чувствую, что Деймон сейчас лопнет от любопытства. Он уже прислал мне семь сообщений с вопросом «Ну что там?».

— Деймон знает? — удивилась я.

— Ну, не от меня, — пожала плечами Лекси. — Он сказал, что Бонни сказала, что ведьмы сказали... — она махнула рукой. — Ну вы поняли... Что что-то происходит в Новом Орлеане... А учитывая, что ты здесь... Сложить два и два было легко даже для Деймона.

— Ведьмы сказали? — заинтересованно спросила Дженна, возвращаясь. В её руках было два бокала. Один, судя по всему, с вином, а второй с... апельсиновым соком? Она поставила его прямо передо мной. — Что именно?

Клаус и Элайджа быстро переглянулись тем особенным взглядом, который означал только одно: они знают что-то, чего не знаю я. И, судя по их лицам, мне это не понравится.

— Элайджа. Клаус, — мой голос звучал подозрительно ласково. Тот самый тон, который обычно означал: «Скажете не то — пожалеете». — Объяснитесь, пожалуйста.

Они снова переглянулись, будто решая, стоит ли говорить об этом беременной и потенциально опасной женщине. Сайлас же, растянувшись на диване, кривил губы в своей неизменной язвительной усмешке. Подозреваю, он уже успел порыться у них в головах и выудить всё, что хотел.

— Примерно два месяца назад среди ведьм начал ходить слух о ком-то, кто изменит баланс сил в мире сверхъестественного, — Элайджа говорил спокойно, тщательно подбирая слова. — Признаться, учитывая обстоятельства, в которых мы тогда находились, состояние Никлауса и наш конфликт с Марселем, мы не склонны были придавать значения слухам. Однако...

— Хейли сказала, что недавно в стае началась паника из-за этого так называемого «пророчества». Кто-то очень постарался, чтобы мы в него поверили, — Клаус отошёл к окну, бросив взгляд на улицу. — Ребекка сообщила, что местные ведьмы судачат о ребёнке, который в равной степени способен уничтожить мир или же, наоборот, построить новый.

В гостиной повисла настолько оглушительная тишина, что я даже услышала, как у всех присутствующих заскрипели шестерёнки в головах. Я сразу поняла, о ком это пророчество говорит. Конечно, почему бы нет? Хоуп или не Хоуп — какая разница? Отец один, значит, и проблема одна.

Просто отлично!

Я закрыла глаза, пытаясь не сболтнуть чего-то резкого или просто в очередной раз не разнести дом телекинезом.

Открыв глаза, я встретилась со взглядами всех присутствующих. Они ждали вердикта. Или, что ближе к правде, просто надеялись, что я не разнесу здесь всё к чёртовой матери.

Но сейчас меня не очень волновали их взгляды. В голову вдруг, откуда ни возьмись, пришли слова Эстер, сказанные несколько лет назад. Тогда они пролетели мимо ушей. А теперь, когда ведьмы заговорили о ребёнке, эта фраза обрела совсем иной смысл.

— Помнишь тот момент, когда Эстер вселилась в Кэтрин и накрыла школу куполом? — повернувшись к Клаусу, произнесла я. Он нахмурился, словно не понимая, какая связь между только что прозвучавшими словами и тем событием. Я тоже не до конца понимала. Но почему-то мне показалось, что это важно. — Ты помнишь, что она тогда говорила?

В гостиной снова повисла тишина. Все глаза уставились на Клауса в ожидании ответа. Но ответил не он. Ответил Кол, который в этот самый момент ввалился в комнату в компании Елены, Давины, Джереми, Ребекки, Энзо и Финна.

Конечно, надо было заявиться всем скопом именно в самый важный момент.

— Если я не ошибаюсь, наша матушка говорила, что ты, Леста, — Кол плюхнулся на диван рядом с Сайласом, демонстративно игнорируя не только его присутствие, но и само его существование, — бессмертный сосуд. Твоя кровь концентрированнее крови двойника. Что, впрочем, логично: ты же дочь оригинала...

— Да нет же, я не про то, — я остановила его жестом, прерывая этот словесный поток. — Она говорила, что наш с Клаусом союз принесёт в этот мир тьму. Клаус тогда ещё подшучивал над этим. А я, дура, думала, речь о магическом союзе или ещё о чём-то в этом роде. Но если она имела в виду совсем другое?

Все переглянулись, будто спрашивая друг у друга, правда ли я сказала это вслух или им просто показалось. Я видела, как шестерёнки в их головах закрутились ещё усерднее, пытаясь сложить два и два. Но получалось почему-то пять. Или шесть. Или, в моём случае, семь. Но это было утром на УЗИ, и мы решили, что это глюк.

Кол замер с открытым ртом, так и не закончив свою мысль. Елена нахмурилась, будто пытаясь вспомнить тот день. Давина и Джереми переглянулись с выражением «мы ещё слишком молоды для такого уровня безумия». Ребекка медленно опустилась на подлокотник кресла, в котором сидел Энзо, и тот машинально обнял её за талию.

Финн, как всегда, сохранял каменное лицо, но я заметила, как его пальцы сжались в кулаки. Дженна рядом с ним выглядела так, будто только что осознала, что её спокойная жизнь с тихим Первородным закончилась, даже не успев начаться по-настоящему.

Сайлас, этот гад, продолжал сидеть с той самой язвительной ухмылкой, которая ясно говорила: «Я всё знал, но молчал, потому что наблюдать за вами слишком весело».

— Эстер, — медленно произнёс Клаус. — Ты хочешь сказать, что наша мать... она знала? Знала, что у нас будет ребёнок? Знала ещё тогда, когда вселилась в Катерину и устроила тот цирк в школе?

— Я не знаю, что она знала, — честно призналась я, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Но я помню её слова. Она сказала: «Ваш союз повергнет мир во тьму». Или что-то вроде того... Я тогда подумала, что она имеет в виду мою кровь. Ну, знаете, что моя кровь может создавать гибридов. Что вместе мы — гремучая смесь.

— А теперь ты думаешь иначе, — закончил за меня Элайджа. Сейчас он стоял у камина, и его лицо было спокойным, но я чувствовала через нашу связь, как внутри него бушует шторм. — Ты думаешь, она говорила о ребёнке.

— О детях, — поправила Лекси, и все повернулись к ней. — Она сказала «союз», а не «ребёнок». Если уж быть точной. А союз — это нечто большее, чем просто один ребёнок. Это... ну, не знаю... династия? Потомство? Целая линия?

— Спасибо, Лекси, — простонала я, пряча лицо в ладонях. — Ты очень помогла. Теперь я буду думать не об одном ребёнке, а о целой династии маленьких Майклсонов, которые будут бегать по этому дому и сводить нас с ума.

— Звучит как рай, — мечтательно протянула Ребекка.

— Звучит как ад, — поправил Энзо, но тут же получил локтем под ребра и затих.

