Отражение | Klaus Mikaelson

Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами — https://t.me/mulifan801

Мой ТикТок darkblood801 с роликами — https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Глава 34

Если вы думаете, что у вас день прошёл так себе, то вы чертовски ошибаетесь. Потому что главный приз в номинации «Глупость и провалы года» сегодня получила я. И, судя по тому, как быстро разворачиваются события, организаторы этого безумного шоу, видимо, решили, что одного приза мне мало, и вручили ещё и пожизненную карту участника.

Открыв глаза в какой-то тёмной комнате, я моргнула, пытаясь прогнать мутную пелену. Глаза долго привыкали к темноте, а свет свечей вокруг резал непривычным, дрожащим пламенем. Я ощутила влагу на лбу, которая недвусмысленно намекала на моё недавнее ранение, мгновенно зажившее. Иногда я забываю, что у бессмертных раны затягиваются в мгновение ока, но кровь никуда не исчезает. Она не растворяется магическим образом, возвращая одежде первозданную чистоту. Нет. Она остаётся, чтобы потом неприятно стягивать кожу и волосы, а затем жутко чесаться.

И прямо сейчас эта слегка засохшая кровь на виске напоминала мне о том, что я, великая и ужасная аномалия, только что снова вляпалась в историю, даже не успев толком насладиться статусом беременной дамы на сносях.

— Чтоб тебя! — сквозь зубы прошипела я, с трудом поднимаясь на ноги. Мой тон чем-то напоминал шипение разъярённой кобры. А учитывая, что я сейчас была не в лучшем настроении, то, наверное, была самой ядовитой змеёй в этом проклятом городе. Ноги дрожали, голова кружилась, а в горле стоял привкус той самой крови, которая, видимо, решила украсить мою причёску. — Кэтрин, ну ты и сука.

Не то чтобы я ожидала, что Пирс внезапно станет белой и пушистой — особенно после того, как она в спешке сбежала из Нового Орлеана, даже не попрощавшись. Но сдать меня ведьмам? Серьёзно? Она же прекрасно знает, что не только Майклсоны, но и я лично растерзаю её, когда найду. И это не фигура речи. Это обещание.

С моей стороны было глупо надеяться, что она хотя бы немного изменилась. Но я всё равно надеялась. Наверное, это называется «оптимизм». Или «клиническая глупость». Решайте сами.

Рядом раздался глухой, надрывный стон. Я, уже успевшая полностью уйти в свои мысли и мысленно перебирать десять способов медленной казни для одной бессмертной стервы, вздрогнула от неожиданности и резко повернула голову на звук.

— Елена? — тихо произнесла я, встретившись с ней взглядом. Она смотрела на меня теми самыми широко распахнутыми глазами, которые я втайне называла «взглядом оленёнка в свете фар».

Думаю, не нужно объяснять, почему именно это название пришло мне в голову.

Честно говоря, в памяти был полный провал. Последнее, что я помнила — это утро. Моё утро. Которое началось с унитаза. А теперь я здесь, в каком-то подвале, со свечами, с собственной кровью на лице и с сестрой, которая смотрит на меня так, будто я или та, кого она надеялась увидеть рядом, или, наоборот, та, кого она хотела бы не видеть. Я ещё не определилась.

Откуда она тут? Почему я почти ничего не помню? Меня чем-то накачали? Или просто ударили по голове чем-то тяжёлым и волшебным, от чего даже моя бессмертная регенерация не успела сработать мгновенно?

Хотя... учитывая события сегодняшнего дня, я не сильно удивлена, что он заканчивается именно так. Моя жизнь, кажется, вообще не бывает скучной. Даже беременность, которая у нормальных женщин проходит в обсуждении цвета детской и выборе коляски, у меня превратилась в детективный триллер с элементами фэнтези, где главная героиня (то есть я) в очередной раз лежит в подвале и пытается вспомнить, что, чёрт возьми, произошло. Но давайте по порядку.

Семь часов назад

«Утро вечера мудренее», — сказал бы любой уважающий себя жаворонок. Раньше я говорила то же самое. До того момента, пока это самое утро не встретило меня унитазом.

Привет, токсикоз, блин.

Честно говоря, я думала, что избежала этого неприятного эффекта беременности. Да, меня тошнило, но то было естественно. Меня тошнило, когда я переедала солёное или сладкое, что было свойственно почти каждому человеку. Меня тошнило от неприятных запахов. Хотя в своё оправдание скажу: запах горелой плоти и правда не очень аппетитен, особенно когда воображение услужливо дорисовывает, как именно создавался этот аромат. Поэтому, несмотря на все прошлые слабости, я искренне надеялась, что классический утренний токсикоз мне не грозит. Думала, моё бессмертное, и напичканное магией тело хотя бы эту радость беременности мне подарит.

Но как же я ошибалась.

Чистка желудка заняла минут десять. И все это время я сидела на холодном кафеле, обнимая унитаз, и чувствовала себя самым жалким существом во Вселенной.

Когда спазмы наконец прекратились, я кое-как доползла до ванны. Вода была обжигающе горячей, но мне было всё равно. Я лежала, уставившись в одну точку на белой плитке, и чувствовала, как тело постепенно перестаёт дрожать.

Купалась я долго. Очень долго. Настолько долго, что вода успела остыть, потом снова нагреться благодаря новой порции кипятка, а потом я перестала следить за временем вообще. Я просто лежала в воде, смотрела в потолок и пыталась переварить ту мысль, что внутри меня действительно растёт новая жизнь, которая, судя по всему, решила начать своё существование с того, чтобы мучить меня с самого утра. Яблоко от яблони.

— Ладно, ладно, выхожу, — пробурчала я в пустоту, когда очередной стук в дверь стал слишком настойчивым, чтобы его игнорировать.

Я выбралась из ванны, обернула тело пушистым полотенцем и бросила взгляд в зеркало. Выглядела я вполне сносно. Для беременной. После горячей ванны и пара, заполнившего ванную комнату, щёки слегка порозовели, а глаза обрели неестественный блеск, который я, возможно, видела разве что у пьяниц.

В шкафчике обнаружились мягкие пушистые тапочки. Наверное, Клаус купил. Или, что вероятнее, заказал у дизайнера, который обставлял эту комнату до моего появления. Ходить босиком по холодному полу после ванны было бы верхом глупости даже для меня.

Дверь открылась раньше, чем я успела взяться за ручку.

Клаус стоял на пороге с таким невинным выражением лица, будто это не он уже полчаса кружит по спальне, как курица-наседка, подозревающая, что её единственное яйцо вот-вот утонет в ванне. Его руки были скрещены на груди, но я заметила, как пальцы нервно постукивают по предплечью. Его глаза скользнули по моему лицу, оценивая, и я увидела, как в них мелькнуло облегчение, быстро сменившееся привычной маской высокомерия.

— Я жива, — объявила я, проходя мимо него к комоду. — Не утонула и не захлебнулась. Хватит бурчать, Клаус.

— Только ты можешь называть бурчанием угрозы выломать дверь и вытащить тебя силой, — тихо произнёс он. Его голос вибрировал где-то у самого затылка, пока я делала вид, что очень занята поисками одежды. — Ты была там полтора часа.

Я закатила глаза, но промолчала. Пальцы нащупали в ящике тонкое кружево, и я вытащила первое попавшееся бельё, даже не глядя, какого оно цвета. Небрежно бросив его на кровать, я скинула полотенце.

Да. Я стояла перед Клаусом полностью обнажённой. Мокрые волосы прилипали к спине, кожа ещё хранила тепло воды, и во мне не было ни капли смущения. Чего, собственно, стесняться? Это тело он видел сотни раз. Изучал его, целовал каждый сантиметр, запоминал каждую родинку и шрам. Моё тело вообще никак не изменилось за последние месяцы. Живот всё ещё был плоским, грудь не увеличилась, талия не расплылась. Я выглядела точно так же, как в день нашего знакомства. Только внутри теперь росла новая жизнь.

Клаус за моей спиной не проронил ни слова, но я чувствовала его взгляд. Он скользил по моим плечам, по спине, по изгибу талии, по бёдрам. Если бы взглядом можно было сжигать, я сгорела бы мгновенно.

Пока я быстро натягивала на себя хлопковую рубашку, завязывающуюся где-то на уровне пупка, и простые тёмно-синие джинсы, я краем глаза заметила, что Клаус с кем-то переписывается. Судя по тому, как он нахмурил брови и взгляд его стал острее, новости от собеседника были не слишком приятными.

Ну что сказать, учитывая то пророчество, а точнее предсказание, которое Кол нам раздобыл, ситуация складывалась неоднозначно.

В этом липовом пророчестве, которое растрезвонили ведьмы, не было сказано ровным счётом ничего такого, что могло бы случиться наверняка. Да, там говорилось: при рождении ребёнка мир погрузится во тьму. Да, там говорилось: наш с Клаусом ребёнок должен принять какое-то решение прямо при рождении. И да, там говорилось, что у него будет два пути: либо уничтожить всё, либо объединить всё. Но всё было не так однозначно. Поэтому мы просто вздохнули, решив, что эта белиберда может попросту не сбыться.

Мир погрузится во тьму? Серьёзно? Может, это значит, что ребёнок родится ночью?

Решение, которое он примет прямо при рождении? Может, он решит не мучить меня и родиться побыстрее? Потому что мой болевой порог, несмотря на всю эту бессмертную регенерацию, остался прежним. То есть, преступно низким, блин.

Это предсказание можно было трактовать как угодно. И судя по тому, что ведьмы играли в «сломанный телефон», с каждым разом добавляя к пророчеству всё новые ужасающие детали, все были уверены, что ребёнок Клауса Майклсона наверняка появится на свет с рогами и с вилами наперевес. Идиоты.

В общем, жизнь продолжалась. Меня не заперли в доме, что было не просто хорошо, а просто отлично. Потому что, зная меня, я бы снесла этот дом с лица Нового Орлеана, если бы мне что-то запретили. И все вокруг это знали, поэтому даже не заикались о моей мнимой безопасности, которую можно обеспечить только в четырёх стенах.

Елена продолжала писать свою книгу. У неё пока было время до нового семестра в университете, хотя, судя по словам Кола и настрою Елены, она собиралась брать «академ» на год, чтобы остаться здесь, со мной, и помочь в случае чего.

Я уверена, что как только начнётся учёба, Дженна спихнёт Давину и Джереми домой. Ну, или я была не совсем уверена в этом. Отпускать одного подростка и другого, недавно повзрослевшего подростка, одних в город, где каждую неделю происходит что-то сомнительное, было опасно.

А учитывая, что я смутно помню про Еретиков, которые должны нагрянуть в город, и про давно мёртвую, но живую мамашу Сальваторе, им лучше остаться здесь, с нами.

