Искры в пустоте
Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801
Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7602297245869935892?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Комментарий к главе: Я немного изменила концепцию Тюремного мира. В сериале о нём почти не рассказывали, так что мне пришлось импровизировать и создать свою версию.
Глава 28
Новый Орлеан
Два месяца спустя
Элайджа вошёл в мастерскую Клауса с таким взглядом, что, казалось, воздух вокруг должен был вспыхнуть. В его руке была сжата газета, превращённая в жалкую, измятую трубку, готовую вот-вот разорваться.
— Никлаус, — строго произнес он. — Ты снова за своё?
Клаус даже не повернул голову. Кисть в его руке продолжала неторопливо выписывать на холсте изящные линии. Под его ловкими, почти невесомыми мазками проступали идеальные черты: высокие скулы, озорной изгиб губ, бесшабашный взгляд. Портрет Селесты был почти закончен. Ей не хватало только жизни. Но жизни не было ни на холсте, ни в самой комнате.
Элайджа застыл, его взгляд на секунду прилип к картине. В этих нарисованных карих глазах была вся дерзость, весь огонь, которого так катастрофически не хватало здесь, в этой мастерской, пропитанной запахом масляных красок, пыли и... смерти. Он сглотнул, собрав всю свою волю в кулак, и снова обратился к спине брата, обрамлённой светом из большого окна.
Спустя мгновение, когда последний мазок завершил прядь рыжих волос на холсте, Клаус спокойно опустил кисть на подставку. Он взял висящую на спинке стула тряпку и начал методично вытирать пальцы. Медленно. Будто отмывая не краску, а что-то другое.
И только тогда он бросил взгляд на газету.
Уголки его губ дрогнули в чём-то, что должно было быть усмешкой, но получился скорее злобный оскал.
— К чему такая спешка, братец? — через пару секунд спросил Клаус, вешая тряпку обратно на спинку стула. Он наконец развернулся к Элайдже, смотря на него... никак. Последнее время, если не считать внезапных вспышек ярости, Элайджа не мог разглядеть в глазах брата ни одной искры. Как будто весь свет внутри него внезапно отключили. — Город горит? Или просто скучно стало?
Элайджа поднял газету, помахав ей перед лицом Клауса, словно тряпкой перед разъярённым быком.
— Пятая девушка за две недели, Никлаус, — уже тише, но не менее строго произнёс он. Каждое слово давалось ему с трудом. — Ты сказал, что закончил с этим.
— И с чего ты решил, что это моих рук дело? — Клаус сделал два ленивых шага к импровизированному бару в углу, где в беспорядке стояли бутылки. Его пальцы, ещё мгновение назад такие послушные и точные с кистью, теперь неуверенно потянулись к горлышку бутылки скотча. Или это был бурбон? Ром? Элайджа не знал. Да и неважно. Последнее время Клаус пил всё, что горело и хотя бы на минуту заглушало внутреннюю тишину.
— «Очевидцы обнаружили тело молодой женщины в районе Лейквуд», — начал зачитывать Элайджа, и его голос намеренно стал монотонным, будто он читал сводку погоды. — «Возраст примерно двадцать-двадцать пять лет. Причина смерти — экс-сан-гуи-на-ция». (Экссангуинация (обескровливание) — это процесс удаления, потери или вытекания почти всей крови из организма, что приводит к смерти).
Он сделал паузу, давая этому слову повиснуть в воздухе.
— «На шее обнаружены два глубоких прокола, характерных для...» Дальше они, конечно, пишут про маньяка с медицинским образованием. Особые приметы... — Элайджа поднял глаза с газеты и вонзил их в Клауса. — Рыжие волосы. Карие глаза. Хрупкое телосложение.
Дальше он не стал читать. Газета снова шлёпнулась на стол, издав сухой, неприятный звук.
Клаус сделал глоток и покрутил в руках стакан, с интересом смотря на янтарную жидкость, отражавшую солнце.
— Да, ты прав, — спокойно, почти буднично согласился он. — Это был я. Она так... кричала. Сначала. Потом перестала.
— Никлаус, — имя прозвучало не как упрёк, а как мольба. В голосе Элайджи смешались горечь, смирение и... чёрт бы его побрал, понимание. Глубокое, выстраданное понимание. — Ты не можешь продолжать эту охоту на призраков. Убивать каждую девушку, в которой видишь её тень... Это не вернёт её. Это лишь сотрёт тебя.
Раздался хруст. Негромкий, но отчётливый хруст. Стакан в руке Клауса раскололся, впиваясь осколками в его ладонь. Но он даже не моргнул. Просто разжал пальцы, и осколки, окрашенные кровью и алкоголем, со звоном упали на деревянный пол. Раны на его руке зажили за секунду, не оставив и следа. Но взгляд...
Взгляд, который он поднял на Элайджу, был уже другим. Не пустым. В нём вспыхнули и запылали те самые искры чистой, неконтролируемой ярости, что тлели в нём два месяца и сейчас готовы были спалить всё дотла.
— И что? — голос Клауса сорвался на хриплый шёпот, полный гнева, ярости и боли. — Снова начнёшь? Про то, что она бы этого не хотела? Про то, какой я монстр, опозоривший семейную честь? Или, может, — он театрально прижал ладонь к груди, и жест этот был настолько неестественным и горьким, что у Элайджи сжалось сердце, — про то, как она разочаровалась бы, увидев меня таким? Прекрати, Элайджа. Ты не знаешь, чего бы она хотела.
Элайджа промолчал. В мастерской повисла тяжёлая тишина, которую нарушал только далёкий гул города, доносившийся из открытого окна. Затем он сделал шаг вперёд, подходя к брату так осторожно, словно это был загнанный в угол зверь, а не тысячелетний гибрид.
— Ты же знаешь, что она жива, — тихо, но очень чётко произнёс Элайджа. — Я чувствую её. И мы делаем всё возможное, чтобы её вернуть.
Лицо Клауса исказила гримаса такой животной, неконтролируемой ярости, что даже Элайджа на миг отпрянул. А в следующий миг тот уже был прижат к стене, железная хватка брата впивалась ему в плечи.
— ВЕРНУТЬ? — голос Клауса сорвался на крик, вибрируя и ломаясь от чего-то, что клокотало у него внутри. Не просто от гнева. От истерики. От боли, которую он два месяца пытался задавить алкоголем, убийствами и этой чёртовой живописью. — ТЫ ПОВТОРЯЕШЬ ЭТО УЖЕ ДВА МЕСЯЦА! Два месяца ты твердишь, что чувствуешь её! ТЫ! А я — НЕТ! Её нет, Элайджа! Её нет! А все наши поиски, все эти «возможности» и «зацепки» ведут в тупик! В пыльный, проклятый, бесполезный тупик!
— Это не повод оставлять за собой вереницу трупов, — Элайджа говорил сквозь стиснутые зубы, не пытаясь вырваться. Спокойствие было его оружием и последним щитом. — Марсель не будет бесконечно закрывать глаза. Он уже...
— ЧТО?! — Клаус отшвырнул его прочь с такой силой, что Элайджа едва удержался на ногах. Смех, вырвавшийся из его груди, был лишён и тени веселья. Это был хриплый, истерический хохот. — Он пригрозит? Покажет пальчиком? О, я бы с радостью дал ему шанс! Посмотреть, как этот щенок пытается укусить руку, что его вскормила! Это было бы хоть каким-то... РАЗВЛЕЧЕНИЕМ в этом вечном, бледном КОШМАРЕ!
Он резко замер. Словно невидимый рубильник щёлкнул снова. Ярость испарилась, сменившись тем же леденящим безразличием. Он повернулся к Элайдже спиной, его взгляд снова утонул в ещё влажном от краски портрете.
— Оставь меня, Элайджа, — тихо, почти беззвучно произнёс он. — Я не в настроении.
Элайджа кивнул, хотя брат его уже не видел. Его взгляд ещё раз скользнул по портрету. По этим нарисованным, полным жизни глазам, которые так чудовищно контрастировали с мёртвой пустотой в комнате. Затем он развернулся и вышел, плотно прикрыв дверь, будто пытаясь запереть внутри всю эту боль.