— Подождите, — Джереми поднял руку, как примерный школьник на уроке. — Я, возможно, туплю, но давайте по порядку. Эстер, ваша мать, которая хотела вас всех убить, которая создала вампиров, сказала пророчество о том, что союз Клауса и Селесты принесёт тьму. А теперь ведьмы говорят о каком-то ребёнке, который может уничтожить мир или построить новый. И мы думаем, что это один и тот же ребёнок?

— Не один, — тихо сказала Давина. — Не обязательно один. Если Эстер говорила о союзе, а не о конкретном ребёнке, то речь может идти о... о всей линии. О всех детях, которые родятся от этого союза.

— О, замечательно, — я истерически рассмеялась. — Просто прекрасно. Мало нам одного пророчества, так теперь у нас целая серия. Сериал «Пророчество» на Netflix, все сезоны сразу.

— Селеста, — Клаус подошёл ко мне и коснулся моих плеч, заглядывая в глаза. — Дыши. Мы справимся. Мы всегда справлялись.

— Мы справлялись с тем, что было, — возразила я. — С вампирами, с оборотнями, с ведьмами, с Другой стороной. Но с пророчеством о конце света, который может устроить наш нерождённый ребёнок? Это новый уровень, Клаус. Это даже для нас перебор.

— Пророчества, — вмешался Сайлас, и его голос прозвучал на удивление спокойно, — штука опасная. Но не потому, что они сбываются. А потому, что в них верят. Сколько раз в истории мира случалось, что пророчество сбывалось только потому, что кто-то пытался его предотвратить? Сколько раз люди сами навлекали беду, пытаясь её избежать?

— Ты хочешь сказать, что мы не должны ничего делать? — уточнила Елена.

— Я хочу сказать, — Сайлас поднялся, и теперь все взгляды были прикованы к нему, — что если это пророчество правда, то ваш ребёнок либо спасёт мир, либо уничтожит его. Но выбор будет за ним. Или за ней. Или за ними. И если вы сейчас начнёте паниковать, пытаться контролировать, защищать, прятать — вы только подтвердите слова Эстер. Сделаете пророчество реальностью.

— Сайлас прав, — неожиданно сказал Кол. — Я тысячу лет искал способ вернуть свою магию. И знаете, что я понял? Чем больше я хотел, тем дальше она была. Чем больше я пытался контролировать, тем больше терял. А когда перестал — получил всё. Просто так. В самый неожиданный момент.

— Ты получил магию, потому что тебя чуть не убили, — напомнила Ребекка.

— И это тоже, — согласился Кол. — Но суть не в этом. Суть в том, что иногда нужно просто отпустить. Плыть по течению. Довериться судьбе.

— С каких пор ты стал философом? — фыркнул Энзо.

— С тех пор как стал человеком, — парировал Кол. — У людей, знаешь ли, есть привычка рефлексировать. Особенно когда им грозит смерть от малейшей простуды.

— Хватит, — Клаус отступил от меня, и его голос приобрёл те самые командные нотки, которые заставляли всех замолкать. — Мы не будем решать это сегодня. Селесте нужен отдых. Ей и ребёнку. А пророчества... — он посмотрел на меня, — пророчества подождут. Они никуда не денутся.

— Оптимистично, — буркнула я, но позволила ему помочь мне встать. — Ладно, вы тут продолжайте болтать, а я пошла отдыхать. Одна!

Одна.

Я сказала это специально. С вызовом. Чтобы посмотреть на реакцию. Потому что эти несколько дней на меня смотрели так, будто я была сделана из хрусталя. Это начинало раздражать. Я беременна, а не тяжело больна!

Ну и если честно, мне нужно подумать. С этой беременностью у меня почти не было времени остаться одной и проанализировать ситуацию с Хейли, с Хоуп, а теперь уже и с моей беременностью. Нужно было разложить всё по полочкам.

Клаус открыл рот, явно собираясь возразить, но я остановила его взглядом. Тем самым, который означал: «Попробуй только сказать что-нибудь, и я продемонстрирую тебе, как именно беременная женщина может отправить гибрида в другой город с помощью телекинеза».

Он закрыл рот, прищурился, а затем по его губам поползла наглая и самодовольная улыбка. Возможно, он действительно хотел возразить, но понял, что это бесполезно.

— Если что-то понадобится... — начал Элайджа, но я перебила его на полуслове:

— Я знаю. Ты почувствуешь. Вы все почувствуете. Потому что у меня теперь целая армия опекунов, которые следят за каждым моим вздохом.

— Это называется «семья», — мягко поправила Дженна.

— Это называется «стадо нянек», — поправила я в ответ. — Но я ценю. Правда. Просто дайте мне час. Или два. Поспать. Без подглядываний, без подслушиваний, без мысленных проверок.

— Я не могу обещать, что не буду проверять мысленно, — честно признался Элайджа. — Это не контролируется.

— Тогда хотя бы делай это тихо, — вздохнула я. — Чтобы я не чувствовала себя подопытным кроликом.

Он улыбнулся и кивнул, отпуская меня. Я направилась к лестнице, и тут же поняла, что значит выражение «взглядом можно убить». Целая дюжина глаз сверлила мне спину. Казалось, ещё немного, и блузка задымится.

Комната встретила меня тишиной и полумраком. Кто-то заботливо задёрнул шторы, и теперь только тонкие полоски света пробивались сквозь щели, рисуя на полу золотистые линии.

Я захлопнула дверь, заперлась на замок и рухнула на кровать с телефоном в руках. Интернет услужливо подсунул мне несколько плейлистов группы «Imagine Dragons». Я, не раздумывая, ткнула play и уставилась в экран так, словно в нём было спасение.

Пусть думают, что я тут под музыку схожу с ума. Мне нужно было подумать.

Пальцы сами потянулись к настройкам телефона, выискивая заметки. Расписывать все мысли на бумаге было слишком рискованно. А вот заметки в телефоне, да ещё и с паролем — другое дело.

Пароль придумался мгновенно: мой день рождения в том мире. Вряд ли кто-то догадается. Ну, кроме Элайджи, может быть. Но всё равно лучше, чем просто «1234».

Устроившись на кровати по-турецки, я быстро застучала пальцами по экрану телефона.

«Заметки Селесты» (Личное! Не входить! Прибью!)

Так, давай по порядку, Селеста.

Во-первых, я вспомнила про Хоуп, про Хейли и про события ещё двух сезонов «Дневников вампира», которые благодаря моим действиям до этого уже значительно изменились.

Во-вторых... Почему я это вспомнила? Неужели мой мозг считает новость о беременности такой же важной, как новость о собственной смерти? Если весь этот блок памяти, запрет на спойлеры и моя неуязвимость были лишь проделками моего мозга и моей силы, то почему сейчас всё вернулось обратно? Что изменилось?

Ладно, этот вопрос пока оставим в списке ожидания. Как показывает практика, ответы сами приходят в самый неподходящий момент. Так что подождём.