Да, тут тоже было опасно. Но... учитывая всех бессмертных, обитающих в шаговой доступности, этот дом был самым защищённым местом в мире. Столько сверхъестественных тварей в одном квадратном километре не видел никто.

— Опять дела? — я наконец повернулась к Клаусу, беря расчёску. Он снова нахмурился, недовольно засовывая телефон в карман. — Неужели корона жмёт? Или Марсель опять решил, что ты ему должен за бар в гостиной?

— Марсель не настолько глуп, чтобы напоминать о своих правах на этот дом, пока ты здесь, — Клаус сделал шаг ко мне и его пальцы накрыли мои, забирая расчёску. — Дай я.

Я хотела возразить, но он уже встал позади, бережно распутывая мои влажные волосы. Я смотрела в зеркало и видела, как меняется его лицо: хмурость исчезла, оставив лишь спокойную сосредоточенность. Он расчёсывал мои волосы с таким видом, будто это было важнее недавней новости, из-за которой он только что хмурил брови.

— Мне нужно будет уйти на пару часов. Ну, или больше, чем на пару, — с досадой проговорил он, аккуратно проводя расчёской по моим волосам. Его движения были плавными, почти успокаивающими. Создавалось впечатление, что он знает, как расчёсывать женские волосы, и делает это не впервые.

Мои глаза сами собой сузились, когда я заметила, что при мысли о чужих женских волосах в груди что-то болезненно сжалось, а затем вспыхнула горькая, неприятная волна, отдающая горечью на языке.

«Селеста, возьми себя в руки. Ему тысяча лет, у него наверняка был целый гарем. Не строй из этого драму».

Я выдохнула, пытаясь расслабиться и избавиться от этого гадкого чувства, а затем, поймав в зеркале взгляд Клауса, поинтересовалась:

— Что случилось?

— Оборотни. Стая. Там снова проблемы.

Я недовольно нахмурилась и жестом остановила Клауса. Моя рука легла на затылок, перехватывая расчёску, после чего я развернулась к нему, скрестив руки на груди.

— А на кой чёрт там Хейли? Она же вроде их альфа, или кто она там? Неужели не может их контролировать? Почему вы с Элайджей вечно туда мотаетесь?

Клаус удивлённо приподнял бровь, постукивая расчёской по своей ладони. Судя по его взгляду, он пытался найти в моих словах скрытый смысл. И, кажется, нашёл.

— Оборотни — важные союзники, Искорка, — тихо ответил он, откладывая расчёску. — И нам лучше, чтобы они были рядом, на случай, если ведьмы начнут действовать.

— Ты хочешь сделать из них гибридов, — констатировала я, понимая, что Клаус, скорее всего, просто намерен бросить их на передовую как расходный материал.

Губы Клауса дрогнули в язвительной усмешке, но он согласно кивнул:

— Да. Я припас ещё пару пакетиков крови. Той самой, которую вы с Еленой продали мне за кругленькую сумму.

Я закатила глаза. Конечно, он не мог не подколоть. В конце концов, это же Клаус.

— А что касается Хейли... Не многие в стае её... уважают. Хейли достаточно умна, чтобы не идти против вампиров, а сотрудничать с нами. Но недостаточно сильна, чтобы усмирять непокорных. Поэтому периодически нам с Элайджей приходится запугивать местных оборотней, чтобы они не распускались. Это случается чаще, чем хотелось бы. Но у этой стаи просто нет другого выхода. Это их дом, и сбегать они не планируют. Просто иногда... они думают о себе слишком много.

— Значит, вы с Элайджей помогаете Хейли держать стаю в ежовых рукавицах, потому что в случае чего хотите использовать их как пушечное мясо в войне с ведьмами?

— Не только с ведьмами, Искорка, — заговорщическим шёпотом ответил он. — Когда мы заключали этот хрупкий мир, речь шла не обо всех вампирах. После свержения Марселя многие остались ему верны. И если вдруг оборотни начнут буйствовать и нападут на этих «верных», единственный, кто сможет им помочь, это я. Им придётся умолять меня поделиться кровью. А взамен, как ты знаешь, можно получить не только верность.

Ну, это выглядело... логично? Вполне в стиле Клауса, если честно. Майклсоны держат их в узде, а само присутствие оборотней на болотах не даёт вампирам расслабиться. Отличный рычаг давления, если подумать. Вампиры знают, что в случае чего единственным их спасителем будет Клаус. Если оборотней немного подтолкнуть... или направить, то можно забрать верных Марселю в своё подчинение.

— Поэтому тебе не нужно ревновать, — спокойно продолжил он, разворачивая меня к себе спиной и снова беря расчёску в руки.

Я подавилась воздухом от этого наглого и обидного вывода. С чего он, чёрт побери...

— Я не ревную! — громче, чем надо, возмутилась я.

Клаус кивнул. Я увидела этот кивок в зеркале.

— Конечно, конечно. И именно поэтому у тебя такой взгляд, будто ты уже мысленно представила, как я хожу на болота ради того, чтобы провести романтический вечерок с Хейли.

«Ну, учитывая, что в каноне вы один раз переспали, она точно могла бы тебя заинтересовать!» — эта мысль пронеслась в моей голове с такой скоростью, что я едва успела прикусить язык, чтобы не озвучить её вслух. Потому что, во-первых, Хейли, возможно, была не настолько бесстыдной, чтобы соблазнять занятого мужчину. Во-вторых, Клаус действительно был занят делами стаи, а не тайными свиданиями с потенциальной матерью своего ребёнка в другой реальности. А в-третьих... в-третьих, я была беременна и, кажется, начинала сходить с ума от гормонов, если ревную тысячелетнего гибрида к женщине, которую он видел несколько раз в жизни.

Поэтому вместо того чтобы соглашаться с ним, я просто скрестила руки на груди и уставилась в пол с видом оскорблённой королевы, которую лишили законной доли внимания.

— Я просто не понимаю, почему вы с Элайджей должны разбираться с их проблемами. Пусть сами разбираются. А вы просто запугивайте их время от времени. А то они ещё привыкнут к тому, что вы решаете их дела, — буркнула я, чувствуя, как мои слова звучат всё более капризно.

Клаус, который продолжал методично расчёсывать мои волосы, даже не остановился.

— Хейли справляется, когда может. Но иногда ей нужен... более весомый аргумент. Ты же знаешь оборотней. Они уважают силу. А я, — он сделал паузу, и я почти услышала его самодовольную улыбку, — весьма убедителен.

— Ты просто любишь запугивать, — огрызнулась я.

— И это тоже, — легко согласился он. — Но сейчас, когда на горизонте маячит угроза от ведьм, мне нужно, чтобы стая была на нашей стороне. Не просто нейтральной, а именно нашей. И для этого иногда приходится лично напоминать им, кто здесь главный хищник. Нам сейчас не нужна война на два фронта, где мы окажемся зажаты между оборотнями и ведьмами.

— Главный хищник, — повторила я с таким сарказмом, что даже шторы, кажется, зашелестели в такт. Или просто сквозняк усилился. — Ты сейчас говоришь как персонаж дешёвого романтического фэнтези. «Я — альфа, и вы все будете подчиняться». Серьёзно?

Клаус не ответил. Вместо этого он закончил расчёсывать мои волосы, аккуратно отложил расчёску и, взяв меня за плечи, развернул к себе лицом. Его глаза смотрели на меня с той особенной, тёплой насмешкой, которая появлялась, когда он находил моё поведение забавным.

— Искорка, — протянул он, — если тебя так беспокоит, что я проведу пару часов на болотах в компании Хейли и стаи разъярённых оборотней, то я могу взять тебя с собой. Уверен, твоё присутствие сделает переговоры... более интересными.

Я открыла рот, чтобы ответить что-то язвительное, но тут же закрыла. Потому что идея тащиться на болота, где пахнет тиной, кровью и, возможно, чем-то ещё более неприятным, в моём положении казалась не самой удачной. Особенно после того, как я только что провела полчаса, обнимаясь с унитазом.

Наклонив голову набок, я насмешливо приподняла одну бровь.

— Серьёзно? Ты представляешь меня на болотах? Меня? На болотах? На каблуках? В этом наряде? Там, где летает всякая мошкара и комары-людоеды?

Клаус медленно обвёл меня взглядом, задержавшись на губах, а затем на животе, и, изогнув губы в привычной насмешливой улыбке, честно произнёс:

— Не представляю. Я представляю тебя сидящей рядом со мной на троне.

— Хммм... — я прищурилась, вглядываясь в его невозмутимое лицо. Он выглядел так, будто уже видел эту картину не раз. — Знаешь... а звучит заманчиво.

— Заманчиво? — он недоверчиво приподнял бровь. — А я думал, ты откажешься. Скажешь что-то вроде: «Я не собираюсь тратить своё драгоценное время на каких-то оборотней».

— Ну, мне нравится командовать людьми, — тихо ответила я, вплетая в голос те самые мурлыкающие нотки, что в прошлый раз подслушала у Лекси. — Раньше я делала это за деньги. А сейчас потому, что хочу.

Клаус замер, и я заметила, как его зрачки расширились ровно настолько, чтобы выдать его истинную реакцию. Это было короткое, почти незаметное движение, но я его уловила. И почувствовала себя... не знаю. Может, чуточку более уверенной. Или чуточку более опасной. Гормоны — странная штука.

— Ты хочешь командовать оборотнями, — медленно повторил он, понижая голос до шёпота, чтобы говорить со мной на одной волне.

— Я хочу командовать всеми, — поправила я, проводя пальцем по его груди. — И тобой в том числе. Но, знаешь, в порядке очереди. Сначала оборотни. Потом, возможно, Новый Орлеан. А потом...

— Потом что? — его голос стал еще ниже, а его рука легла на мою талию, притягивая ближе.

— Потом мир, — прошептала я, чувствуя, как его пальцы впиваются в мою кожу через тонкую ткань рубашки. — Но это потом. А сегодня я просто хочу погулять с Ребеккой и Еленой по городу, пока ты запугиваешь местных оборотней. А ты возьми с собой Элайджу и Лекси.

— Лекси? — Клаус недоумённо приподнял бровь, возвращая голос к нормальному уровню. — Она что, собралась на болота?

— Она хочет посмотреть, как Элайджа управляется с оборотнями, — поправила я, наслаждаясь его реакцией. — Говорит, что хочет увидеть его в неформальной обстановке. Без костюма и идеально завязанного галстука. Ей интересно, какой он, когда не играет роль безупречного джентльмена.

Клаус фыркнул, но его рука на моей талии не ослабла.