Клаус стоял неподвижно ещё несколько долгих минут, пока его плечи не опустились под невидимой тяжестью. С его губ сорвался не вздох, а какой-то сдавленный, беззвучный стон.
Он не знал, что делать. Не знал, как жить. Как двигаться вперёд, когда весь мир судорожно искал способ вернуть её, а он... а он просто замер. Замер, как марионетка, у которой внезапно перерезали все нити. Или как заводная игрушка, из которой наконец вытащили батарейки, обнажив внутри лишь тикающие, бесполезные шестерёнки.
Внутри была пустота. Всепоглощающая пустота, которую ненадолго разрывали только эти вспышки ярости. Или тихий, методичный ужас охоты. Когда он искал в чужих глазах, в чужих криках, в чужих последних вздохах слабый, искажённый отблеск того огня, который когда-то делал его живым.
Он подошёл к развалившемуся этюднику, опрокинутому со стола в порыве ярости, когда прижимал Элайджу к стене. Среди осколков дерева и размазанных красок валялась куча незаконченных набросков.
Клаус никогда не заканчивал её портретов. Словно боялся, что в тот миг, когда кисть, карандаш или графит совершат последний штрих на бумаге, она исчезнет навсегда.
Он наклонился, поднял лист, и его рука дрогнула, когда палец коснулся нарисованной улыбки.
«Якорь», — вспомнилось ему.
Его кольцо на её пальце, которое должно было держать. Но оно не удержало. Ничего не удержало.
А пустота ждала. Всегда ждала. И с каждым днём её голос становился всё тише, но всё настойчивее.
«Она не вернётся, Никлаус. Никогда».
И самая ужасная часть заключалась в том, что где-то в самой глубине, под слоями ярости, боли и алкогольного тумана, он начинал этому верить.
Клаус аккуратно положил набросок на стол, а затем его взгляд снова метнулся к незаконченному портрету.
Подойдя к холсту, он протянул руку, чтобы коснуться нарисованной щеки, но замер в сантиметре от поверхности. Боясь смазать краску. Боясь, что даже этот призрак рассыплется у него под пальцами.
— Где же ты, Искорка? — прошептал он. Слова повисли в воздухе, никем не услышанные. — Черт бы тебя побрал... где ты?
Он стиснул зубы, чувствуя, как горячая волна подкатывает к горлу, и резко отпрянул от картины, словно она могла увидеть его слабость. Слёзы были ещё одним врагом, с которым он не знал, как бороться.
Немой, яростный крик потонул в стенах мастерской, не вырвавшись наружу. Клаус стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, но все же позволил этим двум предательским каплям скатиться по щекам. Они оставили на коже ощущение жжения, будто даже слёзы здесь, в этом месте, пропитались кислотой.
Он с яростью вытер их тыльной стороной ладони, оставив на ней размазанные следы краски или крови, которая была на его руках.
«Великолепно, — мысленно прошипел он, глядя на свои руки. — Тысячелетний гибрид, бич божий для всего сверхъестественного, и вот он — рыдает в собственной мастерской, как какой-нибудь недоучившийся художник-неудачник, которому отказали в гранте».
Он зажмурился, пытаясь взять себя в руки, но внутри всё сжималось в тугой, болезненный ком. Эта пустота... она была хуже любой боли. Хуже любого ранения. Боль можно пережить, заставить зажить или забыть. А пустота просто... была. Как фоновая радиация после ядерного взрыва. Невидимая, но отравляющая каждый вдох в мире, который вдруг стал слишком большим, слишком громким и абсолютно бессмысленным.
Он открыл глаза и снова уставился на портрет. На эти нарисованные карие глаза, которые, казалось, подмигивали ему с холста.
«Смотри-ка, — словно говорили они. — Мы довели гибрида до слёз».
— Заткнись, — пробормотал он картине, чувствуя себя идиотом. Но это помогало. Немного. Потому что если представить, что она где-то там, в этом проклятом небытии или где она ещё могла застрять, продолжает его доставать даже оттуда... это было почти утешительно. Почти.
Дверь снова скрипнула. Но на этот раз тихо и осторожно. Клаус даже не обернулся. По стуку каблуков и своеобразному, давящему запаху духов он сразу же узнал Ребекку.
— Ник? — её голос прозвучал непривычно мягко, без обычной язвительной нотки. Она остановилась в дверном проёме, её взгляд скользнул по разбитому этюднику, по осколкам стекла на полу, по его спине, напряжённой, как тетива лука. — Элайджа сказал... что у вас была беседа.
— Элайджа слишком много говорит, — отрезал Клаус, не отрывая взгляда от портрета. — Особенно о том, что его не касается.
Ребекка вздохнула и вошла в комнату, аккуратно переступая через осколки. Она подошла к мольберту и встала рядом с братом, тоже глядя на картину.
— Она получилась... живой, — наконец сказала Ребекка, и в её голосе прозвучала неподдельная, почти удивлённая нежность. — Ты поймал её. Именно ту, какой она была, когда... — она запнулась, подбирая слова, — когда дразнила тебя. Когда заставляла тебя злиться и смеяться одновременно.
— Она всегда это делала, — хрипло произнёс Клаус. — Это было её сверхспособностью. Сводить меня с ума эффективнее, чем вы или кол из Белого дуба.
Ребекка фыркнула, но в этом звуке не было насмешки.
— И ты по ней скучаешь.
Это не был вопрос. Это было подтверждение.
Клаус молчал. Сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как под ногтями застревают крошечные осколки стекла. Они впивались в кожу, причиняя лёгкую, почти приятную боль.
— Я убиваю этих девушек... — вдруг сказал он тихо, как будто признаваясь не ей, а самому себе. — Потому что когда я вижу их... на секунду, всего на одну чёртову секунду, мне кажется, что это она. Что она вернулась. Играет в какую-то свою дурацкую игру. Прячется среди них. А потом... — он сделал резкий, отрывистый жест рукой, — потом я вижу их страх. Настоящий, животный страх перед тем, кто я есть. А она... она никогда меня не боялась. Даже когда должна была. Даже когда я давал ей для этого все основания.
Ребекка слушала, не перебивая. Её лицо было серьёзным, но в голубых глазах не было осуждения. Было понимание. Странное, болезненное понимание того, через что он проходит. Потому что она тоже любила. И тоже теряла.
— Это не поможет, Ник, — наконец сказала она так же тихо. — Ты знаешь это. Ты просто хоронишь себя вместе с ними. По кусочку.
— А что поможет? — он резко повернулся к ней, и в его глазах снова вспыхнули искры той самой, дикой ярости, что так пугала всех. Но сейчас в ней была и беспомощность. Детская, отчаянная беспомощность. — Скажи, Ребекка! Что? Сидеть сложа руки и ждать, пока Элайджа и его команда юных волшебниц что-то там наколдуют? Молиться богам, в которых я не верил уже тысячу лет? Или, может, просто... смириться?
Последнее слово он выплюнул, как отраву.
Ребекка покачала головой. Она сделала шаг к нему и, к его величайшему удивлению, просто обняла. Нежно, по-сестрински. Её руки обвили его спину, а щека прижалась к его груди.
Клаус застыл. Он не помнил, когда они в последний раз обнимались просто так. Не для видимости, не для утешения после очередной ссоры, а вот так. По-настоящему. Возможно, ещё до того, как стали вампирами. Когда они были просто братом и сестрой, а не тысячелетними монстрами с трупами за своими спинами.
— Никто не говорит о смирении, — прошептала она ему в грудь. — Но эта охота... она убивает тебя. И когда она вернётся... а она вернётся, чёрт побери, она слишком упрямая и наглая, чтобы просто исчезнуть... что она увидит? Тень? Призрак того, кого любила? Ты хочешь, чтобы она вернулась к этому?
Его тело напряглось. Каждая мышца стала каменной. Потом медленно, очень медленно, расслабилось. Он не обнял её в ответ, но и не оттолкнул. Просто стоял, позволяя этому редкому, хрупкому моменту тишины и семейного тепла существовать.
— Она ненавидела бы это, — наконец выдохнул он, и голос его прозвучал устало, но без прежней ярости. — Ненавидела бы каждую секунду. Донимала бы меня вопросами и колкостями до самого конца наших дней.