В-третьих. Многое изменилось. Ведьмы не поймали меня, как Хейли в оригинале. Не привязали к другой ведьме (Софи? Или как её там?). Не шантажировали Клауса. Да и сами ведьмы тут другие.

Клаус, не дожидаясь ведьм, сам сверг Марселя — и сделал это до того, как мы узнали о ребёнке. Казалось бы, логично. Но почему-то это тревожит.

Не то чтобы я жаловалась, учитывая, что я сама всю эту кашу и заварила. Но, блин! Я что, подписывалась на то, чтобы стать заменой Хейли в этом безумном сериале? Я точно не просила у Санта-Клауса быть беременной от гибрида!

Хотя... Есть и плюсы. Клаус и Элайджа больше не грызутся как собаки. Ребекка нашла себе Энзо, а не очередного смертного. Финн и Кол живы. Елена, кажется, просто живёт своей жизнью. Почти без драм. А все остальные в относительной безопасности. Пока.

Я откинула телефон в сторону, плюхнулась на кровать и бросила взгляд на потолок. Мои руки сами собой потянулись к животу. Не чтобы потрогать, нет. А чтобы просто куда-то их деть. Вот и всё. Нет в этом ничего сентиментального.

Почему в этот раз Клаус был рад? Нет, я понимаю: с Хейли у него был лишь секс на одну ночь, и он явно не ожидал получить от этой случайной интрижки потомства... Но всё равно... Это как-то не слишком вяжется с тем, что было в «Первородных».

А тут... Он с самого начала был за. С того момента, как мы вышли из кабинета врача. Ну, ладно, не с самого начала. Сначала был шок. Потом, когда я сказала, что не знаю, оставлю ли ребёнка, он расстроился. А потом, когда я сказала «да» в машине... Я никогда не видела, чтобы Клаус Майклсон плакал. Никогда. А тут — слёзы. Настоящие слёзы.

Он правда хочет этого ребёнка. Не как оружие, не как инструмент, и не как способ продолжить род. А просто... хочет. Потому что это наш ребёнок. Потому что это часть меня и часть его.

Я смотрела в потолок, и мысли в голове кружились в каком-то безумном хороводе. Хоуп. Хейли. Пророчество. Эстер. Ведьмы, которые что-то знают. Марсель, который теперь свергнут и, возможно, затаил обиду. И мой ребёнок, который ещё даже не родился, а уже стал центром вселенной.

Телефон рядом завибрировал, прерывая, кажется, третий повтор плейлиста «Imagine Dragons» и отвлекая меня от размышлений. Я лениво потянулась за ним, ожидая увидеть сообщение от Клауса или Елены. Но это был Сайлас.

Сайлас: Ты в порядке?

Я закатила глаза. Конечно, он спросит. Не мог не спросить. Даже спустя две тысячи лет он оставался тем, кто лезет не в своё дело, прикрываясь заботой.

Я: Жива. Зла. Запутана. Всё как обычно.

Сайлас: Запутана — это мягко сказано. Ты только что осознала, что твой будущий ребёнок — центр пророчества, которое может уничтожить мир.

Я: Спасибо за напоминание. Я уже почти забыла.

Сайлас: Не за что. Я здесь, чтобы помогать.

Я: Ты здесь, чтобы бесить меня.

Сайлас: Это одно и то же.

Я фыркнула, но не смогла сдержать улыбку.

Я: Ладно, умник. Что мне делать?

Сайлас: А что ты хочешь делать?

Я: Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

Сайлас: Тогда мой совет: ничего не делай. Пока ничего не делай. Пророчества — штука опасная, но не потому, что они сбываются. А потому, что в них верят. Ты веришь в это пророчество?

Я задумалась. Верю ли я? Эстер, как и все мы, была немного безумной, но она была ведьмой, которая почти всегда оказывалась права. В том, что касалось детей, она ошибалась редко. Но цена ошибки всегда была трагической.

Я: Не знаю. Она была права про многое.

Сайлас: Она была права про то, что хотела видеть. Это разные вещи. Пророчества часто становятся самоисполняющимися. Кто-то говорит: «Этот ребёнок уничтожит мир», и все начинают относиться к нему как к угрозе. А он, в ответ на это отношение, действительно становится угрозой. Круг замыкается.

Я: Ты хочешь сказать, что если мы не будем паниковать, то и паниковать будет не из-за чего?

Сайлас: Примерно. Ты не можешь контролировать то, что говорят ведьмы. Но ты можешь контролировать свою реакцию. И реакцию своей... семьи.

Он написал «семья» с явной неохотой. Я почти видела, как он морщится, набирая это слово.

Я: Ты сам-то в это веришь?

Сайлас: Я верю в то, что вижу. А вижу я беременную женщину, которая только что пережила шок, узнав о своём положении, и теперь её грузят древними пророчествами. Тебе нужно отдохнуть. Выспаться. Привыкнуть к мысли, что ты станешь матерью. А всё остальное подождёт.

Я: С каких пор ты стал таким заботливым?

Сайлас: Я не заботливый. Я просто не хочу, чтобы ты наделала глупостей из-за недосыпа и стресса. Твои глупости, как показывает практика, имеют свойство выходить боком всем окружающим.

Я: И тебе в том числе.

Сайлас: И мне в том числе. Так что спи. Завтра поговорим. И, Селеста?

Я: Что?

Сайлас: Ты справишься. Ты моя дочь. Упрямство у нас в крови. Или, в нашем случае, в нашей силе.

Я смотрела на экран и чувствовала, как по щеке скатывается слеза. Чёрт. Опять. Что со мной происходит? Раньше я не плакала годами, а теперь это становится привычкой.

Я: Спасибо, пап.

Я отправила сообщение и замерла, глядя на экран. «Пап». Я никогда не называла его так. Ни разу за всё время. Он был Сайласом. Древним злом. Моим... создателем. Но не отцом. Не в том смысле, который вкладывают в это слово нормальные люди.

Телефон завибрировал снова.

Сайлас: Не злоупотребляй.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Конечно. Он не мог просто принять это. Ему нужно было поставить рамки, обозначить границы. Чтобы я не думала, что теперь он будет каждый вечер читать мне сказки на ночь.

Я: Не буду. Спокойной ночи.

Сайлас: Спокойной.

Я хотела уже отложить телефон и немного отдохнуть, как вдруг в голову пришла очередная безумная идея. Быстро найдя в контактах Кола, я открыла наш чат и набрала:

Я: Кол, выясни, что за пророчество распускали ведьмы. Слово в слово, с первоисточника. Как ты знаешь, слухи всегда преувеличивают.

Я отправила сообщение и откинулась на подушку, чувствуя, как глаза начинают слипаться. Телефон мягко звякнул ответом быстрее, чем я ожидала.

Кол: Уже в процессе, Леста. Думаешь, я сидел сложа руки, пока вы там драматизировали в гостиной? Елена надо мной смеётся, говорит, я превращаюсь в информатора спецслужб.