— Она разочаруется. Элайджа всегда идеален. Даже когда убивает. Особенно когда убивает.

— Я видела. Но она тоже хочет это увидеть. Вживую, — я хлопнула его по груди, заставляя ослабить хватку. — Так что не спорь. Лекси едет с вами. А я иду гулять. С Ребеккой и Еленой. И, возможно, мы зайдём в какую-нибудь кофейню. Или в книжный. Или в ювелирный. Или... Лучше сказать, куда мы не зайдём. У нас много планов на этот день.

Клаус недовольно поджал губы, явно не в восторге от идеи отпускать меня одну. Но спорить не стал.

— Только без глупостей, — произнёс он, и в его голосе прорезалась та самая, командная нотка, которая обычно означала, что он собирается настоять на своём. — И без опасных районов. И без ведьм. И без...

— Клаус, — перебила я, закатывая глаза. — Я беременна, а не инвалид. И я, между прочим, всё ещё та самая аномалия, которая может отправить в полёт любого, кто посмотрит на меня косо. Я справлюсь.

— Ты справляешься, — согласился он, но его пальцы сжали мою талию крепче. — Но с тех пор, как мы узнали о ребёнке, ты стала более... уязвимой. Не физически. Эмоционально.

Я хотела возразить, но он прижал палец к моим губам, не давая сказать ни слова.

— Я не говорю, что это плохо, Искорка. Просто... дай мне немного поволноваться. Это, кажется, теперь моя работа.

— Твоя работа — запугивать оборотней, — напомнила я, убирая его руку. — А моя — командовать всеми. Так что иди, разбирайся со своими проблемами, а я пойду разбираться с городом.

Клаус усмехнулся, но спорить не стал. Вместо этого он наклонился и поцеловал меня так быстро, что я даже не успела ответить. А затем он просто отстранился, словно сделал именно то, что хотел.

— Ладно, — сказал он, отстраняясь. — Я возьму с собой Лекси. И Элайджу. Пусть смотрит на своего джентльмена в неформальной обстановке. Но если что-то пойдёт не так...

— Ты примчишься и всех убьёшь, — закончила я за него. — Я знаю. Это твоё стандартное решение всех проблем.

— Оно работает, — напомнил он, направляясь к двери. — До вечера, Искорка.

— До вечера, — ответила я, провожая его взглядом.

***

Шесть часов спустя, когда мы с Еленой и Ребеккой, кажется, объездили весь Новый Орлеан, с комфортом устроившись в Феррари Ребекки с открытым верхом, мы вернулись в наш район.

Весь багажник и часть заднего сиденья вместе с полом были закиданы самыми разными пакетами: с одеждой, косметикой, бижутерией, ну и так, по мелочам. Я до сих пор пахла как кондитерская, цветочный магазин и лавка восточных сладостей одновременно, пропахшая духами, которые выбирала так долго, что даже Ребекка начала закатывать глаза. Та самая Ребекка, которая может часами выбирать наряды, а затем двадцать минут крутиться у зеркала, осматривая себя со всех сторон. Не то чтобы я не была такой же, но уделять одному наряду двадцать минут — это даже для меня перебор.

Хотя в каком-то смысле я понимала Ребекку. Она была бессмертной, и ей некуда было торопиться. Пройдёт день, два, четыре, минует год — она останется такой же. Ничего не изменится.

В то время как людям за этот год нужно успеть многое, чтобы ничего не упустить в жизни.

Я сама всё ещё не привыкла к своему бессмертию. К пониманию того, что придёт время, когда Елена, Кол, Давина и Джереми просто уйдут. Но я старалась об этом не думать. У меня впереди ещё много совместных дней с ними.

Кафе, где мы завтракали сегодня утром, встретило нас успокаивающей мелодией и тёплым светом ламп, стоящих вокруг уличной террасы. Я отправила в рот очередную ложку шоколадного мусса и бросила взгляд на Елену, которая задумчиво читала что-то в телефоне. Возможно, ей снова написал Кол.

Ребекка уже успела прикончить свой десерт и теперь с видом сытого Винни-Пуха потягивала белое вино, наблюдая за улочкой.

— Ты уверена, что хочешь это съесть? — поинтересовалась Ребекка, кивая на мою тарелку. — Это уже третья порция.

— Ребёнок требует, — парировала я, с аппетитом отправляя в рот ещё одну ложку. — К тому же, у меня токсикоз утром, а вечером я могу есть всё, что захочу. Таков закон.

— Закон, который ты сама придумала, — хмыкнула Ребекка, но спорить не стала.

Елена отложила телефон и подняла на меня глаза. В её взгляде мелькнуло что-то такое, от чего моя ложка замерла на полпути ко рту.

— Что случилось? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает знакомое беспокойство.

— Кол говорит, что Клаус, Лекси и Элайджа уже вернулись. Переговоры с оборотнями прошли... успешно. Никто не пострадал.

— А звучит так, будто должен был кто-то пострадать, — заметила я.

— Обычно кто-то страдает, — пожала плечами Ребекка. — Но если Элайджа был рядом, возможно, он сдержал Ника от убийств. Или, по крайней мере, попытался.

Я хотела ответить, но в этот момент к нашему столику с той самой кошачьей грацией, присущей всем вампирам, подошла Кэтрин. Она с невозмутимым видом прихватила стул с соседнего столика и, бесцеремонно вклинившись между мной и Еленой, развернулась ко мне, закинув ногу на ногу.

— Ну привет, Селеста. Как жизнь? Как самочувствие? Что чувствуешь после возвращения с Другой стороны?

Я ничего не ответила, поглощая очередную порцию мусса. Но, видимо, она и не ждала ответа. Зато слово взяла другая вампирша.

— А я думала, ты давно уже сбежала, Пирс, — презрительно протянула Ребекка, поигрывая вилкой, которой недавно ела десерт. Она направила её на Кэтрин с таким видом, будто собиралась вызвать ту на дуэль. — Ой, прости... Не сбежала. Тебя выгнали.

Я отодвинула пустую тарелку, упёрлась локтями в край столика, сложила пальцы домиком и положила на них подбородок, с интересом наблюдая за перепалкой двух опасных хищниц.

Кэтрин не дрогнула. Она смотрела на вилку Ребекки с ленивым высокомерием женщины, которая пережила столько веков, что даже Первородные перестали её пугать. Или, по крайней мере, она делала вид, что перестали.

— Выгнали, — высокомерно повторила Кэтрин. — Звучит так, будто меня вышвырнули из бара за неуплату. На самом деле я просто решила, что в этом городе стало слишком много Майклсонов. Атмосфера, знаете ли, перестала быть гостеприимной для тех, у кого в жилах нет их драгоценной крови.

— Ты уехала, потому что Клаус вернулся и начал крушить всё, что не принадлежит ему, — поправила Ребекка, и в её голосе не было ни капли жалости. — Не надо приукрашивать, Пирс. Мы все знаем, как ты умеешь выбирать момент для бегства.

Кэтрин закатила глаза. Этот жест был таким театральным, что даже я, привыкшая к её выходкам, залюбовалась. Если бы актёрское мастерство было олимпийским видом спорта, Кэтрин Пирс собирала бы золото на каждой дистанции.

— Я уехала, потому что мне надоело, — спокойно сказала она, поправляя волосы. — Знаешь, в чём разница между мной и вами, Майклсоны? Я умею вовремя уходить. Не драться до последнего, не пытаться отвоевать то, что уже не принадлежит тебе, и не уничтожать всё вокруг в припадке ярости. Я просто исчезаю. И живу дальше. А вы, — она перевела взгляд на меня, — вы остаётесь. И каждый раз платите за это.

Ее взгляд был изучающим, и в нём не было ни капли той вражды, которая кипела между ней и Ребеккой. Кэтрин смотрела на меня так, будто видела что-то, чего не видели другие. Или, возможно, просто ждала, когда я сорвусь.

Как я уже говорила очень и очень давно, я не испытываю к Кэтрин особой антипатии. Может быть, я даже уважаю её за эти игры, которые она вела даже тогда, когда её инстинкт самосохранения кричал, чтобы она остановилась. Возможно, восхищаться манипуляторшей, предательницей и той, кто использует всех вокруг, не очень здраво, но, если честно, её я во многом понимала.

Кэтрин выживала так, как могла. Даже если для этого нужно было вонзить кому-то нож в спину. Иногда — буквально. Возможно, не все её поступки кажутся мне приемлемыми. Но это не значит, что я не могу уважать её за силу духа.

— Ты просто не умеешь проигрывать, — заметила я, забирая у Ребекки вилку и откладывая её подальше, чтобы та не натворила глупостей. — Это единственное, что вас всех объединяет. Майклсонов, Пирс, Сальваторе. Все вы бежите от поражения, как от чумы. Только способы разные.

В её глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение. Или, по крайней мере, любопытство. С Пирс никогда нельзя быть уверенной.

— А ты? — спросила она, и её голос стал тише. — Ты бежишь или остаёшься?

— Я остаюсь, — ответила я, не задумываясь. — Уже остаюсь. И, знаешь... это, оказывается, работает.

— Пока работает, — поправила Кэтрин с лёгкой, почти невидимой усмешкой. — Ты беременна, Селеста. У тебя теперь есть что терять. Не только себя. И это, — она сделала паузу, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала та самая, неприкрытая усталость, которую она так тщательно скрывала, — это самое страшное, что может случиться с такими, как мы.

— С такими, как мы? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ты о ком? О бессмертных? О тех, кто живёт вечно?

— О тех, кто привык быть один, — поправила Кэтрин, и её взгляд стал каким-то далёким, будто она смотрела сквозь меня, в прошлое, которое уже никогда не вернуть. — О тех, кто научился выживать любой ценой. А потом вдруг появляется кто-то, ради кого ты готов рисковать не только собой, но и всем, что у тебя есть. И это... это пугает больше, чем любая угроза.

Елена, всё это время молча наблюдавшая за происходящим, вдруг подала голос:

— Ты поэтому уехала? Испугалась?

Кэтрин перевела взгляд на неё. На своего двойника, на девушку, которая была для неё и отражением, и напоминанием о том, кем она могла бы стать, если бы выбрала другой путь.

— Я уехала, потому что не хотела ждать, пока меня убьют, — честно сказала она. — Клаус вернулся, и в городе запахло войной. Я не воин, Елена. Я выживаю. И всегда буду выбирать жизнь. Даже если для этого придётся сбежать.

В тишине, повисшей над столиком, даже музыка из кафе, казалось, затихла, прислушиваясь к словам бессмертной Даши-путешественницы.