— Именно, — Ребекка отстранилась, глядя ему в лицо. В её глазах блестели слёзы, но она не дала им скатиться. — Так что перестань быть идиотом. Приберись здесь. А потом... — она бросила взгляд на портрет, — закончи это. И начни рисовать что-то другое. Что-то, что не заставит тебе снова идти на охоту.
Она повернулась и направилась к выходу, но на пороге обернулась.
— И, Ник? — её голос снова приобрёл лёгкую, знакомую насмешливую нотку. — Если ты снова разгромишь мастерскую, я лично вылью всю твою коллекцию дорогого виски в канализацию. А потом заставлю тебя смотреть, как она утекает. Поэтичная казнь для поэтичной души, не находишь?
Клаус фыркнул. Это был слабый и хриплый звук, но в нём уже было что-то, отдалённо напоминающее смех.
— Угрозы, достойные тебя, сестрица.
— Я стараюсь, — она подмигнула ему и вышла, оставив дверь приоткрытой.
Клаус остался один. Он смотрел на портрет, на беспорядок в комнате, на свои запачканные краской и кровью руки. Внутри всё ещё была пустота. Но сейчас она казалась... не такой всепоглощающей. Как будто Ребекка пробила в ней маленькую, едва заметную трещину, через которую пробился слабый луч света.
Он вздохнул, подошёл к раковине в углу и начал мыть руки.
«Ладно, Искорка, — мысленно обратился он к портрету. — Ты выиграла этот раунд. Как всегда. Но игра ещё не окончена».
И впервые за два месяца в его глазах, пусть и на мгновение, мелькнуло не безумие и не отчаяние, а знакомое, опасное упрямство. То самое, с которым он шёл сквозь века, разрушая города и создавая новые. Только теперь целью была не империя. А одна-единственная, рыжая, невыносимая девушка, которая где-то там, в небытии или за его гранью, наверняка уже придумывала, как будет дразнить его, когда вернётся.
И он поклялся себе, что когда она вернётся, у него будет что ей ответить. Не слезами. Не яростью. А тем самым вызовом, той самой игрой, которую они вели с первого дня. Потому что иначе... иначе это было бы предательством. Предательством их странной, исковерканной, но единственно возможной любви.
Он вытер руки, подошёл к мольберту и аккуратно снял не законченный портрет. Возможно, он никогда его не закончит. Но когда она вернётся, он напишет ещё сотню таких — чтобы она, видя их каждый раз, сгорала от стыда.
Отнёс портрет к стене, где в ряд уже висело несколько других — все с её изображением, все в разных настроениях, но все одинаково... живые. Он повесил новый портрет в центре, отступил на шаг и оценил.
«Неплохо, — подумал он. — Для начала».
А потом развернулся и принялся за уборку, разгребая последствия собственной ярости.
Охота, возможно, и была закончена. Но вот война только начиналась.
И на этот раз его оружием будут не клыки и не ярость. А бесконечное, упрямое ожидание. И картина, которую он нарисует, когда она наконец вернётся.
Картина под названием «Добро пожаловать домой, стерва».
***
Выйдя на залитый солнцем двор, Элайджа достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Он нашёл последний пропущенный звонок, «Елена Гилберт», и нажал на зелёную иконку, поднося аппарат к уху. Тихий гул Нового Орлеана, запах яблок и далёкой реки мгновенно стали фоновым шумом для его напряжённого сознания.
— Елена? — спокойно спросил он, бросая взгляд на окно второго этажа, где находилась мастерская Никлауса. Он послал туда Ребекку, в надежде, что её сестринское упрямство и редкая уязвимость смогут достучаться до Никлауса там, где его собственные слова разбивались о каменную стену отчаяния.
Потому что Клаус был прав в одном, чёрт бы его побрал. Он, Элайджа, чувствовал её. Тончайшую, едва уловимую вибрацию на самом краю восприятия, похожую на далёкий звон хрустального бокала. Это было не сознание и не мысль, а скорее... сам факт её существования, слабый сигнал маяка в густом тумане небытия.
А Никлаус — нет. Для него там была лишь всепоглощающая тишина. И эта тишина, эта пустота, за которую невозможно было даже зацепиться, сводила его с ума сильнее любой физической боли. Возможно, каждый раз, встречая взгляд Элайджи, Клаус чувствовал, как бездна внутри него растёт. Ведь ему самому не за что было ухватиться.
— Как там Клаус? — сразу же, без предисловий, спросила Елена, и в её голосе сквозила неподдельная тревога.
Этот вопрос заставил уголки губ Элайджи дрогнуть в едва уловимой, горькой усмешке.
«Ирония судьбы», — подумал он.
Кто бы мог представить ещё четыре года назад, что двойник, которого он когда-то поклялся защищать от собственного брата, будет сейчас искренне беспокоиться о душевном состоянии того самого монстра? Но та сцена, разыгравшаяся два месяца назад на кладбище Мистик Фоллс, изменила многое.
Он видел, как она смотрела на Никлауса тогда. Видел её широко раскрытые, полные ужаса и понимания глаза, когда Клаус, осознав, что Селеста не вернётся, издал звук, средний между рычанием раненого зверя и человеческим стоном. А потом... потом потекли слёзы. Тихие, беззвучные слезы, которые почти никто не видел, но многие ощутили.
Но прошло всего мгновение после того, как последняя слеза скатилась с его щеки, и в нём что-то с громким щелчком переключилось.
Он начал крушить всё вокруг с яростью, от которой даже Первородные инстинктивно отпрянули. Остановить Клауса в таком состоянии было всё равно что пытаться голыми руками остановить торнадо.
И в тот момент Елена впервые по-настоящему увидела. Поняла, как сильно, как фундаментально Селеста влияла на него. Как она, сама того не ведая, стала тем самым шлюзом, что сдерживал бурю внутри него, перенаправляя её энергию на себя — на их словесные дуэли, дерзкие вызовы и эту странную, токсичную игру за которой скрывалось нечто большее.
Она не заставляла его меняться силой воли или моральными проповедями. Все, кто их знал, понимали, что это бесполезно. Но Клаус менялся рядом с ней. Медленно, неохотно, с откатами к редким вспышкам ярости и язвительными комментариями, но менялся.
И теперь, когда её не стало, не осталось ничего, что могло бы сдержать эту бурю.
— Он... существует, — наконец произнёс Элайджа, и в этом слове было куда больше смысла, чем в банальном «страдает». Иногда Элайдже казалось, что с того дня Клаус и правда лишь существует. Не живёт — нет, это было до неё. И не умирает — он был слишком упрям для этого. Он просто... был. Как сложный, опасный механизм, лишённый источника питания, но по инерции продолжающий издавать тикающие звуки.
Элайджа часто заставал его в мастерской. Клаус мог часами, иногда по нескольку дней, сидеть перед очередным портретом и просто смотреть. Как будто его сознание уходило куда-то, в параллельную реальность, где краска на холсте была живой кожей, а мазки кисти — её дыханием.
Или, что более вероятно, он просто тонул в воспоминаниях. В тех моментах, когда она смеялась ему в лицо, дразнила, закатывала глаза или, в редкие секунды тишины между ними, когда она просто молча смотрела на него так, будто видела не монстра, не гибрида, а... его. Просто его. Это пугало больше, чем его ярость.
А потом, спустя несколько недель этой леденящей тишины, он начал делать то, чего Элайджа, в глубине души, и ожидал. Охоту. Но не ради крови, не ради власти или даже спортивного интереса. Он убивал, чтобы... почувствовать. Чтобы хоть на миг разжечь внутри ту самую, угасающую искру. Он мог выследить человека, ведьму, оборотня, бродячего вампира — неважно. Важен был сам акт, момент, когда в глазах жертвы вспыхивал животный ужас перед силой, которой они не могли противостоять. И, кажется, это ненадолго приносило ему какое-то извращённое, пустое удовлетворение. Но эффект был кратковременным, как действие наркотика, после которого пустота возвращалась с удвоенной силой.
— Я просто... жду, когда он наконец взорвётся, что ли, — тихо призналась Елена, и её голос вывел Элайджу из раздумий. — Этого я от него больше всего и ожидала. А не этого... тихого сумасшествия.