Я: Ты превращаешься в полезного члена семьи. Непривычно, да?

Кол: Очень остроумно. Для беременной.

Я: Для беременной, которая может отправить тебя в полет одной мыслью. Не забывай.

Кол: Помню-помню. Ладно, дай мне день. У меня есть пара контактов среди местных ведьм, которые не настолько боятся Майклсонов, чтобы молчать вечно. И да, спи. Елена сказала, что если я тебя утомлю своими отчётами, она меня убьёт. А она, знаешь ли, моя девушка, и я вынужден к ней прислушиваться.

Я фыркнула, откладывая телефон. Кол и Елена. В шестнадцать меня бы хватил удар.

Я закрыла глаза, и мысли снова понеслись вскачь. Пророчество. Эстер. Ведьмы. Марсель. Хейли. Хоуп. Всё смешалось в какой-то безумный коктейль, который моему мозгу предстояло переварить.

Но спать хотелось сильнее, чем анализировать. И я провалилась в сон быстрее, чем успела закончить мысленный штурм.

***

Проснулась я от тихого шороха за дверью. Кто-то явно пытался быть незаметным, но делал это настолько громко, что уставшая беременная женщина в моём лице, конечно же, это заметила.

Я приоткрыла один глаз, глядя на дверь.

— Я знаю, что ты там, — хрипло сказала я. — Заходи уже. Хватит шуметь.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Джереми. Вид у него был такой, будто его поймали на месте преступления.

— Я не шумел, — быстро сказал он. — Я просто... проверял, жива ли ты. Дженна сказала, что беременным нужно много спать, но если ты спишь больше четырёх часов, надо проверять, дышишь ли ты ещё.

— Дженна сказала, — повторила я с усмешкой. — С каких пор ты слушаешься Дженну?

— С тех пор, как она пригрозила сковородкой, — честно признался Джереми, проскальзывая в комнату и закрывая за собой дверь. — Она пугает меня больше, чем Клаус.

— Это потому что у Клауса есть хоть какие-то принципы, а у Дженны есть сковорода, вампиризм, муж и безграничная любовь к нам. Это опасное сочетание.

Джереми хмыкнул и плюхнулся в кресло у окна. В полумраке комнаты он выглядел почти как взрослый. Почти. Потому что в его глазах всё ещё горел тот самый подростковый огонёк, который говорил: «Я ничего не понимаю в этой жизни, но виду не подам».

— Как ты? — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала та самая, братская забота, которую я так любила в нём.

— Жива, — ответила я стандартной формулировкой. — Беременна. Всё как обычно.

— Беременность — это не «как обычно», — резонно заметил он. — Это вообще из ряда вон.

— В нашей семье всё из ряда вон, — напомнила я. — Мы же Гилберты. У нас генетическая предрасположенность к драме.

— И к вампирам, — добавил Джереми с кривой усмешкой. — Смотри, я встречаюсь с ведьмой, ты беременна от гибрида, Елена с Колом... Дженна вышла замуж за Первородного. Мы что, коллекционируем сверхъестественное?

— Похоже на то, — я приподнялась на локтях, чувствуя, как затекло тело после долгого сна. — Скоро у нас будет свой зоопарк. С вампирами, оборотнями, ведьмами и гибридами.

— И детьми гибридов, — добавил Джереми. — Это вообще какой-то новый вид.

— Не пугай меня, — простонала я, падая обратно на подушку. — Я ещё не готова к мысли, что мой ребёнок — новый вид.

— А к чему ты готова?

Хороший вопрос. К чему я вообще готова? К войне с Марселем? К пророчеству о конце света? К тому, что мой живот будет расти, а внутри будет развиваться маленькая жизнь, которая наполовину состоит из тысячелетнего гибрида?

— Ни к чему, — честно призналась я. — Я не готова ни к чему из этого. Но выбора у меня нет. Так что буду учиться на ходу.

— Это по-нашему, — улыбнулся Джереми. — Гилберты всегда учатся на ходу. Обычно методом тыка. Или методом «влетели в неприятность и выжили».

— Метод проверенный, — согласилась я.

Мы минуту помолчали, а затем в глазах Джереми вспыхнула та самая искра, которую я часто видела у Кола. Нахватался. Боюсь представить, что будет, когда эта искра разгорится.

— Слушай, — продолжил Джереми таким тоном, будто сейчас скажет: «А ты лежишь на крысе». — Помнишь, ты говорила, чтобы мы с Давиной предохранялись?

Я мысленно вздохнула, вспоминая тот самый разговор и слова, которые я произнесла, когда узнала об их отношениях. Но я была права! Заводить ребёнка, когда ты сам ещё ребёнок, чертовски глупо!

— Ты пришёл позлорадствовать? — я приподнялась на локтях, сверля брата взглядом. — Поиздеваться над сестрой вместо поддержки?

Джереми расплылся в улыбке, которая делала его невероятно похожим на меня в моменты, когда я собиралась сказать какую-нибудь гадость.

— Я не злорадствую, — заявил он тоном, который говорил об обратном. — Я просто... констатирую факт? Ты, моя старшая сестра, которая читала мне лекции о безопасности, теперь в положении. От гибрида. Который, по идее, не должен иметь детей. Это же просто... — он замялся, подбирая слово, — поэтичная справедливость.

— Поэтичная справедливость? — я зло уставилась на него, чувствуя, как в груди закипает возмущение. — Ты называешь это поэтичной справедливостью? Я тут, между прочим, переживаю экзистенциальный кризис, а ты надо мной смеёшься!

— Не смеюсь, — Джереми поднял руки в защитном жесте, но улыбка никуда не делась. — Я просто... наслаждаюсь моментом. Ты же знаешь, как редко выпадает шанс подколоть тебя и остаться в живых.

— Я беременна, а не беспомощна, — напомнила я. — И моя сила никуда не делась. Так что советую тебе очень тщательно выбирать следующие слова.

— Ладно-ладно, — он махнул рукой, но продолжил сидеть в кресле с видом человека, который только что выиграл в лотерею. — Если серьёзно, я за тебя рад. Правда. Немного офигевший, но рад.

— Я сама в шоке, — буркнула я, снова падая на подушку. — И, кажется, этот шок теперь будет длиться всю оставшуюся жизнь.

Джереми фыркнул, откидываясь на спинку кресла, но его ухмылка никуда не делась. Я бросила на него взгляд исподлобья и поняла: этот гадёныш просто кайфует от ситуации. Мой младший брат, который должен меня поддерживать, вместо этого наслаждается моим экзистенциальным кризисом.

— Знаешь, — протянул он, закидывая ногу на ногу с таким видом, будто сидел в этом кресле всю жизнь, — я тут подумал. Если у тебя будет девочка и она унаследует твой характер, Клаус сойдёт с ума. Представляешь? Маленькая рыжая копия тебя, которая будет смотреть на него его глазами и требовать всё, что захочет. Он же растает. Как маршмеллоу на костре.