— Но сейчас я здесь не поэтому, — продолжила Кэтрин, и её голос снова стал увереннее. — Я здесь, потому что мне нужно тебя предупредить, Селеста.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Кэтрин Пирс, которая пришла предупредить? Это было настолько не в её стиле, что даже Ребекка убрала бокал с вином в сторону.

— О чём? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— О том, что ведьмы, которые разнесли пророчество о твоём ребёнке, не просто болтают. Они готовятся. У них есть план. И они не остановятся ни перед чем, чтобы этот план осуществить.

— Какой план? — теперь уже Ребекка подалась вперёд.

Кэтрин усмехнулась, встала из-за стола и, театрально оглядев всех нас по очереди, очень медленно произнесла:

— Знайте: я этого не хотела. Но... я всегда выживаю.

И прежде чем я успела спросить, что она имеет ввиду, я почувствовала странный шум в ушах. Виски пульсировали, мозг молил о спасении, пытаясь избавиться от тонкого писка, который нарастал всё сильнее. И только в конце, теряя сознание, я поняла, что эта атака очень сильно похожа на атаку Кая, которой я подверглась в Тёмном мире. Только сейчас она была намного сильнее.

Настоящее

Я перевела взгляд на Елену. Она сидела на корточках в нескольких метрах от меня, привалившись спиной к какой-то каменной колонне. Её лицо было бледным, но глаза уже смотрели на меня более осмысленно.

— Ты как? — хрипло спросила я, и голос прозвучал так, будто я не пила лет сто.

— Лучше, чем ты, — ответила Елена, и в её голосе прорезалась та самая сталь, которая появлялась, когда она собиралась быть сильной за двоих. — У меня хотя бы кровь на лице не засохла.

Я с отвращением коснулась влажного пятна, которое подсохло лишь наполовину и неприятно стягивало кожу.

— Откуда у меня кровь? Я не помню, чтобы ударялась.

— Может, ты брыкалась, пока они тащили тебя в этот... склеп, — неуверенно предположила Елена, пытаясь разрядить обстановку. Но получилось не очень. — Что? Ты правда брыкаешься! Я не вру!

Я хмыкнула, но ничего не ответила, осматривая стены. Это место действительно больше походило на склеп — судя по нишам, которые угадывались в скудном свете свечей. Я попыталась разжечь пламя силой, чтобы разглядеть больше и найти выход, как вдруг за нашими спинами что-то скрипнуло, а затем с грохотом распахнулось, впуская внутрь волну свежего воздуха и лунный свет.

Резко шагнув вперёд, я заслонила собой Елену, которая наконец поднялась на ноги. Избавиться от этих ведьм не составит большого труда.

— Нет, нет, нет, — произнесла одна из женщин, хватая стоящую рядом брюнетку. Она резко приставила нож к её горлу, и я недоумённо приподняла бровь. — Не двигайся, или я убью её. И твоя сестра последует за ней.

Я уже открыла рот, чтобы послать её куда подальше, но ведьма резко дёрнула брюнетку за руку и полоснула ножом по её ладони. Девушка вскрикнула, и Елена за моей спиной тоже.

— Я связала их жизни, — объяснила ведьма, когда мы с Еленой уставились на ее кровоточащую руку. — Всё, что произойдёт с Сабриной, мгновенно отразится на твоей сестре. Ты ведь не захочешь рисковать, правда?

— У меня странное чувство дежавю, — тихо пробормотала Елена, прижимая к ладони край своей кофты.

Я скрестила руки на груди, глядя на четыре фигуры с тем присущим мне высокомерием, которое не исчезало даже перед лицом опасности.

— И что вы хотите от меня, дамы? — в последнее слово я вложила столько яда, что им могли бы захлебнуться не только эти ведьмы, но и их правнуки. Если они у них вообще будут.

— Ты пока нам не нужна. Нам нужен Клаус. Нам нужно заставить его и его семью убраться из города, — отрезала одна из ведьм.

Они так и не соизволили представиться, так что в моих мыслях она значилась как «ведьма номер два».

Убраться из города? Всего лишь? Значит, они похитили меня не ради того, чтобы навредить мне или убить ребенка. Они похитили меня, чтобы... шантажировать Клауса? Пригрозить ему неродившимся ребёнком?

Но тогда зачем им Елена? Почему связали её, а не меня? Если бы они привязали меня к Сабрине, всё было бы логичнее. И проще.

— И вы думаете, что Клаус послушается? — я рассмеялась, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Вы похитили меня, связали мою сестру с какой-то своей подопытной и теперь ждёте, что он просто развернётся и уйдёт? Вы совсем идиотки или просто никогда не слышали, что бывает с теми, кто угрожает Майклсонам?

— Нам не нужна война, — голос ведьмы номер один дрогнул, и я поняла: они боятся. Боятся Клауса, боятся меня, боятся того, что натворили. Но боятся они недостаточно сильно. Потому что иначе не стояли бы здесь с ножом у горла заложницы, которая, судя по всему, не очень-то хотела в это ввязываться.

— Мы хотим лишь одного, — продолжила вторая ведьма, стараясь говорить твёрже. — Чтобы Майклсоны покинули Новый Орлеан. И тогда мы отпустим вас обеих. Живыми и невредимыми.

Я прищурилась, изучая их лица. В свете свечей они выглядели бледными, почти призрачными. Их тени метались по стенам склепа, создавая иллюзию движения там, где его не было. Они были напуганы, но держались. Видимо, их страх перед тем, что может случиться, если Клаус останется, был сильнее страха перед его гневом.

— А если мы не уедем? — громко спросила я, постукивая пальцами по сгибу локтя.

— Нам нужно, чтобы из Нового Орлеана уехали только Майклсоны. А ты останешься здесь, — процедила ведьма номер один, — как заложница.

Я застыла, осознавая всю абсурдность их замысла. Они схватили Елену, привязали её к этой ведьме и, скорее всего, к территории города, чтобы она не могла сбежать. А теперь собираются угрожать Клаусу мной, надеясь, что он уедет и оставит меня здесь?

Нет, слишком нереально. Клаус ни за что на это не пойдёт. Если только...

Они хотят, чтобы я сама заставила его уехать? Пригрозили мне сестрой, чтобы я, боясь за её жизнь, попросила Майклсонов покинуть Новый Орлеан. А сама осталась здесь. С ней. В заложницах.

Реально?

— Если встанет выбор между тобой и твоей сестрой, Майклсоны, конечно, выберут тебя. Они убьют её и глазом не моргнут. Но ты... ты им этого не позволишь. Ты сама выставишь их из города, чтобы спасти её.

Я бросила взгляд на Елену, которая недовольно нахмурилась, услышав эти слова. Похоже, ведьмы упустили из виду одну очень важную деталь. Для них Елена — просто сестра девушки, которая случайно залетела от Клауса. Они не в курсе, что она ещё и возлюбленная одного из его братьев. Самого непредсказуемого из братьев.

Кэтрин им что не рассказала? И где она? Я думала, она будет стоять рядом и злорадствовать.

И словно в ответ на мой немой вопрос, на пороге склепа, облачённые лунным светом, появились три фигуры. Раньше бы я искренне восхитилась этому удивительному зрелищу: Клаус, Элайджа и Кэтрин вместе, и не пытаются убить друг друга. Но сейчас я не испытывала особого восторга.

— Ты пришёл, — произнесла ведьма номер один, поворачиваясь к Клаусу. В её голосе прозвучало не облегчение, а самый настоящий ужас. Как будто она вызывала демона, надеясь увидеть милого пушистого бесёнка, а явился сам Люцифер с утренней проверкой.

Он проигнорировал её, быстро пробежавшись по мне взглядом. Когда его глаза остановились на засохшей крови, они опасно сузились.

Всё случилось быстрее, чем я успела моргнуть или сказать своё коронное «Фи». Одна секунда — и он стоит в проёме, вторая — его рука уже касается моего лица, отодвигая волосы, чтобы рассмотреть рану, которой уже нет.

— Это не моя, — быстро сказала я, перехватывая его запястье. Возможно, я врала, ведь и сама не знала, откуда эта кровь взялась, но мне не хотелось, чтобы Клаус сейчас устраивал разборки раньше времени. — Кровь не моя. Я в порядке.

— Я вижу, что ты в порядке, — ровно произнес Клаус, но я заметила, как сильно он сжал челюсть. — Но врать мне не надо.

Он резко развернулся к ведьмам, и я почти физически ощутила, как воздух в склепе стал тяжелее. Хотя, возможно, это просто нервы.

Элайджа, стоявший у входа, сделал шаг в сторону, закрывая собой проход. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как его взгляд скользнул по Елене, по её руке, и по ведьме, которая всё ещё держала нож у горла Сабрины.

Кэтрин застыла чуть поодаль, и в её позе читалось то самое, знакомое напряжение хищника, который оценивает, в какую сторону лучше бежать. Но она не бежала. Стояла и смотрела.

— Клаус, — я дёрнула его за рукав, привлекая внимание. — Они связали Елену с этой девушкой. Жизнь за жизнь. Если с ней что-то случится, Елена умрёт.

— Я знаю, — он не повернулся ко мне, но его голос стал тише. — Я слышал разговор.

— Мы не хотим войны, — снова подала голос ведьма номер один, и я заметила, как дрожит её рука, сжимающая нож. — Мы хотим лишь, чтобы все Майклсоны ушли из Нового Орлеана.

— А если я скажу «нет»? — Клаус сделал шаг вперёд, и ведьмы синхронно отступили. Все, кроме той, что держала Сабрину.

— Тогда она умрёт, — вторая ведьма кивнула в сторону Елены. — И твоя драгоценная Селеста никогда вам этого не простит.

Я почувствовала, как Клаус напрягся. Не потому, что испугался угрозы. Потому что понял: они правы. Если с Еленой что-то случится, я не прощу. Ни им, ни себе. Ни ему, если он позволит этому случиться.

— Ваш план, — я шагнула вперёд, вставая рядом с Клаусом, — он не сработает. Даже если вы убьёте Елену, вы не заставите Клауса уйти. Вы просто превратите его в то, чего боитесь. В то, что уничтожит вас всех.

— А если ты сама попросишь его уйти? — ведьма номер два посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула тщетная надежда. — Если ты скажешь ему, что так нужно? Ради сестры. Ради ребёнка. Ради мира.

Я усмехнулась.

— Вы правда думаете, что это сработает? Что Клаус Майклсон послушается меня, даже если я его попрошу? Что он оставит меня здесь, с вами, и уйдёт в закат, как герой из дешёвого романа, который жертвует собой ради любимой?

— Ты можешь попросить, — настаивала ведьма. — Ради неё, — она кивнула в сторону Елены.

Я перевела взгляд на сестру. Она стояла, прижимая к руке край окровавленной кофты, и смотрела на меня с тем самым выражением, которое я знала: «Не смей. Не смей делать это ради меня. Мы справимся».