На мгновение в трубке воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Елены и настойчивым шелестом бумаг на заднем плане. Она что-то листала или искала.
— Ладно, я звоню не только затем, чтобы проверить состояние Клауса, — шум бумаги стал громче. — Мы кое-что нашли. И Стефан тоже вышел на кое-какие следы. Кэролайн и Лекси уже отправились к нему, проверять зацепки. Мы все просто... надеемся, что это не заведёт нас в очередной тупик.
Элайджа кивнул, хотя она его не видела. Его взгляд снова прилип к окну мастерской, где теперь, судя по теням за стеклом, двигалась ещё одна фигура — Ребекка.
Пожалуй, в этот раз он ничего не скажет Клаусу об этом звонке. Не станет раскачивать и без того шаткую лодку призрачной надеждой. Потому что если это снова окажется ложным следом... тогда следующая вспышка ярости может стать последней. Не для кого-то на улицах Нового Орлеана. А для самого Клауса.
— Хорошо, спасибо, — сухо произнёс он, переводя взгляд на тротуар, где к дому неспешной, уверенной походкой приближался Марсель в компании пары своих вампиров. — Как появятся новости — звони сразу. До скорого, Елена.
Он быстро завершил звонок и в следующее мгновение, со скоростью, недоступной человеческому глазу, оказался у подножия ступенек, перехватывая гостей на полпути к парадному входу.
Марсель остановился, слегка приподняв бровь. Его спутники замерли чуть позади, чувствуя изменение в атмосфере.
— Элайджа, — Марсель кивнул, его голос был спокойным, но деловым. — Прерву твою... медитацию. Можно поговорить? Внутри.
Не «зайти». Не «заскочить на минуту». «Можно поговорить» — фраза, которая в устах Марселя звучала так же зловеще, как «у нас небольшая проблема» перед началом кровопролития.
Элайджа бесшумно отступил в сторону, пропуская их в холл. Он не закрывал дверь. Просто встал между гостями и лестницей, ведущей наверх.
— Марсель, — произнёс он, и в его бархатном голосе не было ни дружелюбия, ни враждебности. Была лишь абсолютная нейтральность, которая сама по себе была предупреждением. — Чем обязан?
Марсель не стал ходить вокруг да около. Он достал из внутреннего кармана куртки сложенный лист бумаги. Развернул его и протянул Элайдже.
— Пятая за две недели, — сказал он просто. — Район Лейквуд. Рыжая, карие глаза, двадцать три года. Полная экссангуинация, без признаков борьбы. Судя по характеру проколов — вампир. Очень старый и очень сильный.
Элайджа взял бумагу. Но не стал читать. Просто держал в пальцах, ощущая её вес. Он знал, что там написано. Знал каждый пункт. Знал, потому что всего двадцать минут назад кричал эти же слова в лицо своему брату.
— И ты пришёл ко мне, — констатировал Элайджа, поднимая глаза на Марселя. — Полагая, что я либо знаю, либо должен знать, кто стоит за этим.
— Я пришёл, потому что у нас был разговор, — поправил его Марсель, и в его тоне впервые прозвучало раздражение. Не ярость, а усталое, профессиональное раздражение человека, которому надоело вытирать чужую кровь. — После третьей девушки. Ты сказал, что разберёшься. Что это не повторится. Я поверил тебе. Потому что ты — Элайджа Майклсон. Твоё слово что-то значит. Или... — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе холла, пахнущем старым деревом и едва уловимым запахом краски, доносящимся сверху, — или раньше что-то значило.
Укол пришёлся точно в цель. Элайджа ощутил его как лёгкое жжение под кожей. Он не ответил сразу. Его взгляд перешёл на двух вампиров Марселя, будто оценивая их.
— Моё слово остаётся в силе, — наконец сказал Элайджа, и его голос приобрёл ту самую, опасную мягкость, которая обычно предшествовала очень неприятным событиям. — Ситуация находится под контролем.
— Под контролем? — один из вампиров Марселя, высокий брюнет в кепи, не удержался. Его губы искривились в презрительной усмешке. — Город паникует, полиция уже не справляется с версиями про серийного маньяка-вампира, а у нас тут... — он бросил многозначительный взгляд в сторону лестницы, — «ситуация под контролем». Удобно.
Элайджа медленно повернул голову в его сторону. Не всем телом. Только головой. Его тёмные глаза встретились с насмешливым взглядом вампира и слегка прищурились, предупреждая.
Вампир инстинктивно отпрянул, даже не осознавая почему. Усмешка сползла с его лица, сменившись внезапной, животной настороженностью.
— Твоё мнение, — тихо произнёс Элайджа, глядя прямо на него, — не запрашивалось. И впредь останется при тебе. Если, конечно, ты ценишь саму возможность его выражать.
В холле стало тихо. Даже пыль в луче света из бокового окна, казалось, замерла в воздухе.
Марсель тяжко вздохнул и поднял руку, останавливая своего подчинённого, который уже открыл рот для очередной глупости.
— Довольно, Тиерри, — сказал он, не отрывая взгляда от Элайджи. — Мы здесь не для демонстрации храбрости. Мы здесь для разговора, — он снова перевёл взгляд на Элайджу. — «Под контролем». Хорошо. Контроль подразумевает результат. Каков он? Когда это прекратится?
Элайджа развернул лист с отчётом, и сделал вид, что просматривает его. (Я уверена: у Элайджи на лбу в этот момент ползет бегущая строка, где красными буквами горит «Мне абсолютно похуй»).
— Расследование ведётся, — сказал он, и слова звучали так официально и беспристрастно, что даже Марсель на мгновение застыл. — Все доступные ресурсы задействованы. Как только будет результат, ты будешь проинформирован. Первым.
Это был откровенный, циничный отвод. Фраза «расследование ведётся» в их мире обычно означала лишь одно: «Мы похороним это так глубоко, что даже черви не найдут».
Марсель смотрел на него, и в его глазах Элайджа увидел не гнев, а что-то более сложное. Разочарование. Да, именно разочарование. Как будто он ожидал от Элайджи большего. Честности. Или хотя бы попытки её изобразить.
— Элайджа, — снова начал он, и его голос стал тише, почти конфиденциальным. — Я понимаю. Но мой город... он не может быть ареной для чьей-то личной... скорби. Я закрывал глаза на многое. На твои поиски, на хаос, который вы все устроили, возвращаясь из Мистик Фоллс. Но это... — он ткнул пальцем в отчёт в руках Элайджи, — это уже слишком. Это бросает тень на всех нас. На весь квартал. Если люди начнут охоту... если какая-нибудь ведьма решит, что пора наводить порядок своими методами...
— Тогда они столкнутся с тем, с чем столкнуться не хотели бы, — холодно закончил за него Элайджа. Он сложил отчёт пополам, аккуратно, по линии сгиба, и протянул обратно Марселю. — Спасибо за информацию. Мы учтём.
Это был прямой, недвусмысленный отказ от дискуссии. «Учтём» — не «разберёмся», не «остановим». «Учтём» и будем действовать так, как сочтём нужным.
Марсель взял бумагу. Не сразу. Его пальцы сомкнулись на ней, и на мгновение Элайджа подумал, что он её порвёт. Но нет. Он просто сунул её обратно в карман.
— Хорошо, — сказал он, и в этом одном слове прозвучала горечь. — Я понял. Твоё слово больше ничего не значит. Контроль — это иллюзия. Значит, я буду действовать соответственно.
— Я бы не советовала.
Сверху донёсся женский, слегка насмешливый голос. Все в холле, включая Элайджу (чьи уши, впрочем, уже уловили эти шаги на лестнице несколько секунд назад), подняли взгляды.
На середине широкой лестницы, опершись одной рукой о резную балюстраду, стояла Ребекка. Она выглядела так, будто собиралась на светский раут, а не на словесную дуэль с королём города. На ней было безупречное чёрное платье, на губах — ласковая и слегка игривая улыбка. Но глаза... Глаза были холодными.