— Маршмеллоу? — я приподняла бровь. — Ты сравнил Клауса Майклсона с маршмеллоу?

— А что? — Джереми пожал плечами. — Под воздействием определённых факторов даже самые твёрдые вещи становятся мягкими. А ты — тот самый фактор. И ваш ребёнок будет фактором в квадрате.

Я хотела ответить что-то язвительное, но в голову вдруг пришла картина: Клаус сидит на полу и строит башню из кубиков с маленькой девочкой, у которой мои рыжие волосы и его голубые глаза. И у него такое нежное выражение лица...

— Чёрт, — выдохнула я, чувствуя, как глаза снова начинают щипать. — Ты специально?

— Что? — Джереми выглядел искренне удивлённым.

— Заставляешь меня плакать. Я теперь постоянно плачу. Это ужасно.

— Гормоны, — философски заметил он. — Дженна говорила, что у беременных такое бывает. Она ещё сказала, что если ты начнёшь кидаться тапками, мы должны просто переждать.

— Я не кидаюсь тапками! — возмутилась я, но тут же вспомнила, как пару часов назад чуть не разнесла гостиную. — Ладно, кидаюсь. Но только когда меня доводят.

— Тебя всегда доводят, — резонно заметил Джереми. — Это твоё естественное состояние.

Я хотела возразить, но поняла, что он прав. Меня действительно всегда кто-то доводит. Или я сама себя довожу. В любом случае, результат один: я злюсь, а окружающие страдают.

— Ладно, — я махнула рукой, сдаваясь. — Допустим. Но это не значит, что я должна радоваться тому, что меня все подкалывают по поводу беременности.

— А чего ты хочешь? — Джереми вдруг стал серьёзным. — Чтобы мы все ходили вокруг тебя на цыпочках и говорили шёпотом? Чтобы делали вид, что ничего не происходит? Чтобы игнорировали тот факт, что наша семья снова в эпицентре драмы?

— Нет, — честно призналась я. — Не хочу.

— Тогда что?

Я задумалась. Чего я хочу? Чтобы меня оставили в покое? Нет, в покое я сойду с ума. Чтобы все вокруг меня носились? Тоже нет, это раздражает. Чтобы меня просто... любили? Принимали такой, какая я есть? Со всей этой беременностью, гормонами, истериками и способностью разрушать здания силой мысли?

— Я хочу, чтобы всё было как раньше, — сказала я наконец. — Чтобы вы все перестали ходить на цыпочках вокруг меня. Перестали составлять мне планы питания, ломать голову над именем ребёнка, смотреть на меня с этим... ожиданием. У вас есть своя жизнь. И я не хочу, чтобы наш с Клаусом ребёнок становился её центром.

Я замолчала, переводя дух после этой тирады, и уставилась на Джереми, ожидая реакции. Он смотрел на меня с тем особенным выражением лица, которое появлялось у него, когда он пытался понять, шучу я или нет, и стоит ли ему смеяться или бежать за помощью.

— Ты сейчас серьёзно? — изумленно спросил он.

— Абсолютно, — кивнула я. — Я хочу, чтобы вы все жили своей жизнью. Чтобы Кол продолжал бесить всех своими выходками. Чтобы Елена писала свою книгу и не думала каждую секунду о том, как там её сестра. Чтобы Дженна и Финн наслаждались своим тихим счастьем, а не тряслись над каждым моим чихом. Чтобы Ребекка и Энзо путешествовали, ссорились и мирились, как обычно. Чтобы ты, — я ткнула в него пальцем, — поступил в этот свой колледж и начал наконец нормальную жизнь. А не превращали мою беременность в круглосуточное реалити-шоу «Ожидание чуда».

Джереми молчал несколько секунд, переваривая информацию. А потом на его лице появилась немного глупая, но очень тёплая улыбка.

— Ты идиотка, — просто сказал он.

— Я уже это слышала.

— Но это так, — продолжил он, вставая с кресла и подходя к кровати. — Мы не можем просто взять и перестать о тебе беспокоиться. Это не так работает. Мы — семья. Мы вляпываемся в неприятности вместе. Мы спасаем друг друга вместе. И когда у кого-то из нас случается что-то важное, мы проходим через это вместе. И это не обсуждается.

Я смотрела на него и чувствовала, как глаза снова начинают щипать. Чёртовы гормоны.

— Ты стал мудрым, — прошептала я.

— Я всегда был мудрым, — поправил он. — Просто ты не замечала, потому что была слишком занята своими драмами.

— Это правда, — согласилась я.

Мы помолчали. Джереми сел на край кровати, и теперь мы сидели рядом.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросил он.

— О чём?

— О том, что мама была бы счастлива. Ну, знаешь, если бы она была жива и всё такое. Она всегда хотела внуков. Говорила, что хочет понянчить маленьких, пока ещё может бегать за ними.

Я замерла. Мама. Миранда Гилберт. Женщина, которую я знала и помнила благодаря воспоминаниям из этого мира. В моей голове она всё ещё остаётся тёплым пятном памяти. И несмотря на то, что воспоминания той и этой жизни наложились друг на друга, создавая странную какофонию, я действительно воспринимала её как маму. Или, точнее, одну из матерей.

— Думаешь? — тихо спросила я.

— Уверен, — кивнул Джереми. — Она бы обожала тебя... такую. И обожала бы Клауса. Ну, после того как пригрозила бы ему сковородкой, конечно. Они с Дженной в этом очень похожи. Или, возможно, Дженна просто копирует её повадки.

Я рассмеялась сквозь слёзы, представляя эту картину: Миранда Гилберт с чугунной сковородой в руках и Клаус Майклсон, отступающий под её напором. Это было бы зрелище, достойное отдельного эпизода.

— Жаль, что она не увидит, — выдохнула я.

— Увидит, — уверенно сказал Джереми. — Откуда-то оттуда. И будет гордиться. И немного офигевать от того, в какую семью мы вляпались.

— Вляпались — это точно, — согласилась я.

Мы снова замолчали, и в этой тишине было что-то очень правильное. То, что не требовало слов.

— Ладно, — Джереми хлопнул себя по коленям и встал. — Пойду я. А то Дженна уже, наверное, обыскалась. Она там внизу с этой... Лекси? Они что-то обсуждают, и, кажется, это связано с Элайджей. Дженна делает такое лицо, как будто планирует чью-то свадьбу.

— Пусть планирует, — улыбнулась я. — Элайдже давно пора.

— Ага. Особенно учитывая, как эта Лекси на него смотрит. Она же его съест. В хорошем смысле.

— В хорошем, — подтвердила я. — Иди уже. И спасибо.

— За что?

— За всё.

Джереми смущённо улыбнулся и направился к двери. На пороге он обернулся.

— Селеста?

— Что?