— Елена, — тихо позвала я.

— Не слушай их, — сказала она, и её голос был твёрже, чем я ожидала. — Не слушай, Селеста. Мы найдём другой выход. Мы всегда находим.

— Другого выхода нет, — отрезала ведьма номер один, и нож в её руке дрогнул, оставляя на шее Сабрины тонкую красную полосу. — Или вы уходите, или она умирает. Выбирайте.

— Не хочу вас прерывать, — раздался из угла насмешливый голос Кэтрин. Она до этого стояла там, слившись с тенью, и ждала своего часа. — Но пора выполнить мою часть сделки. Кровь. Мне нужна его кровь. Вы обещали.

Мы все посмотрели на неё как на третью лишнюю, бестактно влезшую в романтическую сцену.

— Да, точно. Кровь... — ведьма номер один не закончила фразу, но её жест был красноречивее любых слов. Она прижала нож к шее пленницы ещё сильнее, и я заметила, как струйка крови медленно поползла по ключице, капая на воротник рубашки.

Мой взгляд помимо воли метнулся к Елене. Она пыталась зажать внезапно проступившую рану, но, как известно, перед магией бессильны даже бессмертные.

Я смотрела на эту сцену и пыталась понять, почему всё так перевернулось. Ведьмы дрожали от страха, но продолжали играть в хозяев положения, пытаясь выкинуть Майклсонов из города. А Кэтрин продала нас за кровь Клауса, даже не моргнув глазом.

Почему? Зачем Кэтрин кровь Клауса?

Судя по её внешнему виду, она чувствует себя превосходно. Не похоже, чтобы её укусил оборотень. Не похоже, чтобы она вообще нуждалась в чьей-то крови. Но она здесь. Она привела ведьм к нам. Она сдала меня, зная, что будет дальше. И теперь стоит в углу, сложив руки на груди, и ждёт, когда ей отдадут её приз.

Я напрягла извилины, пытаясь понять, что снова могла упустить.

Кэтрин. Кровь Клауса. Как это может быть связано? Я помню только два момента, когда ей требовалась его кровь. Но первый был уже давно, а второй...

Мой взгляд снова метнулся к Кэтрин. Она, как всегда, была чертовски уверенной, но её взгляд был слишком напряжённым.

А если действительно всё дело в Наде? Если её укусили, как в оригинале, и поэтому Кэтрин вернулась? Просить у Клауса кровь — дело сомнительное. Он может отказать или убить Кэтрин прямо на месте. А вот шантажировать его... Это уже другое. Вполне в её духе. Тут у Клауса не останется выбора, и Кэтрин получит свое в любом случае.

— Вы действительно думаете, — голос Клауса прозвучал тихо, почти ласково, и это было страшнее любого крика, — что я дам вам свою кровь? После того, как вы посмели поднять руку на мою женщину? После того, как вы пригрозили её сестре?

Мой взгляд невольно упал на Сабрину. Вернее, на лезвие, прижатое к её горлу.

«Кэтрин играет с ними ради крови Клауса, — мысленно произнесла я, обращаясь к Элайдже. — Скорее всего, спасает дочь. Так что не обращай на неё внимания. Твоя цель — та ведьма с ножом».

Я говорила быстро, мысленно перебирая варианты. Элайджа стоял неподвижно, но я чувствовала, как по нашей связи пробегает легкое напряжение.

«Если мы не можем сейчас разорвать связь, то хотя бы не дадим им убить Сабрину. Кэтрин в любом случае получит кровь. Но если ведьмы поймут, что проигрывают, они перережут горло пленнице, и Елена умрёт».

«Я понял», — ответил Элайджа, и в его мыслях не было ни капли сомнения.

— Клаус, — я сжала его руку, привлекая внимание. — Дай им кровь.

Он резко повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнула ярость.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — я говорила тихо, чтобы ведьмы не слышали. — Они хотят крови? Пусть получат. Кэтрин получит то, за чем пришла. А мы получим время. И, — я бросила быстрый взгляд на Сабрину, — мы получим шанс убрать нож от горла этой девушки. Пока они будут отвлекаться на кровь, Элайджа сможет...

— Я понял, — повторил Клаус, и в его голосе появилась та самая нотка, которая означала, что он просчитал всё на три хода вперёд. — Но если это не сработает...

— Сработает, — перебила я. — Доверься мне.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. А потом на его губах появилась та самая, восхищённая усмешка.

Я развернулась к ведьмам, которые смотрели на нас с нарастающим напряжением. Кэтрин, стоявшая чуть поодаль, не сводила глаз с Клауса.

— Клаус даст вам кровь, — сказала я, и мой голос прозвучал громко и чётко, разрывая тишину склепа. — Но сначала вы убираете нож от горла этой девушки.

— Нет, — ведьма номер один покачала головой, и её рука, держащая нож, дрогнула. — Сначала кровь.

— Мы не торгуемся, — я сделала шаг вперёд, и в этот раз ведьмы отступили. Даже та, что держала Сабрину, почти вжалась в стену, и я увидела, как по её лицу скользнула тень сомнения. — Вы получите кровь. Но если с Еленой или с этой девушкой что-то случится, вы не успеете даже порадоваться своей победе. Клаус разорвёт вас на части. Я разорву вас на части. И Кэтрин, — я перевела взгляд на Пирс, которая замерла под моим взглядом, — Кэтрин, которая так хочет получить кровь, останется ни с чем. И умрёт последней.

— Она блефует, — сказала Кэтрин, но в её голосе не было уверенности.

— Ты правда в этом уверена? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает сила, которую я всё это время непонятно как сдерживала. — Ты знаешь меня, Кэтрин. Ты знаешь, что я не блефую.

Тишина. Ведьмы переглянулись, и я увидела, как они колеблются. Их план рушился на глазах. Они думали, что, взяв в заложницы Елену, получат контроль надо мной. Они думали, что, пригрозив Клаусу, заставят его подчиниться. Но они не учли одного: меня.

Они боялись меня. Это было видно невооружённым глазом. Но они явно не знали, что я могу сравнять этот склеп с землёй одной мыслью. Или знали, но надеялись, что я не посмею из-за Елены.

И они были правы. Сейчас я действительно не могла рисковать. Беременность сделала мою силу непредсказуемой и опасной для нас всех.

— Хорошо, — ведьма номер один сделала шаг назад, и нож, наконец, отошёл от горла Сабрины. Девушка судорожно вздохнула, её плечи опустились, и она едва не рухнула на пол, но Элайджа, стоявший у выхода, успел подхватить её, отводя в сторону. Елена тоже сделала шаг назад.

— Кровь, — потребовала ведьма номер два, протягивая руку. В её ладони уже был маленький стеклянный флакон.

Клаус молча шагнул вперёд. Я видела, как он закатал рукав, как его пальцы сжались в кулак, как ногти впились в кожу, и алая, густая кровь потекла по запястью, капая в подставленный флакон.

Кэтрин смотрела на флакон с такой жадностью, что я почти видела, как она просчитывает варианты. Схватить и сбежать. Но она не двигалась. Потому что знала: если она сейчас сделает хоть шаг, Клаус убьёт её быстрее, чем она успеет моргнуть.

Флакон наполнился до краёв. Клаус отступил, зажимая уже затягивающуюся рану. Ведьма номер два с торжеством подняла сосуд к свету, а затем вручила его Кэтрин. Та ловко засунула его в карман, словно боялась, что флакон исчезнет.

— Теперь вы уйдёте, — сказала ведьма. — Все вы. Майклсоны покинут Новый Орлеан. И ваша женщина, — она кивнула в мою сторону, — останется здесь. Как гарантия.

— Нет, — сказала я, и это слово прозвучало как приговор.

— Что? — ведьма непонимающе уставилась на меня, но я не успела ответить. Всё случилось так быстро, что я и сама на мгновение опешила.

Кэтрин, получив флакон, не сбежала, как я ожидала. Вместо этого она резко метнулась к третьей ведьме и впилась зубами ей в шею, с громким хлюпающим звуком вырывая плоть. Она не пила кровь — она убивала. И, судя по её уверенным, отработанным движениям, делала это далеко не впервые.

Вторая ведьма попыталась произнести заклинание, но я мгновенно отбросила её к стене телекинезом. Клаус тут же оказался рядом и одним быстрым движением вырвал сердце из ее груди. Элайджа же, повинуясь моей просьбе, взял на себя первую ведьму. Не успела она и глазом моргнуть, как оказалась прижата к стене за горло, тщетно пытаясь вырваться. Однако Элайджа не убивал её, прекрасно понимая: не все ответы ещё получены.

Кэтрин отшвырнула тело ведьмы, вытирая рот тыльной стороной ладони. Её глаза горели тем самым первобытным голодом, который я часто видела у вампиров. Но сейчас она смотрела не на меня, не на Клауса, даже не на оставшуюся в живых ведьму, которую Элайджа прижимал к стене. Она смотрела на флакон с кровью, который только что сунула в карман, и её пальцы судорожно сжимали ткань, будто проверяли, на месте ли он.

Затем она подняла на меня взгляд, лукаво подмигнула и растворилась в ночи так быстро, что я даже не успела понять, что произошло.

Я стояла посреди склепа, чувствуя, как засохшая кровь на виске медленно отслаивается, и пыталась переварить только что случившееся. Кэтрин Пирс, которая только что продала меня ведьмам, в следующую секунду убила одну из них и сбежала с кровью Клауса. Логика? Её не было. Или она всё же была, но настолько извращённая, что мой мозг отказывался её принимать.

— Ушла, — констатировала я, чувствуя, как напряжение в плечах начинает понемногу отпускать. — Конечно, ушла. Потому что Кэтрин Пирс никогда не остаётся, чтобы посмотреть, чем закончится её спектакль. Она просто собирает свой гонорар и исчезает в закат, оставляя нас разгребать последствия.

— Ты ожидала чего-то другого? — Клаус отбросил сердце ведьмы в сторону, вытирая руки о платок, который неизвестно откуда достал из кармана. — Она получила то, за чем пришла. Для Катерины это единственное, что имеет значение.

— Но зачем было убивать ту ведьму? — Елена шагнула ближе, стирая кровь с рук и шеи. В этой суматохе я не заметила, как Элайджа напоил Сабрину своей кровью, залечивая её раны. С Еленой, разумеется, случилось то же самое — все её повреждения тут же затянулись. — Она могла просто уйти. Взять кровь и исчезнуть. Зачем убивать?