— Если ты не хочешь начать войну с Майклсонами, — продолжила она, медленно спускаясь вниз, — в которой, мы все знаем, ты проиграешь. Наш брат может сейчас переживать не самые лучшие времена, но это не делает нас слабее. Это делает нас непредсказуемее. А ты, Марсель, всегда так не любил непредсказуемость.
Она спустилась и встала слева от Элайджи, её плечо почти касалось его. Не для поддержки, а чтобы образовать живую стену. Солидарность без слов.
— Я бы тоже не советовал, — раздался насмешливый, слегка ленивый голос справа.
Никто не услышал, как он подошёл. Даже вампиры Марселя вздрогнули, когда Энзо материализовался из тени под аркой, ведущей в гостиную. Он вышел в свет, поправляя куртку, с видом человека, нечаянно прервавшего скучный разговор. Его появление было настолько бесшумным и внезапным, что Тиерри, тот самый брюнет в кепи, инстинктивно принял боевую стойку.
Теперь они стояли втроём: Элайджа в центре, Ребекка слева, Энзо справа. Линия была не просто физической. Она была символической.
Глаза Марселя сузились, изучая Энзо. В них промелькнул быстрый расчёт. Энзо был новой переменной и новым игроком, чьи лояльность и сила оставались неизвестными.
— А ты кто? — спросил Марсель, потеряв на мгновение своё напускное высокомерие. Его тон выдавал не столько презрение, сколько осторожную переоценку обстановки.
Энзо лишь улыбнулся, и эта улыбка не дошла до его тёмных глаз.
— О, прошу прощения, — Энзо поднял глаза, и его взгляд скользнул по гостям с ленивым, почти скучающим любопытством. — Я лишь спутник этой очаровательной вампирши, — он бросил быстрый, игривый взгляд на Ребекку, который, впрочем, не смягчил общего впечатления. — Решил отправиться с ней, чтобы навестить её братьев. И, честно скажу, меня позабавили твои жалкие угрозы в сторону этой семейки.
Марсель медленно перевёл взгляд с Энзо на Ребекку, а затем на Элайджу. Эта новая расстановка сил говорила сама за себя. Они смыкали ряды. Сплочались.
Вокруг чего? Вокруг хаоса? Вокруг брата, который рыскал по городу, словно раненый зверь?
Ирония была настолько горькой, что Марсель буквально почувствовал её вкус на языке.
— Так это теперь как, семейный подряд? — спросил он, и его голос потерял всякую деловую нейтральность. В нём зазвучало холодное презрение. — Вы все собрались здесь, чтобы охранять его, пока он режет горожан на куски? Прекрасно. Просто великолепно. Тысячелетняя династия, скатившаяся до роли прислуги у психопата.
Ребекка сделала шаг вперёд, её голубые глаза презрительно окинули взглядом бывшего возлюбленного.
— Осторожнее с языком, Марсель, — прошипела она. — Ты переходишь черту, о существовании которой даже не подозреваешь.
— Черту? — Марсель засмеялся, но смех его был безрадостным. — Ребекка, в этом городе пятеро девушек лежат в морге с дырками в шее. Не считая ещё моих мёртвых вампиров, оборотней и пары ведьм. Какая ещё черта? Есть только трупы и тот, кто их оставляет. И если вы все решили стать его ширмой...
— Мы ничья ширма, — спокойно, но с той металлической ноткой, что заставляла замолчать даже самых дерзких, произнёс Элайджа. Он всё ещё стоял у подножия лестницы, но теперь казалось, будто он занимает всё пространство холла. Его спокойствие, как и всегда, было опаснее любой ярости. — Ситуация сложная. Она будет решена. Нашими методами. И без твоего вмешательства.
— «Вашими методами», — передразнил его Тиерри. Он, кажется, оправился от первого испуга и теперь, чувствуя поддержку босса, снова набрался наглости. — Это которые — похоронить всё поглубже? Или, может, найти какого-нибудь дурачка, который согласится взять вину на себя? Мы не дураки, Майклсон.
Энзо фыркнул.
— О, а я бы поспорил, — сказал он, лениво скрещивая руки на груди. — Твоё присутствие здесь, болтовня и эти дешёвые попытки запугать... Это как минимум глупо. Как максимум — самоубийственно. Но кто я такой, чтобы осуждать? Я сам любитель рискованных предприятий.
Его взгляд встретился с взглядом Марселя, и между ними пробежала искра взаимного признания. Два хищника, оценивающие друг друга. Марсель видел в Энзо не просто наёмную силу. Он видел в нём того, кто остаётся не из страха или долга, а потому что ему здесь... интересно. И это делало его в тысячу раз опаснее.
— Ладно, — Марсель медленно выдохнул, сдаваясь. Но лишь на время. Он кивнул своим людям, и те, нехотя, начали отходить к выходу. — Вы сделали свой выбор. Я сделаю свой. И когда полиция, или какая-нибудь ведьма, или, не дай бог, оборотни начнут стучаться в двери этого особняка... не говорите, что я вас не предупреждал.
— Мы ценим твою заботу, Марсель, — сказала Ребекка, и в её голосе снова зазвучала знакомая, язвительная сладость. — Она такая... трогательная. Прямо как в старые добрые времена, когда ты был мальчиком на побегушках.
Удар попал в цель. Марсель вздрогнул, как от пощёчины. Его лицо исказилось на мгновение, но он быстро взял себя в руки. Он бросил на них последний, тяжёлый взгляд и развернулся.
— Удачи, — бросил он через плечо, уже выходя на улицу. — Она вам понадобится.
Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. В холле повисла тишина, нарушаемая лишь далёким гулом города.
Первым нарушил молчание Энзо.
— Напряжённо, — констатировал он, возвращаясь в гостиную и разваливаясь в ближайшем кресле с грацией большого кота. — Но, должен признаться, чертовски увлекательно. Я и не думал, что в Новом Орлеане до сих пор есть кто-то, кто осмеливается ткнуть Майклсонов пальцем. Восхитительная наглость.
— Он не просто ткнул пальцем, — сухо заметила Ребекка, подходя к бару в углу холла. Она налила себе виски, не предлагая другим. — Он объявил войну.
— Он объявил войну потому, что мы сами дали ему для этого все основания, — тихо произнёс Элайджа. Он не двигался с места, его взгляд был прикован к закрытой двери, словно он мог видеть сквозь неё удаляющуюся фигуру Марселя. — Мы защищаем неоправданное. И он это видит.
— А что мы должны были делать, Элайджа? — Ребекка обернулась к нему, бокал в её руке дрожал, выдавая волнение. — Выдать Ника ему на растерзание? Чтобы Марсель устроил показательный суд на городской площади? Он наш брат. Да, он сошёл с ума. Да, он творит ужасные вещи. Но он наш. И мы не бросаем своих.
— Даже если наши убивают невинных? — спросил Элайджа, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала усталость. Не физическая. Душевная. Такая, что пробирала до костей.
Ребекка замерла. Бокал в её руке перестал дрожать. Она смотрела на брата, и в её глазах плескалась странная смесь: ярость, преданность, горечь и та самая, древняя, семейная солидарность, которая была сильнее любой морали.
— Да, — просто сказала она. — Даже тогда. Потому что если не мы, то кто? Мир? Мир давно махнул на нас рукой. У нас есть только мы сами. И эта... чертова семейная лояльность, которая, кажется, и есть наше единственное истинное проклятие.
Энзо наблюдал за ними с тем же интересом, с каким изучал бы красивый и дорогой экспонат в музее. Его губы растянулись в лукавой улыбке.
— Восхитительно, — прошептал он. — Вы все держитесь друг за друга, даже когда тянете друг друга на дно. Это... трогательно.
— Заткнись, Энзо, — беззлобно бросила ему Ребекка, отпивая виски. — Ты здесь не для философских наблюдений. Ты здесь, потому что тебе больше некуда идти, и потому что наш хаос тебя развлекает.
— И то, и другое верно, — согласился Энзо, поднимаясь с кресла. Он подошёл к ней, взял бокал из ее рук и отпил из него, глядя ей прямо в глаза. — Но, должен признаться, я начинаю к этой вашей безумной семейке привыкать. В ней есть определённый... шарм. Особенно когда вы все стоите плечом к плечу против общего врага. Это напоминает мне старые добрые времена.