— Если у тебя будет девочка, назови её Мирандой. В честь мамы.

Я смотрела на него и чувствовала, как сердце сжимается от этой простой и такой правильной мысли.

— Обещаю подумать, — сказала я.

— Идёт, — кивнул он и вышел.

Я осталась одна. Телефон на тумбочке снова завибрировал, привлекая внимание. Я потянулась за ним, ожидая очередного сообщения от Кола с отчётом о расследовании. Но это был не Кол. Это был Деймон. Деймон!

Но прежде чем я успела ответить на сообщение, он сам позвонил мне.

Я вздохнула и нажала кнопку ответа, уже зная, что ничего хорошего меня не ждёт. Деймон Сальваторе не звонил просто так, чтобы спросить о погоде. Его звонки обычно означали одно: либо кто-то умер, либо кто-то вот-вот умрёт, либо он сам собирается кого-то убить. Иногда всё сразу.

— Привет, Деймон, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. Не знаю, получилось или нет. — Ты по делу или просто хочешь узнать, как у меня дела?

— И то, и другое, — голос Деймона звучал с той ленивой интонацией, которая означала, что он либо только что проснулся, либо только что кого-то убил. Судя по тому, что он вампир, скорее второе. — Слышал, ты там решила заделать ребёнка от нашего общего друга-гибрида?

— Твоя осведомлённость меня пугает, — честно призналась я. — Мы только недавно сами узнали. А до тебя новости доходят быстрее, чем до меня.

— Сарафанное радио, Ариэль. В нашем мире оно работает быстрее интернета. А Бонни, сама знаешь, не умеет держать язык за зубами, когда речь заходит о конце света, который может устроить твой ещё не родившийся ребёнок.

— Бонни знает о пророчестве? — я почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Бонни знает всё, — философски заметил Деймон. — Она же ведьма. Они такие. Она со вчерашнего дня болтала о том, что что-то не так. Говорила что-то о том, что род Беннетт взволнован. А я что? Я не понимаю в этих ведьмовских делах...

— Деймон, ближе к делу.

— Ладно, ладно. Не рычи. А то, зная тебя, я уверен, что ты достанешь меня, даже находясь в Новом Орлеане, — со смешком произнёс он. Я закатила глаза, но мысль показалась мне вполне занимательной. А вдруг? Я же никогда не проверяла, насколько далеко распространяется мой телекинез. — Она провела там какой-то ритуал и узнала, что ведьмы взволнованы из-за появления ребёнка, который изменит баланс сил. Что-то про ребёнка первого гибрида и бессмертного сосуда.

— Бессмертный сосуд? Они так и сказали? — переспросила я, резко сев на кровати.

«Бессмертный сосуд». Именно так меня называла Эстер. Именно эти слова она использовала, когда говорила, что я нечто большее, чем просто я. И теперь ведьмы используют ту же самую формулировку. Слишком точную, чтобы быть простым совпадением.

— Именно так и сказали, — подтвердил Деймон. — «Ребёнок первого гибрида и бессмертного сосуда». Звучит как название дешёвого фэнтези-романа. Или как новый бренд дорогих духов. Я ещё не решил.

Значит, пророчества нет, и это просто ложный слух, распространённый Эстер? Но зачем ей убивать ребёнка? То есть, если она не смогла убить своих детей, то хотя бы ребёнка тронет, пока он не родился? Или пророчество правдиво, и просто Эстер внесла в него свои художественные правки? Не знаю.

Ладно, подумаем об этом потом, когда Кол достанет оригинал пророчества. А сейчас у меня есть куда более насущные вопросы.

— Ты там жива или уже нет?

— Да вот перевариваю информацию, — честно призналась я, а затем снова плюхнулась на кровать и, уставившись в потолок, произнесла. — Кстати, что там с Кэролайн и Стефаном?

В трубке повисла тишина, а затем Деймон фыркнул:

— Ты серьёзно спрашиваешь меня об отношениях моего брата с блонди после того, как узнала, что твой ребёнок уничтожит мир? У тебя всё в порядке с головой?

— Давно не в порядке, но я к этому привыкла. А что касается Кэролайн и Стефана... То я многозадачная. А раз ты сам мне позвонил, значит, у тебя есть что сказать. Или ты просто хотел меня напугать и повесить трубку?

— Второе звучит заманчиво, но нет. Но я все равно не буду сплетничать с тобой о них как...

— Девчонка? — услужливо подсказала я, а потом по моим губам расползлась злорадная усмешка. — Ладно, тогда давай начнём с тебя. Как там Бонни? Как там ты? Как развиваются ваши отношения?

— А вот о моих отношениях, — Деймон сделал паузу, и я почти физически ощутила, как он там, на другом конце провода, пытается придумать достойный ответ, — мы поговорим, когда твой ребёнок научится менять подгузники самостоятельно. Или когда ты перестанешь быть стервой. Что наступит раньше — неизвестно.

— Ты трус, Деймон Сальваторе, — с чувством произнесла я. — Боишься признать, что влюбился в ведьму, которая тебя терпеть не может.

— Она меня не терпеть не может, — поправил он с той интонацией, которая появлялась у него, когда он пытался защитить свою версию событий. — У нас сложные, многоуровневые отношения. Основанные на взаимном уважении и нежелании убивать друг друга при первой возможности.

— Это называется «любовь», Деймон. Или, по крайней мере, её зачатки.

— Это называется «я ей нравлюсь, но она не хочет это признавать, потому что тогда придётся признать, что я не такой уж плохой парень, каким она меня считала», — парировал он. — А Бонни очень не любит ошибаться. Особенно в людях.

Я рассмеялась, не сдерживая себя. Деймон Сальваторе, который признаётся в чувствах через отрицание чувств — это было так в его духе, что я даже не удивилась.

Дверь неожиданно распахнулась, прерывая наш разговор, и на пороге показался Клаус. Он замер в проходе, упираясь плечом в дверную раму и скрестив руки на груди. Взгляд, который он бросил на меня, невозможно было описать словами. Он прищурился, переводя взгляд с меня на телефон, будто решал: устроить ли сцену ревности сейчас или лучше подождать, пока я положу трубку.

— С кем это ты так мило болтаешь, Искорка? — голос Клауса звучал подозрительно сладко, и в этой сладости было столько яда, что даже телефон в моей руке, кажется, начал нагреваться.

Деймон, судя по громкому фырканью в трубке, прекрасно всё слышал и теперь, видимо, наслаждался ситуацией.

— С Деймоном, — честно ответила я, демонстрируя экран. — Он звонил узнать, правда ли, что я беременна от тебя, или это очередной слух, распущенный ведьмами. И заодно поделился новостями из Мистик Фоллс.

Клаус медленно, очень медленно перевёл взгляд с телефона на меня. В его бирюзовых глазах плескалось что-то, что я не могла прочитать. Ревность? Беспокойство? Или просто желание придушить Деймона за то, что он посмел позвонить его беременной женщине?