— Чтобы замести следы, — ответил Элайджа. Он всё ещё держал последнюю ведьму прижатой к стене, но его голос звучал спокойно, почти лениво. — Катерина умна. Она понимает: если бы она просто забрала кровь и сбежала, мы бы её нашли. Рано или поздно. А так... она сделала нам одолжение. Избавилась от одной из заговорщиц. Теперь мы будем думать, прежде чем её убивать.

— Мы и так думаем, — фыркнул Клаус, но спорить не стал. Потому что Элайджа был прав. Кэтрин Пирс всегда играла в долгую. Каждый её шаг был просчитан. Она убила ведьму не из благородства. Она купила себе время. И, возможно, нашу благодарность. Которую, чёрт возьми, мы ей теперь должны.

Я перевела взгляд на последнюю ведьму. Элайджа держал её за горло, не сильно, но достаточно крепко, чтобы она не могла ни пошевелиться, ни закричать. Её лицо было бледным, глаза расширены от ужаса. Она смотрела на тела своих подруг, на Клауса, который стоял рядом, вытирая руки, на меня, и, кажется, только сейчас начала понимать, во что ввязалась.

— Вы не можете меня убить, — прошептала она, и её голос сорвался писк. — Если вы убьёте меня, то не сможете разорвать...

— Связь. Да, я знаю, — перебила я, делая шаг вперёд. — И я знаю, что ты ничего не скажешь. Вы, ведьмы, слишком гордые, чтобы просто так сдаваться вампирам. Но мне нужна правда. И именно поэтому ты ещё жива.

Элайджа отступил в сторону ровно настолько, чтобы я могла подойти ближе, и его руки скользнули с её горла вниз, на плечи. То ли опасаясь, что она попытается вырваться, то ли посылая безмолвное предупреждение: одно движение — и ты мертва.

Я подошла настолько близко, что услышала её сбивчивое дыхание. Сила, которой я так давно не касалась, отозвалась во мне мгновенно, словно только и ждала, когда я соизволю к ней вернуться.

— Зачем я вам? Вы хотели избавиться от Майклсонов. Но я... Вы сказали, что я «пока не нужна». А позже понадоблюсь? Для чего?

— Нам нужен твой ребёнок, — монотонно произнесла ведьма, подчиняясь моей команде. — Он поможет нам.

— Поможет? Как? — Клаус резко шагнул вперёд, едва сдерживаясь. Я видела, как он напряжён, как сжимает кулаки, как буквально борется с желанием разорвать эту ведьму на месте.

Ведьма не ответила. Она даже не пошевелилась — словно марионетка, у которой обрезали все нити.

— Отвечай, — скомандовала я.

— Его кровь дарует нам бессмертие. Мы видели предсказание. Как только ваш ребёнок появится на свет, для ведьм Нового Орлеана наступит новая эра.

Мы переглянулись, пытаясь осмыслить услышанное.

Бессмертие для ведьм? Что это значит?

— Бессмертие? В каком смысле? — ледяным тоном переспросил Элайджа, озвучивая мои мысли.

— Ему тоже отвечай, — снова приказала я, глубоко вдыхая. Запах воска раздражал ноздри, а склеп вдруг стал душным, словно по углам расставили тепловентиляторы, раскаляющие камни.

— Кровь вашего ребёнка способна не только создавать гибридов — она дарует ведьмам бессмертие. Если мы получим его кровь, то она позволит нам жить вечно, не утратив при этом нашей магии.

В склепе воцарилась зловещая тишина, которую нарушали лишь гулкие удары моего сердца да сбивчивое дыхание Елены и Сабрины.

— Откуда... — я запнулась, осознав, как глупо прозвучит мой вопрос. — Вы уверены? Это не ошибка? Но ведьмы же хотят его убить... из-за пророчества.

— Среди нас произошёл раскол. Мы разделились на три лагеря. Одни боятся Майклсонов и предпочитают не связываться с вами. Другие страшатся самого ребёнка и хотят уничтожить его. А есть мы. Мы хотим его силу.

— Зачем вы пытались выгнать Майклсонов из города? Зачем рисковали? Не проще ли дождаться рождения ребёнка и забрать его? — спросила я, хотя ответ уже знала. Если бы в их плане была логика, они бы не ввязались в эту историю с похищением, связью и шантажом. Но логики не было. Был только страх.

Она замолчала, и я увидела, как её лицо исказила странная, почти детская растерянность. Будто она сама не до конца понимала, зачем ввязалась в эту авантюру. Или, возможно, просто осознавала, что проиграла, и теперь лихорадочно искала слова, которые могли бы её спасти.

— Отвечай, — приказала я снова, и ведьма вздрогнула.

— Майклсоны... они бы не позволили, — выдавила она, каждое слово давалось ей с трудом. — Если бы они остались в городе, они бы защищали ребёнка. Они бы не дали нам к нему подобраться. Нужно было... нужно было заставить их уйти. Чтобы ребёнок остался здесь. С нами, — она перевела взгляд на меня. — Без Майклсонов ты была бы уязвима. Мы могли бы... могли бы действовать.

— Действовать? — переспросил Клаус, и в его голосе было столько странного спокойствия, что даже я поёжилась. — Вы думали, я не вернусь? Что я брошу её здесь?

— Вы бы не смогли вернуться. Нам нужно было выгнать вас из города лишь на день, и тогда... — ведьма замолчала, и я почувствовала, как её сопротивление усиливается. Она боролась с моей силой, и эта борьба отдавалась глухой пульсацией у меня в висках.

Я замерла, осознавая, что сейчас услышу что-то, что может изменить всё. Что-то, что эти ведьмы готовили не дни и даже не недели.

— Отвечай, — я сжала кулаки, чувствуя, как сила внутри меня пульсирует в такт сердцу. — Что вы планировали сделать?

Ведьма задрожала. Её глаза закатились, и я поняла: она пытается вырваться. Не из моей хватки — из собственного разума, который я заставляла подчиняться. Это было похоже на то, как если бы кто-то пытался разбудить спящего, а тот цеплялся за сон из последних сил.

— Ритуал, — выдавила она, и её голос звучал так, будто каждое слово вырывали из неё щипцами. — Ритуал изгнания. Он... он должен был запечатать Майклсонов за пределами Нового Орлеана. Навсегда. А тебя... — она снова взглянула на меня, — тебя, наоборот, запереть в городе, чтобы ты не выбралась. Нам нужно было только время. Мы знали, что вы вернётесь, но нам нужно было его выиграть. Выгнать всех вас. Чтобы успеть.

— Навсегда? — переспросил Элайджа, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то, похожее на удивление. — Вы собирались навсегда перекрыть нам путь к Новому Орлеану?

— Мы не хотели войны, — прошептала ведьма, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на мольбу. — Мы хотели только... только жить. Без страха. Без угрозы, что в любой момент кто-то из Майклсонов может решить, что наш дом больше не наш. Мы хотели мира. А мир с вами невозможен.

Клаус усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что я бросила на него быстрый взгляд, пытаясь понять, в порядке ли он.

— Мир, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Вы хотите мира. И для этого вы похищаете мою женщину, угрожаете её сестре, планируете забрать кровь моего будущего ребёнка и наложить проклятие на мою семью. Какой же это мир, если он начинается с войны?

— Это не война, — ведьма смотрела на него, и в её глазах появилось то самое, отчаянное безумие, которое бывает у людей, когда они понимают, что проиграли, но всё ещё надеются, что их услышат. — Это защита. Мы защищаем себя. Своих детей. Свой дом. Вы не знаете, что такое жить в тени вампиров. Вы не знаете, что такое каждое утро просыпаться и думать: не решит ли сегодня кто-то из вас, что наш квартал лучше сровнять с землёй? Что наши дети — отличный источник крови? Что наши традиции, наши ритуалы, наша магия — это угроза, которую нужно уничтожить?

Она замолчала, тяжело дыша, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза. Я смотрела на неё и не знала, что чувствовать. Гнев? Понимание? Или и то, и другое? А может быть, что-то третье, для чего у меня пока нет названия?

— Поэтому вы хотели, чтобы Майклсоны ушли, — тихо сказала я. — Чтобы остались только я и ребёнок. Вы думали, что без них вы сможете... договориться со мной. Или принудить.

— Ты не такая, как они, — ведьма посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнула странная, почти детская надежда. — Ты не Майклсон. Ты другая. Мы думали... мы думали, что ты поймёшь. Что ты не захочешь войны. Что ты согласишься помочь нам. Добровольно.

— Добровольно? — я рассмеялась, и смех вышел слишком нервным. Клаус и Элайджа тут же посмотрели на меня. — Вы похитили меня, привязали мою сестру к чужой жизни, шантажировали меня и Клауса, угрожали моему будущему ребёнку — и после всего этого вы всерьёз рассчитывали на мою добровольную помощь?

— У нас не было другого выбора, — ведьма смотрела на меня уже живым, более осознанным взглядом. — Чем дольше мы ждём, тем выше риск, что вы покинете Новый Орлеан. Или что другие ведьмы убьют вашего ребёнка. Кэтрин сказала, что если мы не ударим сейчас, то потом будет поздно. Что Клаус укрепит свою власть в городе, и мы потеряем шанс.

Кэтрин. Конечно, Кэтрин.

Ведьмы могли мечтать избавиться от вампиров месяцами, могли спорить между собой о том, как лучше избавиться от Майклсонов. Но без толчка, без подсказки, без чьей-то ловкой руки, направляющей их страх в нужное русло, они так и остались бы в своих подвалах.

А Кэтрин пришла и сказала: «Сейчас или никогда. Клаус укрепит власть, и вы потеряете шанс». И они поверили. Потому что страх — лучший двигатель сюжета.

— Кэтрин, — повторила я, но не почувствовала ожидаемого гнева или презрения. — Дай угадаю. Именно она поведала вам о ритуала, которое, по её словам, должно было запереть Майклсонов за пределами города, а меня, наоборот, оставить здесь?

Ведьма промолчала, но по её расширившимся глазам я поняла: я права.

Клаус громко засмеялся. Его смех был таким громким, что вибрировал в стенах, эхом разносясь по склепу. Я смотрела на него и видела, как в его глазах плещется то самое, знакомое безумие, которое обычно предшествовало чему-то очень кровавому и необратимому. Ведьма, зажатая между Элайджей и каменной стеной, вжалась в неё так сильно, будто пыталась просочиться сквозь кладку, раствориться в ней и исчезнуть.

— Конечно, — выдохнул он, отсмеявшись. — Конечно, Катерина. Кто же ещё. Вы даже не поняли, что она использовала вас. Что вы были для неё просто... расходным материалом.

Ведьма молчала. Её глаза смотрели в никуда, но я видела, как по её лицу скользит тень понимания. Слишком поздно. Всегда слишком поздно.