— Времена, когда тебя заперли на столетие (Там было меньше, но кто считает?), а потом бросил единственный друг? — язвительно спросила Ребекка, но не отнимала бокал.
— Именно, — ухмыльнулся Энзо. — Но тогда у меня не было такой очаровательной компании.
Элайджа наблюдал за их тихим флиртом, но его мысли были далеко.
Марсель не шутил. Он мобилизует силы. И им нужно быть готовыми. Но как готовиться, когда одна половина семьи пытается сдержать другую, а та, в свою очередь, медленно самоуничтожается?
Он вздохнул, и этот звук заставил Ребекку и Энзо прерваться.
— Нам нужно поговорить с Колом и Финном, — сказал Элайджа, его голос снова приобрёл деловую чёткость. — Обсудить наши дальнейшие действия в городе. Марсель будет давить на все наши предприятия. Нам нужно быть на шаг впереди.
— А что насчёт... — Ребекка кивнула в сторону потолка.
— С ним я поговорю позже, — коротко отрезал Элайджа. — Сейчас ему нужно... остыть. И подумать.
Он не сказал, о чём именно. Может, о том животном отчаянии, что прорывалось сквозь ярость. Или о том, что, возможно, впервые за тысячу лет Никлаус Майклсон не знал, что делать. И это было страшнее любой его ярости.
Элайджа развернулся и направился вглубь дома, к кабинету, чтобы поговорить с Колом и Финном в относительной тишине. Ему нужно было планировать, защищать и удерживать семью. Потому что другого выбора у него не было. Он был старшим братом. (Да. Я всегда забываю про Финна!) А старшие братья не сдаются. Даже когда всё рушится.
Ребекка смотрела ему вслед, а потом перевела взгляд на Энзо.
— Ну что, — сказала она, забирая свой бокал обратно. — Готов к ещё одному раунду семейной драмы?
Энзо улыбнулся своей загадочной улыбкой.
— Дорогая, я живу ради этого.
А наверху, в мастерской, Клаус стоял перед чистым холстом. Кисть в его руке была неподвижна. Но в его глазах, пусть и на мгновение, вспыхнула не ярость и отчаяние, а холодная, безжалостная решимость.
Они все против него? Хорошо. Он покажет им, что значит быть против Клауса Майклсона. Он найдёт её. Вернёт. А потом... потом он разберётся со всем остальным. Со всем этим миром, который осмелился отобрать у него то, что принадлежит ему по праву.
И первым на очереди будет Марсель.
***
Тюремный мир
В это же время...
Время в этом месте текло странно. Не то чтобы оно остановилось — нет, день сменялся ночью, блинчики на завтрак превращались в пасту на ужин, а музыка в плейлисте Деймона зациклилась так, что я уже во сне слышала припев «My Sharona». Но ощущение было такое, будто мы застряли в одной особенно затянутой и абсурдной серии ситкома, сценаристы которой явно переживали творческий кризис.
Деймон у плиты с бутылкой бурбона был живым воплощением этого кризиса. Он двигался под музыку с той же театральной грацией, с какой обычно вырывал сердца (или глотки), но сейчас это выглядело как пародия. Пародия на нормальность в мире, где нормальностью было делить пространство с ведьмой, древним злом в образе Стефана и собственной совестью в лице меня.
— Он вообще в курсе, что мы фиктивную жеребьёвку устраиваем, чтобы он снова вытащил короткую соломинку? — прошептала я, наклоняясь к Бонни. Мы стояли в кухонном проёме, наблюдая, как Деймон с видом сосредоточенного декана кулинарного института переворачивает очередной блин. Или панкейк. Разницу я так и не уловила, а спрашивать теперь было поздно — он бы счёл это личным оскорблением.
— Думаю, он даже не замечает, что его водят за нос, — так же тихо отозвалась Бонни, бросая на меня взгляд исподлобья. В её глазах читалась всё та же смесь усталости и странной, почти уютной привычки к этому безумию. — А если и замечает, то не подаёт вида. Но я никогда в жизни не признаюсь, что его блинчики чертовски вкусные. Это будет равносильно полной капитуляции.
Я фыркнула. «Капитуляция» в нашем случае была растяжимым понятием. Мы все уже сдались — просто делали вид, что ещё играем по правилам. Правила, кстати, были просты: не убивать друг друга, делить обязанности по дому и стараться не сходить с ума от повторяющегося дня. Последнее было самым сложным.
Деймон, закончив с блинчиками, развернулся к нам с подносом, на котором аккуратной стопкой лежали золотистые круги. Его губы растянулись в той самой, опасной ухмылке, которая когда-то сводила с ума половину Мистик Фоллс.
— Завтрак пода-а-ан, дамы, — протянул он, с лёгким поклоном. — И сегодня, специально для нашей дорогой Бон-Бон, я добавил в тесто щепотку корицы. Знаю, как ты её любишь.
Бонни скривилась, но взяла тарелку. Еда в этом мире была хоть каким-то развлечением. Тем более что Деймон теперь готовил действительно хорошо. Возможно, это был его скрытый талант, о котором никто не подозревал, пока он не тратил всё своё время на попытки соблазнить или убить кого-нибудь.
— Спасибо, — пробормотала она, избегая его взгляда. — Корица... прекрасная идея.
— О, я полон идей, — парировал Деймон, его глаза сверкнули знакомым озорным блеском. — Например, есть идея о том, как мы могли бы разнообразить наш досуг. Чтобы наша дорогая, загадочная Ариэль опять не ушла в свою хрустальную раковину, как делала это в первые две недели нашего тут появления. Мы же все соскучились по твоим остроумным комментариям и разрушительным порывам. Правда, Бонни?
Я медленно повернула голову в его сторону и навела на него тот самый взгляд. Взгляд, который ясно говорил: если он не закроет свой саркастичный рот в следующие две секунды, чья-то голова слетит с плеч и покатится по кафельному полу. Я уже мысленно просчитывала траекторию.
Вилка, лежавшая на краю стола, дёрнулась, зависла на секунду в воздухе и метнулась в сторону Деймона. Он, не отрывая от меня взгляда, инстинктивно и с привычной ловкостью уклонился, и вилка с глухим стуком вонзилась в деревянный фасад кухонного шкафа позади него.
— Грубо, — оскорблённо бросил он, даже не обернувшись посмотреть на ущерб. — И предсказуемо. Жалко, что твой телекинез — единственное развлечение здесь, пока магия нашей любимой ведьмы нам, к сожалению, недоступна. А то мы могли бы устроить настоящее шоу.
— Я не уходила в свою раковину, — грубо поправила я его, и мои пальцы сами собой потянулись к холодному металлу кольца на безымянном пальце. Я машинально провернула его. Деймон прищурился и его взгляд скользнул по этому движению, задержавшись на камне, который даже в искусственном свете кухни отливал глубоким багрово-чёрным светом.
— Ага, конечно, — протянул он, садясь на стул и разваливаясь на нём с видом короля, наблюдающего за гладиаторскими боями. — Значит, твоё молчание, растянувшееся на две недели, было всего лишь... художественной паузой? Прелюдией к тому моменту, как ты в прекрасном порыве разнесла дом Гилбертов и, по счастливой случайности, пару соседних домов? Жалко только, — он сделал драматическую паузу, отпивая бурбона, — что на следующий день, по волшебным законам этого проклятого места, они все благополучно вернулись в свой первоначальный, скучный вид. Как ни в чём не бывало. Обидно, правда? Даже разрушить что-то по-настоящему здесь не получается.
И чёрт его побери, он был прав. Самое унизительное было даже не в самом факте разрушения, а в этой бесконечной системе возвращения всего к первоначальному виду. Можно было выпустить всю ярость, всю боль, всю накопленную за месяцы (а может, и годы) бешеную энергию — а наутро проснуться и увидеть ту же самую, идеально восстановленную лепнину на потолке или целую посуду. Это было похоже на попытку пробить кулаком воду. Тратишь силы, а результата — ноль.