— Ладно, Деймон, мне нужно идти. У меня тут... форс-мажор.

— Я очень хорошо слышу твой форс-мажор, — со смешком проговорил Деймон. — И передай своему гибриду, что с беременными надо обращаться ласково.

— Он тебя слышит, — закатив глаза, произнесла я.

— Я знаю, — нагло ответил он. — На это и расчет.

Я нажала отбой, даже не прощаясь. Деймон заслужил, чтобы его сбрасывали посреди разговора. Особенно когда он прав. Особенно когда Клаус стоит в дверях и смотрит на меня с этим странным выражением лица.

— Форс-мажор, — повторил он, медленно входя в комнату и закрывая за собой дверь. — Это то, как ты теперь называешь моё появление?

— Я называю форс-мажором ситуацию, когда Первородный гибрид вламывается в комнату беременной женщины и смотрит на неё так, будто она только что призналась в измене с его злейшим врагом.

— Ты разговаривала с Деймоном, — голос Клауса звучал ровно, но я чувствовала, как под этой ровностью закипает знакомое раздражение. — С Деймоном Сальваторе. Который, по твоим словам, «невыносимый эгоист с комплексом бога и хроническим отсутствием тормозов».

— Я не говорила, что у него отсутствуют тормоза. Я говорила, что они есть, но он их отключил для экономии ресурсов.

— Это не лучше, — Клаус подошёл к кровати и сел на край. Ближе, чем нужно для простого разговора. Но дальше, чем я ожидала. — Зачем он звонил?

— Ты слышал. Узнать, правда ли я беременна. И заодно сообщить, что ведьмы обсуждают пророчество о ребёнке, который изменит баланс сил. С формулировкой «первый гибрид и бессмертный сосуд».

Клаус нахмурился, и я увидела, как в его голове закрутились шестерёнки.

— Бессмертный сосуд, — повторил он. — Те же слова, что использовала наша мать.

— Именно. Поэтому я попросила Кола выяснить, откуда вообще взялось это пророчество. Кто его распускает. И есть ли в нём хоть капля правды или это очередная манипуляция.

Клаус молчал несколько секунд, переваривая информацию. Потом его рука легла на мою ногу поверх одеяла. Жест был машинальным, почти неосознанным, но от этого прикосновения по телу разлилось тепло.

— Ты не должна думать об этом сейчас, — сказал он.

— О, правда? — я приподняла бровь. — А о чём я должна думать? О том, как мило будет смотреться детская кроватка в углу? О том, какие имена мы выберем? О том, что мой ребёнок — потенциальный конец света? Что из этого списка, по-твоему, самое срочное?

Клаус посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. А потом на его губах появилась насмешливая, но чуть радостная улыбка.

— Детская кроватка, — сказал он.

— Что?

— Детская кроватка. Это самое срочное. Потому что, если верить доктору Льюису, доктору Грей и УЗИ, через восемь месяцев нам понадобится место, куда класть ребёнка. А выбирать кроватку, как и всё остальное, нужно заранее. А не в последний момент.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Клаус Майклсон, который только что чуть не устроил сцену ревности из-за телефонного разговора с Деймоном, теперь сидел на краю моей... ладно, нашей кровати и обсуждал детские кроватки.

— Ты серьёзно? — выдохнула я.

— Абсолютно. В детской комнате нужны не только кроватка, но и пеленальный столик, комод для вещей, кресло для кормления... — он замолчал, заметив моё выражение лица. — Что? Я гуглил. Пока ты спала.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается то самое, предательское тепло, которое все называли любовью.

«Он гуглил, как обустроить детскую комнату! Элайджа, ты слышишь? Твой брат окончательно рехнулся!»

— Ты умеешь пользоваться интернетом? — изумленно прошептала я, чувствуя, как где-то на задворках сознания разрывается очередной шаблон о Клаусе Майклсоне.

— Я не настолько стар, чтобы не уметь пользоваться интернетом, — обиженно произнёс он, но в его голосе не было настоящей обиды. Скорее, наигранное возмущение человека, который только что раскрыл все карты и теперь ждёт моей реакции. — И вообще, я довольно прогрессивен для своего возраста.

— Твой возраст — тысяча лет, Клаус. Для такого возраста "прогрессивность" — это умение не убивать всех, кто тебе не нравится.

— Это скучно, — отмахнулся он, но его рука на моей ноге сжалась чуть крепче. — Ладно, не отвлекайся. Я составил список.

— Список? — я почувствовала, как мои брови ползут вверх. — Какой список?

— Всего, что нам понадобится для ребёнка. Кроватка, пеленальный столик, комод, коляска, автокресло...

— Автокресло? — перебила я, чувствуя, как реальность начинает ускользать. — Ты серьёзно?

— Абсолютно. В машине ребёнок должен быть в специальном кресле. Это безопасно. И законно, между прочим.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Клаус Майклсон, который сам был живым воплощением беззакония, вдруг заговорил о законах. О безопасности. Об автокреслах. Это было настолько сюрреалистично, что я невольно рассмеялась.

Откинувшись на кровать, я уставилась на Клауса снизу вверх. Смех выходил нервным, немного истерическим, но остановиться я не могла. Слишком уж абсурдной была картина: гибрид, переживший тысячелетие, переживший собственную мать и отца, завоевывавший города и терявший их, сейчас сидел на краю кровати и перечислял предметы мебели, которые нам понадобятся для ребёнка.

— Ты чего? — Клаус нахмурился, но в уголках его губ уже дрожала улыбка. — Что смешного в автокресле?

— Всё, — выдохнула я, вытирая выступившие слёзы. — Всё смешно. Ты, я, эта ситуация. Автокресло, Клаус. Ты гуглил автокресла.

— А что в этом такого? — он недоуменно приподнял бровь, хотя ухмылка выдавала его с головой. — У нас будет ребёнок. Ему понадобится автокресло. Это логично.

— Логично, — согласилась я, всё ещё улыбаясь. — Но представь себя полгода назад. Или год. Или десять лет назад. Ты бы мог представить, что будешь сидеть и гуглить, какое автокресло лучше для младенца?

Клаус задумался. На его лице промелькнула тень того самого, привычного высокомерия, которое появлялось, когда он думал, что мир вертится вокруг него. А потом оно исчезло, сменившись чем-то более мягким.

— Нет, — честно признался он. — Не мог. Но сейчас... сейчас я не хочу ничего другого.

Я замолчала. Слова застряли в горле, потому что он смотрел на меня так, будто я была единственным, что имело значение. Будто автокресла и детские кроватки были логичным продолжением всего, что между нами произошло.

— Ты меня пугаешь, — тихо сказала я.

— Чем?

— Тем, что ты... нормальный. Слишком нормальный. Это не в твоём стиле.

Клаус усмехнулся, и его рука скользнула выше по моей ноге, замирая на колене.