— Она знала, — тихо сказала я, отпуская хватку. Ведьма вздрогнула, её глаза сфокусировались, и я увидела, как в них возвращается осознание. — Она знала, что вы не сможете запечатать Майклсонов. Никто не может. Но она сказала вам, что сможете, потому что ей нужно было, чтобы вы создали шум. Чтобы вы сами пошли против Клауса и ей не пришлось рисковать собой.

— Кровь, — прошептала ведьма. — Ей нужна была только кровь. А мы... мы поверили. Поверили, что сможем наконец избавиться от вас. Что сможем жить без страха. Что...

— Что вы будете править Новым Орлеаном, — закончил за неё Клаус, и в его голосе не было презрения. Было что-то, отдалённо напоминающее... сочувствие? — Что кровь моего ребёнка сделает вас бессмертными, а моё отсутствие позволит вам захватить власть. Катерина обещала вам это, да? А взамен попросила только один маленький флакон моей крови. Смешная цена за такое могущество, не правда ли?

Ведьма молчала. То ли не могла найти слов, то ли просто не хотела говорить.

— Ладно, — я махнула рукой, словно пытаясь отмахнуться от духоты. — Говори, как разорвать связь между Сабриной и Еленой, а затем...

Я перевела взгляд на Элайджу и мысленно добавила: «Делайте с ней что хотите».

Элайджа молча кивнул, а я, сделав большой судорожный вздох, отправилась к выходу, пытаясь прийти в себя. В склепе было слишком душно. Мне нужен был воздух.

Каждый шаг давался с трудом, будто я пробиралась сквозь густой, липкий туман, который обволакивал лёгкие, не давая сделать полноценный вдох. Голова кружилась, и я отчётливо понимала: ещё немного и меня вывернет наизнанку прямо здесь, на пороге этого проклятого склепа, под прицелом четырёх пар глаз. Это был бы идеальный финал этого вечера. Селеста Гилберт, великая и ужасная аномалия, украшает вход в склеп остатками пиццы, которую ела сегодня утром. Шик, блеск, красота.

— Селеста, — окликнула меня Елена, но я не обернулась. Не могла. Если я сейчас остановлюсь или, не дай бог, повернусь, то точно не дойду. — Ты как? Селеста!

— Всё хорошо, — бросила я через плечо, с трудом разлепляя губы. — Просто... душно. Выйду, проветрюсь.

Я перешагнула порог, и ночной воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие и заставляя глаза слезиться. Воздух снаружи оказался совсем не таким, как я ожидала. Это был не прохладный, освежающий ветерок, от которого хочется глубоко вдохнуть и расслабиться. Вместо него была тяжёлая, влажная духота, от которой одежда прилипает к телу, а волосы на висках мгновенно намокают. Новый Орлеан даже не думал меня жалеть.

Я оперлась руками о чугунную ограду склепа, чувствуя, как холодный металл впивается в ладони. Пальцы дрожали от напряжения, которое всё ещё не отпускало. Я смотрела на свои руки, на бледную кожу, на кольцо с багрово-чёрным камнем, которое Клаус надел мне перед моим исчезновением. И всё это казалось мне нереальным. Словно я смотрела на своё тело со стороны. Или находилась в каком-то странном, затянувшемся сне.

Я услышала шаги за спиной, но не обернулась. Я знала, кто это.

— Ты дрожишь, — его голос прозвучал тихо.

— Это от сырости, — соврала я, всё ещё не оборачиваясь. — В Новом Орлеане всегда сыро. Или ты не заметил за... не знаю, сколько лет ты здесь прожил?

— Я заметил, — он подошёл ближе, и я почувствовала, как его ладонь слегка коснулась моей. — Но ты дрожишь не от сырости, Искорка. Ты дрожишь от того, что чуть не случилось. И от того, что могло случиться, если бы...

Он не договорил. Не нужно было. Мы оба знали, что он хотел сказать. «Если бы Елена умерла». «Если бы они успели сделать то, что задумали».

Его руки легли мне на плечи, и я почувствовала, как они расслабляются под его ладонями. Я закрыла глаза и громко выдохнула, словно отпуская напряжение, так долго копившееся в склепе.

— Я в порядке, — сказала я, и на этот раз голос звучал убедительнее. — Со мной всё в порядке.

— Я знаю, — его пальцы скользнули по моим плечам, спустились к локтями и обхватили запястья. — Я знаю, что ты в порядке. Но это не значит, что я перестану волноваться. Особенно после того, как ты чуть не разнесла склеп силой мысли, пока я стоял в проходе и смотрел, как ты сдерживаешься.

Я усмехнулась, чувствуя, как уголки губ сами собой тянутся вверх.

— Я сдерживалась изо всех сил, — призналась я. — Честно. Если бы не Елена... если бы не эта дурацкая связь... я бы...

— Я знаю, — повторил он, и в его голосе появилась та самая, привычная нотка одобрения, от которой внутри разливалось тепло. — Ты бы разнесла этот склеп в пыль. И я бы смотрел на это с гордостью.

— Ты бы гордился тем, что я разношу склепы? — я наконец повернулась к нему. На его губах действительно была улыбка. Как будто он и правда гордился бы мной, даже если бы я сравняла весь Новый Орлеан с землёй.

— Я всегда тобой горжусь, — просто сказал он. — Даже когда ты ведёшь себя неразумно. Особенно когда ты ведёшь себя неразумно.

— Я всегда веду себя разумно, — возразила я, но спорить не стала. Потому что знала: это неправда. Моя беременность не сделала меня благоразумной. Она сделала меня... другой. Более острой. Более опасной. Более... живой, что ли.

Клаус смотрел на меня с тем самым прищуром, который ясно говорил, что он наслаждается моим возмущением. Он поднял руку и коснулся моего виска, стирая засохшую кровь, которую я так и не убрала.

— Я не хочу, чтобы это повторилось, — просто сказал он. — Не хочу, чтобы ты снова оказалась в такой ситуации. Не хочу, чтобы ты рисковала собой. Не хочу...

— Ты не можешь это контролировать, — перебила я, мягко убирая его руку. — Никто не может. Это жизнь, Клаус. Со мной всегда что-то случается. С нами всегда что-то случается. И если ты будешь пытаться меня от всего защитить, ты сойдёшь с ума.

— Я уже схожу с ума, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было привычного сарказма. — С того самого момента, как ты появилась в моей жизни. Я только и делаю, что схожу с ума.

— Романтично, — хмыкнула я, но на сердце стало теплее. — Ты мог бы сказать что-то более пафосное. Вроде «ты — моё дыхание» или «я не могу жить без тебя». А ты говоришь, что сходишь с ума.

— А есть разница? — он приподнял бровь, и в его глазах мелькнула озорная искра.

Я легонько стукнула его по плечу, прекрасно зная, что этот удар ему никак не навредит. Но сейчас я била не для того, чтобы сделать больно. Я просто давала понять: я услышала и принимаю этот странный комплимент, пусть он меня и немного задел.

Опустив ладонь, я сомкнула обе руки на его талии и плотно прижалась к нему, вдыхая его запах.

Он обнял меня в ответ, и в его объятиях я наконец почувствовала себя защищённой

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, да? — спокойно произнесла я, не отрываясь от него.

Я всегда считала, что признание в любви должно быть чем-то важным. На фоне заката. С музыкой, с цветами. Но это «всегда» было до того, как меня ткнули лицом в реальность, которая показала, что иногда слово «люблю» лучше не произносить. И сейчас эти слова, возможно, прозвучали сухо и буднично. Но они были правдой.

Клаус напрягся. Буквально напрягся. Я почувствовала, как каждая мышца его тела словно закаменела. А затем его сердце странно вздрогнуло, как будто снова забилось спустя тысячу лет тишины.

Он молчал. Может секунду. Может две. А может, и все двадцать.

Я уже начала думать: не услышал? Или сделал вид? Или просто не знает, что ответить?

Тот самый Клаус Майклсон, который всегда знал, что сказать, не знает, что ответить? Смешно.

— Я знаю, — наконец выдохнул он, и его голос слегка дрогнул. — Я всегда знал. Просто... я не был уверен, что ты скажешь это вслух.

— Я разучилась говорить такие вещи, — призналась я, утыкаясь носом в его рубашку. — Думала, для тебя достаточно того, что я просто рядом. Что это всё объясняет.

— Объясняет, — его рука скользнула выше, запутываясь в моих волосах. — Но иногда слова тоже нужны. Чтобы я мог их вспоминать. Когда тебя нет рядом. Или когда ты снова вляпаешься в очередную передрягу.

— Я не вляпываюсь, — возразила я, но вышло как-то неуверенно.

— Вляпываешься, — повторил он, и в его голосе появилась та самая, знакомая усмешка. — Постоянно. Это твоё второе имя. Селеста «Вечно-влипаю-в-неприятности» Гилберт.

— Звучит как титул, — я подняла голову, встречаясь с ним взглядом. — Мне нравится.

— Мне тоже, — он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Потому что каждый раз, когда ты вляпываешься, я тебя вытаскиваю. И это даёт мне чувство... полезности.

Я фыркнула, но ничего не ответила. Пока не ответила. Хотя его слова о полезности... натолкнули меня на одну идею.

— Ладно, — я сделала шаг назад, высвобождаясь из его объятий. — Раз уж ты любишь чувствовать себя полезным, то первое твоё задание: донести меня до машины.

Клаус прищурился, оценивая моё лицо, и я почти увидела, как в его голове проносятся все возможные варианты: «она шутит», «она проверяет меня», «она действительно так устала, что не может идти».

— Ты серьёзно? — спросил он, и в его голосе прозвучало то самое, сдерживаемое веселье, которое обычно предшествовало чему-то очень забавному.

— Абсолютно. Это даже звучит как самое сложное задание в твоей жизни, — я подняла руки, демонстративно ожидая, когда он меня подхватит. — Неси, рыцарь. Твоя дама в беде. И, кстати, в крови. И с токсикозом, который вот-вот напомнит о себе, если мы не покинем эту проклятую территорию в ближайшие пять минут.

Клаус усмехнулся, и в следующую секунду я уже чувствовала, как мои ноги отрываются от земли, а мир переворачивается, чтобы через мгновение оказаться в его руках. Он подхватил меня с той лёгкостью, с которой обычно подхватывают пушинку, а не женщину, которая, возможно, уже начинает набирать вес из-за беременности.

— Ты лёгкая, — сказал он, словно прочитав мои мысли. — Слишком лёгкая. Я прикажу повару готовить тебе ужин в три раза плотнее.

— Если я начну есть в три раза плотнее, то через месяц ты меня не поднимешь, — парировала я, устраиваясь у него на руках поудобнее.