Первые дни здесь были как пробуждение после особенно жестокого похмелья. Только вместо головной боли — всепоглощающая пустота, звон в ушах и странная, сосущая тяжесть в груди. Я молчала не из-за шока или горя. Я молчала, потому что пыталась нащупать связь. Проверить, цела ли та самая нить, что связывала меня с Элайджей.
А когда поняла, что она не просто цела, а натянута, как струна перед концертом, на котором все музыканты умерли... вот тогда и начался цирк.
Деймон, разумеется, всё перевернул с ног на голову. В его извращённой вселенной моё молчание означало либо глубокую депрессию (скучно), либо заговор против него (интересно). Он предпочёл второе и принялся меня "развлекать" с упорством танка, застрявшего в песочнице.
— Твоё молчание было настолько громким, что я начал слышать в нём скрытые послания, — продолжил он, намазывая на блинчик импровизированный сироп из каких-то ягод. — Например: «Деймон, будь добр, разнеси полквартала, чтобы мы не скучали». Или: «Интересно, что будет, если телепортировать кота в микроволновку?» К сожалению, котов здесь не оказалось.
Бонни, сидевшая рядом с Деймоном и методично разрезавшая свой блинчик на идеальные квадратики (верный признак нарастающего психоза), фыркнула.
— Единственное скрытое послание, которое она тебе посылала, было «отвали». Но твой эгоцентризм перевел это как «пожалуйста, продолжай».
— О, Бон-Бон, ты начинаешь понимать мой язык! — Деймон приложил руку к сердцу с театральным умилением. — Это прогресс. Скоро мы с тобой будем читать друг другу сонеты Шекспира вместо утренних газет. Которые, к слову, тоже отсутствуют. Кроме одной-единственной. Как и интернет, и телевидение. Чёрт, я даже не могу посмотреть, как Клаус сходит с ума без нас. Это уже перебор.
Моё кольцо на пальце будто отозвалось лёгким жжением на его слова. Или это мне показалось. Я сжала кулак, чувствуя, как холодный металл впивается в кожу.
— А тут он, пожалуй, прав, — раздался спокойный голос сзади.
Мы трое повернулись и уставились на Сайласа. Он стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, с таким видом, будто только что вернулся с утомительного заседания клуба любителей скуки.
— Этот гибрид, лишённый возможности вернуться в Мистик Фоллс и разнести тот проклятый город по кирпичикам, наверняка устроил нечто фантастическое, — продолжил он, небрежным жестом смахивая с плеча невидимую пыль. — Уверен, сейчас он либо рисует очередной портрет, на котором твои глаза смотрят с подозрительным благоволением, либо убивает кого-нибудь, пытаясь найти в их крови хоть каплю смысла.
— О, ты наконец вернулся со своей прогулки? — язвительно спросил Деймон, делая глоток бурбона прямо из бутылки. — Нашёл выход в соседнюю вселенную? Или хотя бы работающий телевизор?
— Это не прогулка, это разведка, — с усталым раздражением произнёс Сайлас. — Я ищу любую возможную дыру. Если я как-то затащил нас всех сюда, то должен и вытащить.
Кстати, это было ещё одной странной деталью. Сайлас, видимо пытаясь спасти свою жизнь (и заодно мою шкуру), каким-то непостижимым образом сумел перенести нас в это непонятное место. Точнее, не столько перенести, сколько найти. Он и сам не мог понять, как это вышло. И, кажется, был крайне удивлён, обнаружив рядом Бонни с Деймоном. Их он точно не собирался спасать.
Я до сих пор помнила его лицо в тот момент, когда мы все очутились на пустынной улице Мистик Фоллс.
— И какие успехи, о великий исследователь загробных интерьеров? — не унимался Деймон. — Нашёл трещину в матрице? Или, может, инструкцию по эксплуатации этого дурацкого места?
— Успехи... минимальны, — Сайлас медленно вошёл на кухню. Он подошёл к столу, взял со столешницы яблоко, покрутил его в пальцах и откусил. Жест был настолько человеческим, что казался фальшивым. — Это место... оно реагирует на силу. На попытки его изменить. Но чем сильнее воздействие, тем упорнее оно возвращает всё на круги своя. Как резиновая лента. Разорвать её силой не получится. Нужно... найти слабое место. Нить, за которую можно дёрнуть.
— А пока мы ищем эту волшебную ниточку, мы тут все медленно сходим с ума от бесконечных блинчиков и твоего сарказма, — констатировала Бонни, отодвигая тарелку. — Замечательно.
— Ты могла бы помочь, — тихо сказал Сайлас, переведя на неё свой взгляд. — Твоя магия, даже будучи заблокированной, остаётся частью тебя. Она может чувствовать то, что недоступно другим.
— Моя магия сейчас чувствует только тошноту от твоего высокомерия и непрекращающийся гул в ушах, — парировала Бонни, но в её голосе не было прежней ярости. Была лишь усталость. — Я пыталась. Каждый день. И каждый день получаю в ответ одну и ту же тишину. Как будто я пытаюсь разговаривать с глухой стеной. Только стена, в отличие от этого места, хотя бы не отвечает саркастичными комментариями.
Я слушала их перепалку, и пальцы снова потянулись к кольцу. Оно было единственным, что связывало меня с реальным миром. Не просто куском металла — а якорем. Буквальным. В минуты особой тишины, когда Деймон засыпал (или делал вид), а Бонни уходила в свою комнату медитировать (или рыдать), я закрывала глаза и сосредотачивалась на нём. И тогда, сквозь густой туман этого места, пробивалась тончайшая, едва уловимая нить.
Элайджа.
Я знала, что он тоже чувствует эту связь. Иногда, в редкие секунды, по ней пробегала слабая, тёплая волна — не утешение, а скорее проверка. Как будто он набирал мой номер и ждал гудка, просто чтобы убедиться, что линия ещё жива.
И каждый раз, когда я это чувствовала, внутри что-то сжималось в тугой, болезненный узел. Потому что я знала, что он там не один. Там был Клаус. Мой Клаус.
А я здесь. В компании телепата, ведьмы и вампира с комплексом бога.
— Ты опять уходишь, — голос Деймона вырвал меня из раздумий.
Я открыла глаза. Все трое смотрели на меня. Сайлас смотрел с холодным, аналитическим интересом. Бонни — с усталым сочувствием. А Деймон — с той самой, ехидной усмешкой, которая скрывала что-то более сложное.
— Не ухожу, — возразила я, но голос прозвучал хрипло. — Просто думаю.
— О чём? О том, как бы нам всем отсюда выбраться? Или о том, как твой гибрид сейчас кого-нибудь убивает в честь твоего отсутствия? — Деймон откинулся на спинку стула, закинув ноги на стол. — Знаешь, я даже завидую ему. У него там хотя бы есть на кого сорвать злость. А у нас тут только вилки летают.
Я не ответила. Потому что он был прав. Всё внутри меня сжалось в холодный комок от одной этой мысли.
Я не питала иллюзий насчёт натуры Клауса. За ним тянулась такая вереница трупов, что прежней Селесте, той, что жила в просто мире, стало бы дурно. Но сейчас... В этом месте его зверства казались чем-то отдалённым, почти абстрактным. Кадрами из особенно кровавого фильма.
И в этом была самая страшная часть. Я его не боялась. Даже не осуждала. Я принимала его. Принимала его целиком. С его яростью, с его маниакальной одержимостью, с его способностью в миг перейти от язвительной улыбки к убийственному бешенству.
Потому что все эти тёмные стороны были неотделимы от того света, что он иногда позволял себе показать. От той яростной преданности, с которой он защищал своих. От странного, почти детского любопытства, с которым он наблюдал за миром, когда думал, что никто не видит.
Оставаться с ним значило принять на себя часть его прошлого, его грехов и его дурной репутации. И меня это... не пугало. Не так, как должно было бы.
Потому что рядом была моя семья. И они, чёрт бы их побрал, тоже когда-то свернули не на ту дорогу.
Дженна и Финн. Мой мозг до сих пор зависал, пытаясь соединить эти два имени. Дженна — моя тётя с огненным характером и сковородкой наготове. И Финн Майклсон — древний, чопорный, вечно брезгливый Первородный, который девятьсот лет проспал в гробу, пропустив все основные семейные драмы. Их союз казался настолько же невероятным, как пингвин, влюбившийся в кактус.