— Не переживай, Искорка. Я всё ещё могу быть невыносимым, когда захочу. Просто сейчас я выбрал другую стратегию.

— Какую?

— Заботливого отца, — он произнёс это с той самой, майклсоновской самоуверенностью, которая означала, что он считает свою стратегию гениальной и не собирается отступать. — Думаю, у меня неплохо получается.

В этот раз я не стала смеяться. Вместо этого резко я села на кровати, отбросив одеяло в сторону, и, прильнув к Клаусу вплотную, обвила руками его шею и поцеловала...

Клаус ответил мгновенно. Его рука скользнула с моего колена на талию, притягивая ближе, вторая запуталась в волосах, придерживая затылок. Он легонько прикусил мою губу, и, когда я от неожиданности вздрогнула, тут же воспользовался этим, углубляя поцелуй.

Сквозь шум сердца в ушах, которое, казалось, пыталось вырваться из груди, я чувствовала, как его рука скользит выше, к позвоночнику. Мои руки скользнули к его шее, а затем запутались в волосах, не позволяя отстраниться.

Но спустя мгновение, когда в моих лёгких стало тесно, первой отстраниться пришлось мне. Тяжело дыша, я упёрлась лбом в его лоб.

— Ты становишься слишком хорошим, — прошептала я. — Это подозрительно.

— Я всегда был хорошим, — выдохнул он мне в губы. — Просто ты не замечала.

— Лжец.

— Убедительная ложь — тоже искусство.

Я фыркнула и попыталась отодвинуться, но он не отпустил. Его руки сомкнулись на моей талии, удерживая на месте, и я вдруг почувствовала себя... в безопасности.

— Ты не ответила, — напомнил он, и его голос вибрировал где-то у моего виска.

— На что?

— На счёт детской. Я хочу знать, как ты её видишь.

Я откинула голову, встречаясь с ним взглядом.

— Только не розовый для девочки и не голубой для мальчика. Слишком предсказуемо. И я розовый терпеть не могу.

— Но ты носишь розовый, — напомнил Клаус, и в его голосе слышалось искреннее недоумение человека, который пытается понять женскую логику.

— Носить и любить — две разные вещи, Клаус, — я скрестила руки на груди. — И я не хочу, чтобы наша дочь росла среди розовых пони и рюшей. Ни за что!

Клаус прищурился, и в его глазах мелькнула знакомая, опасная искорка. Он любил спорить. Особенно когда знал, что может победить. Но сейчас он, кажется, выбрал другую стратегию.

— А если это будет мальчик? — спросил он, и его голос звучал так, будто он прощупывал почву. — Голубая комната с машинками? Или тоже без гендерных стереотипов?

— Без стереотипов, — твёрдо сказала я. — Никаких розовых пони и никаких голубых машинок. Пусть ребёнок сам решит, что ему нравится, когда подрастёт.

— Зелёный? — предположил Клаус. — Или жёлтый? Нейтральные цвета. Безопасно. Скучно.

— Не скучно, — возразила я. — Практично. И потом, можно добавить акценты. Яркие подушки, ковёр, игрушки. Чтобы комната была живой, но не кричащей.

Клаус слушал меня с таким выражением лица, будто я читала ему лекцию по дизайну интерьеров. Но он не перебивал. Просто сидел и смотрел.

— Что? — спросила я, заметив, что он слишком пристально смотрит на меня.

— Ничего, — он покачал головой, и уголки его губ дрогнули в тёплой улыбке. — Просто... ты говоришь о детской. О нашей детской. После того, как вчера ты думала о том, чтобы избавиться от ребёнка. Я думаю, что поток твоих мыслей не способен понять никто.

— Это потому что я часто могу думать о тысяче вещей одновременно, — поправила я, чувствуя, как щёки заливает краской. — Уверена, Элайджа уже жаловался. Разве нет?

— Элайджа научился с этим жить, — Клаус наклонился ближе. — Он говорит, что твои мысли — как фоновая музыка в кафе. Иногда приятная, иногда раздражающая, но без неё уже как-то пусто.

— Он сравнил мои мысли с музыкой в кафе? — я приподняла бровь, чувствуя, как внутри разливается тёплое возмущение. — Это комплимент или оскорбление?

— Комплимент, — серьёзно сказал Клаус. — Он сказал, что твои мысли — единственная музыка, под которую он может расслабиться. Даже когда ты думаешь о том, какой я невыносимый.

— Ты невыносимый, — машинально подтвердила я, но улыбнулась. — И Элайджа согласен. Твоя самоуверенность иногда достигает таких высот, что хочется сбить её чем-нибудь тяжёлым.

— Сковородкой? — предположил Клаус, и в его глазах заплясали чертики.

— Сковородка — это инструмент Дженны. У меня есть методы поизощреннее.

— Например?

— Например, заставить тебя выбирать обои для детской. Ты будешь мучиться неделями. Я видела, как ты выбираешь краски для своих картин. Ты можешь стоять перед мольбертом часами, смешивая оттенки, и всё равно быть недовольным результатом. А теперь представь, что от твоего выбора зависит комната, в которой будет расти наш ребёнок.

Клаус замер. Его лицо вытянулось так, будто я только что сообщила ему, что ему предстоит сразиться с вампирами Марселя, используя лишь перышко.

— Ты не можешь так со мной поступить, — выдохнул он. — Это жестоко. Это... это пытка.

— Это справедливость, — я хлопнула его по плечу. — Ты хотел ребёнка? Получай сполна. Выбор обоев, мебели, коляски. Всё это ляжет на твои плечи. Я просто буду сидеть и смотреть, как ты мучаешься.

— Ты чудовище, — прошептал Клаус, но в его голосе не было настоящего ужаса. Было что-то похожее на... предвкушение?

— Я учусь у лучших, — парировала я, откидываясь на подушки.

Клаус навис надо мной, опираясь на руки, и в его глазах плескалось столько нежности, что мне снова захотелось плакать. Что за чёрт?!

— Значит, ты решила, — тихо сказал он. — Не просто оставить ребёнка. Ты решила, что мы будем это делать вместе. Выбирать обои. Мучить меня выбором коляски. Смотреть, как я схожу с ума от количества оттенков белого.

— Кто сказал, что будет белый? — с прищуром спросила я. — Я хочу зелёный. Или жёлтый. Или, может быть, синий. Я ещё не решила.

— Ты сказала, что без стереотипов, — напомнил Клаус.

— Это не стереотип. Это цвет. Просто цвет. И если нашему ребёнку потом не понравится, мы перекрасим.

Он усмехнулся, но спорить не стал. Вместо этого просто опустился рядом, устраиваясь так, чтобы я могла положить голову ему на плечо. Его рука обвила мою талию, и мы лежали молча, слушая, как за окном постепенно затихает город. Впервые за последние сутки я чувствовала нечто похожее на покой. Только мы ещё не знали, что этот покой — лишь затишье перед бурей.