— Подниму, — уверенно заявил он, делая шаг вперёд. — Я поднимал и не такое.

— Осторожнее, — я хлопнула его по плечу. — Не накаркай. А то придётся тебе таскать меня на себе все девять месяцев. И, между прочим, я могу приказать тебе это сделать. У меня есть власть. Я же теперь чуть ли не королева Нового Орлеана.

— Королева? — он игриво приподнял бровь. — А кто тогда я? Король-консорт, который носит свою королеву на руках?

— Ты — тот, кто делает всё, что я скажу, — я наклонилась к его уху и прошептала. — И не забывай об этом.

Он рассмеялся, и этот смех эхом разнёсся по кладбищу, став немного жутким. Или мне только так казалось, учитывая, что мы шли между могил.

— Искорка, — позвал он, и я подняла голову.

— М-м-м?

— Не засыпай. Мы почти дошли.

— Я не сплю, — соврала я, чувствуя, как веки тяжелеют с каждой секундой. — Я просто... отдыхаю глазами.

— Конечно, — он усмехнулся, но спорить не стал. — Твоя сестра с Элайджей и девушкой поедут на другой машине. С ней всё будет в порядке. И с той девушкой тоже. Элайджа разберётся с ритуалом разрыва связи.

— Я знаю, — прошептала я, чувствуя, как сон накрывает меня тёплой волной. — Я в него верю.

— А в меня веришь? — спросил он, и в его голосе появилась та самая, неуверенная и слегка уязвимая нотка.

— В тебя я верю больше всех, — ответила я, уже проваливаясь в сон. 

Сон накрыл меня с головой, унося в тёплое, безопасное никуда, где не было ни ведьм, ни пророчеств, ни похищений. Был только Клаус. И его руки, которые держали меня так крепко, будто я была самым ценным, что у него есть.

***

— Как она? — Ребекка встретила Клауса на пороге, и её взгляд, полный тревоги, метнулся к Селесте, которую он держал на руках. Только потом она перевела глаза на Элайджу и Елену.

— В порядке. Просто устала, — Клаус обошёл сестру, даже не взглянув на неё, и направился к лестнице.

Ребекка проводила их взглядом, а потом повернулась Элайдже и Елене.

— А Кэтрин? Где эта стерва? — спросила она, скрещивая руки на груди. И судя по взгляду, которым она сверлила этих двоих, ответ должен быть быстрым. И желательно, включать в себя подробное описание того, как именно Пирс умирала в муках.

— Сбежала, — Елена снова потёрла шею, хотя рана уже давно затянулась. Фантомная боль, казалось, преследовала её до сих пор. Или, возможно, это была не боль, а память о том, как чужой нож чуть не перерезал чужую глотку, а она, Елена, стояла и ничего не могла сделать.

— Сбежала? — Ребекка приподняла бровь, и в её голосе прорезалось то самое, знакомое недоверие, которое появлялось, когда она слышала что-то, противоречащее её представлениям о справедливости. — Вы её отпустили?

— У нас не было выбора, Ребекка, — Элайджа прошёл в гостиную, жестом приглашая остальных следовать за ним. Его голос был спокоен, но в этой спокойности чувствовалась та самая усталость, которая появлялась, когда приходилось выбирать между местью и спасением. — Нам важнее было благополучие Селесты и Елены, чем Катерина.

Ребекка фыркнула, но спорить не стала. Она знала: Элайджа прав. И это, возможно, бесило её больше всего.

— Она сделала это ради крови Клауса, — Елена подошла к бару, и её пальцы легли на стеклянную дверцу. Она открыла её, и взгляд упал на бутылку бурбона. Самую тёмную, самую старую, которую, возможно, Клаус припрятал для особых случаев. Ей казалось, что сегодняшний вечер вполне подходит под определение «особый случай». — Манипулировала ведьмами, чтобы те загнали его в угол, а она смогла получить то, что ей нужно.

Она вытащила бутылку, поставила её на стойку и, не глядя, достала стакан. Её рука почти не дрогнула. Почти.

— Зачем ей кровь Ника? — с любопытством спросила Ребекка, развалившись в кресле и закинув ногу на ногу. Она уже успела взять себя в руки, и теперь в её голосе снова звучала та самая ленивая насмешка, которая появлялась, когда она чувствовала, что ситуация под контролем. Или, по крайней мере, когда ей хотелось так думать.

— Селеста подозревает, что кровь нужна для её дочери, Нади, — ответил Элайджа, бросив взгляд вверх, где мгновение назад скрылся его брат и его родственная душа. Он ещё в машине проверил её состояние и понял, что она действительно в порядке — просто устала. Но всё же нужно было удостовериться в этом и сейчас. И, судя по тому, как Клаус нёс её на руках, даже не думая передать кому-то другому, он тоже хотел убедиться. Лично.

— Надя? — Ребекка нахмурилась. — Та самая, которая похитила Елену и Стефана, а потом сбежала, когда Кэтрин не пришла её спасать?

— Та самая, — Елена наконец налила себе бурбон, сделала глоток и поморщилась. — Похоже, с ней что-то случилось. И Кэтрин готова на всё, чтобы её спасти. Даже на то, чтобы продать нас ведьмам.

— А ты, — Ребекка перевела взгляд на Элайджу, — ты веришь в это? Ты действительно думаешь, что Кэтрин Пирс рисковала своей шкурой, чтобы спасти дочь?

— Люди меняются, — тихо сказала Елена, и в её голосе прозвучала та самая, странная уверенность, которая появлялась, когда она говорила о том, во что верила сама. — Иногда. Не все, конечно. Но некоторые. Может быть, Кэтрин поняла, что совершила ошибку. Может быть, она пытается её исправить. Так, как умеет.

— Сдавая нас ведьмам и подставляя под удар беременную женщину? — Ребекка приподняла бровь, и в её голосе снова зазвучал сарказм. — Очень трогательный способ искупления.

— Она не сдавала нас, — возразил Элайджа, и его голос прозвучал спокойно. — Она использовала ведьм как инструмент. Они были нужны ей, чтобы добраться до Никлауса, чтобы вынудить его отдать кровь. Но она не хотела, чтобы Селеста или Елена пострадали. Иначе она не пришла бы к нам. Не предупредила бы. Не убила бы ту ведьму.

— Ты защищаешь её? — Ребекка удивлённо посмотрела на брата. — Элайджа Майклсон защищает Кэтрин Пирс? Я, кажется, слышу, как Ник рвёт и мечет наверху. Или это у меня начались слуховые галлюцинации?

— Я не защищаю, — Элайджа покачал головой, и в его глазах мелькнула тень усталости. — Катерина — манипулятор, лгунья и предательница. Но она не глупа. Если бы она хотела навредить Селесте, она бы нашла способ сделать это без лишнего шума. Вместо этого она создала ситуацию, в которой у Никлауса не было выбора, кроме как дать кровь. И в которой ведьмы были вынуждены раскрыть свои карты. Теперь мы знаем, кто наши враги. И что они планируют.

— А мы, в свою очередь, получили очень полезную информацию, — заключила Елена, и в её голосе прозвучала та самая, задумчивая нотка, которая появлялась у неё, когда она писала свою книгу. — О трёх лагерях ведьм. О том, что одни хотят крови ребёнка, другие хотят его убить, а третьи вообще предпочитают не связываться.

Ребекка замолчала, переваривая информацию. Её пальцы нервно барабанили по подлокотнику кресла.

— И что теперь? Ждать, пока они нанесут следующий удар? Или нанести свой? — неуверенно спросила она.

— Сначала нужно разобраться с той, что у нас в плену, — Элайджа поднялся, и его голос снова приобрёл ту самую, командирскую твёрдость. — Узнать, кто ещё входит в их группу. Кто их лидер. Где они собираются. Есть ли у них сообщники среди городских властей. А потом... потом мы решим, как действовать дальше.

— А что с Селестой? — спросила Елена, и в её голосе прозвучало беспокойство. — Ей нужно... ей нужно отдохнуть. Не только сегодня. В ближайшие дни. Может быть, недели. Она не должна...

— Она не будет участвовать в разборках, пока я жив, — прозвучал голос Клауса с лестницы, привлекая всеобщее внимание. — Она спит. И проспит, я надеюсь, до утра. А завтра мы поговорим. Всем составом. А сегодня... не будем пока волновать остальных.

— Ты хочешь собрать семейный совет? — усмехнулась Ребекка.

— Я хочу собрать военный совет, — поправил Клаус, опускаясь в кресло. — Потому что то, что мы услышали сегодня, это не просто угроза. Это объявление войны. И если мы не хотим, чтобы наши враги диктовали нам условия, мы должны действовать первыми.

— И что ты предлагаешь? — спросила Ребекка. — Уничтожить всех ведьм? Зачистить город?

— Я предлагаю подумать, — Клаус расслабленно откинулся на спинку кресла. — Мы не можем убить всех ведьм. Даже если бы захотели. Их слишком много, и они слишком хорошо прячутся. Но мы можем... перетянуть их на свою сторону. Тех, кто ещё не определился. Тех, кто просто боится. Тех, кто не хочет войны, но боится, что война придёт к ним.

— Ты хочешь заключить союз с ведьмами? — Ребекка уставилась на брата так, будто он только что предложил обогнать Флэша.

— Я хочу предложить им выбор, — поправил Клаус, усмехаясь. Его позабавила реакция сестры. Действительно, ведь он и переговоры — это две параллельные вселенные, которые слишком редко пересекаются. — Мир или война. Но мир только на наших условиях. Они не трогают нас и мы не трогаем их. Они не трогают Селесту и ребёнка, а мы... не превращаем их квартал в пепелище. Справедливо, не правда ли?

— Ты думаешь, они согласятся? — спросила Елена, и в её голосе прозвучало сомнение.

— Те, кто хочет жить, согласятся, — просто ответил Клаус. — А те, кто нет... — он сделал паузу, и его голос стал тише, — те умрут.

— И это твоё решение? — Элайджа смотрел на брата с усталым видом человека, который уже всё знает, но хочет услышать это ещё раз. — Убить тех, кто не согласится на мир?

— Это моё решение, — Клаус поднялся. — Но не только моё. Селеста тоже должна его принять. Потому что это её ребёнок. И её выбор. И если она решит, что мы должны поступить иначе, я подчинюсь. Но пока она спит... пока она отдыхает... мы будем готовиться. Ко всему.

Клаус развернулся и направился обратно наверх, оставляя их в гостиной.

— Он изменился, — тихо сказала Елена, глядя ему вслед.

— Он изменился, — согласился Элайджа, и в его голосе прозвучала гордость. — Она его изменила. И это, возможно, самое удивительное, что я видел за свою долгую жизнь.