Но я видела. Видела, как он на неё смотрит. И как она отвечает ему взглядом. Будь у кого-то смелости её тронуть... Я была уверена, что тихий Финн превратился бы в ту самую разрушительную силу, от которой когда-то бежал. Только не ради убийства, а ради защиты своей новой, странной, бесконечно хрупкой семьи.
А Елена... Елена с Колом. Это было даже не «свернуть не туда». Это было как прыгнуть с обрыва в вулкан с улыбкой на лице. Кол был хаосом в обличье человека. Непредсказуемым, опасным, временами откровенно жестоким. Но он видел в ней то, чего не видели другие. И она... она отвечала ему той же дикой, бесшабашной энергией.
Моя семья погрузилась в мир Майклсонов с головой. И часть меня ликовала. Это был самый эпичный, самый безумный фанфик, который только можно было вообразить. Но другая часть, более взрослая и более испуганная, понимала: за каждый лучик счастья в этом мире приходилось платить кровью. Часто чужой. А иногда — своей.
— Ладно, — я резко ударила ладонями по столу. — Я иду в магазин. Хочу тех безумно вредных чипсов.
— Опять? — брезгливо проговорил Деймон, делая вид, что его испугала моя внезапная агрессия. — Ты каждые три дня берёшь их, ешь пачками, а потом жалуешься, что тебя тошнит и что ты «никогда больше». Но цикл, как всегда, повторяется. Это уже даже не зависимость, это какой-то ритуальный танец самоуничтожения. Шаг первый: тоска. Шаг второй: чипсы. Шаг третий: раскаяние. Шаг четвёртый: повторение. Мы могли бы поставить спектакль.
— Но я хочу их каждый день. Понимаешь? — скрестив руки на груди, сказала я. — Ты только представь, как долго я сдерживаюсь, чтобы их не съесть! Мне нужно что-то искусственное, солёное и такое, от чего язык потом будет чесаться.
Деймон фыркнул, но в его глазах промелькнуло нечто вроде понимания. Он сам находил своё безумие в повторяющихся ритуалах — в блинчиках, в бурбоне, в попытках провоцировать нас всех. Это были его якоря в море бессмысленного однообразия.
Бонни слабо улыбнулась, глядя на нас. Её улыбка была усталой, но настоящей. За эти недели мы все научились читать друг друга по мелочам. Эта улыбка означала: «Вы оба идиоты, но это единственное, что меня здесь держит».
А Сайлас лишь закатил глаза с тем самым выражением вечного страдания интеллектуала, вынужденного делить пространство с примитивными существами.
И в этот самый момент, как по расписанию (а оно здесь и было расписанием), мы снова заметили, как снаружи всё потемнело. Но не плавно и естественно. Это было резкое, неестественное угасание света, будто кто-то щёлкнул гигантским выключателем. Солнечное затмение, которое происходило тут каждый... день.
— Ну вот и снова, — Деймон поднял бутылку бурбона вверх, как будто произнося тост за очередной акт этого спектакля, и сделал глоток прямо из горлышка. — Великое помутнение небесного светила. Теперь можно и прогуляться. Бон-Бон, ты с нами? Или предпочтёшь остаться наедине с нашим милым соседом-телепатом и его плодотворными размышлениями о бренности бытия?
Бонни, раздражённо закатив глаза, встала и в ответ кивнула.
— Пойду. Сидеть в четырёх стенах с вами ещё хуже, чем гулять по этим улицам с вами же. По крайней мере, вид другой.
Мы двинулись к выходу, но на пороге я обернулась. Сайлас не двигался. Он сидел за столом, уставившись в стену, его пальцы медленно вращали то самое яблоко. Он выглядел... не просто задумчивым. Он выглядел так, будто пытался разобрать по винтикам саму ткань этого места, и это медленно сводило его с ума.
— Эй, — бросила я ему. — Не сожги дом, пока нас нет. Знаю, что искушение велико.
Он даже не повернул головы.
— Не волнуйся, — произнёс он, и его голос прозвучал отстранённо, как будто из другого помещения. — Если и решу что-то сжечь, начну с библиотеки. Там стоит собрание сочинений Виктора Гюго в кожаном переплёте. Выглядит оно настолько самодовольно и благостно, что уже давно напрашивается на костёр. Это могло бы стать... экспериментом. Проверить, восстанавливается ли пепел.
Деймон фыркнул, толкнул дверь, и мы всем скопом вышли в этот странный, словно законсервированный, мир.
***
Мы ехали по магазину огромного супермаркета, осматривая полки с таким притворным интересом, как будто не видели их сто раз. Я сидела в тележке, специально созданной для мамочек с детьми, болтая ногами и оглядывая пространство. Деймон толкал тележку с преувеличенным энтузиазмом, то и дело резко поворачивая её, так что я вынуждена была хвататься за борта, а Бонни шла рядом, сгребая в тележку всё, до чего дотягивались её руки: банки с оливками, пачки печенья странных форм, баночки со специями, названия которых нельзя было прочитать.
В любом случае, мы единственные люди в этом мире. Продавцов, кассиров и других покупателей не было. Деньги были не нужны. Еда всегда оставалась свежей и возвращалась на свои места, даже если мы уносили целую полку. Такие вылазки, когда мы осматривали магазины или бродили по безлюдному городу, стали одним из видов развлечения. Или ритуалом выживания.
Вот только «пассажир» в тележке менялся. Иногда это была Бонни, иногда я, а порой и Деймон, которого я могла подтолкнуть телекинезом, если он начинал слишком уж заноситься.
Кажется, мы просто сходили с ума и развлекались как могли в этом скучном, предсказуемом мире.
— Тормози, — приказала я Деймону, и он резко, с визгом колёс, затормозил перед стендом с консервированными фруктами. Яблоки, груши, персики... и ананасы. Сегодня мне хотелось ананасов. Или нет? Я не знала. Но в любом случае отказывать себе в еде не было причин. Еды было в избытке.
Вечность, состоящая из бесконечного шоппинга и еды без последствий. Мечта обжоры и кошмар для души.
Продукты сыпались в тележку с одержимостью заправского шопоголика. Бонни закидывала туда банки с ананасами, пакеты с хлопьями и какие-то яркие коробки, чьё содержимое уже давно перестало иметь значение.
— Знаешь, что меня больше всего бесит? — Деймон толкал тележку, небрежно обходя пустые стеллажи. — Не то, что нет нормального алкоголя. Хотя это, конечно, преступление против человечности. А то, что даже если бы он был — похмелья бы не было. Всё сбрасывается. Как в игре, где ты сохраняешься и загружаешься. Безнаказанность — это скучнейшая штука в мире.
Я свесила ногу с тележки, наблюдая, как носок моих туфель чертит по полу.
— Ты бы тогда пил до бесконечности, — флегматично заметила Бонни, швыряя в тележку баночку арахисовой пасты. — Пока не начал видеть розовых пони или пока тебе не надоело бы твое собственное лицо в отражении бутылки.
— О, а вот это уже интересно! — Деймон оживился. — Эксперимент: сколько времени потребуется вампиру, чтобы допиться до состояния, когда он начнёт разговаривать с мухой? Жаль, проверить не получится. Утром проснёшься — и снова трезвый и полный сил. Как проклятый.
Он фыркнул и резко развернул тележку в сторону алкогольного отдела. Как всегда. Это был своего рода ритуал: подойти, посмотреть на бесконечные ряды одинаковых бутылок с дешевым виски, вздохнуть и отойти. Сегодня он не стал отклоняться от сценария.
— Я вот что думаю, — я откинула голову назад, уставившись в стерильно-белые лампы под потолком. — Может, это не тюрьма. Может, это психушка. Специально для нас. Где нас лечат от наших... изъянов характера. Повторением одного и того же дня, пока мы не научимся вести себя прилично.
— Тогда они явно переоценили наши способности к обучению, — парировала Бонни. — Или недооценили наше упрямство. Деймон не научится прилично вести себя, даже если этот день повторится миллион раз.
— Обижаешь, — Деймон приложил руку к сердцу с театральным видом. — Я могу быть очень мил, когда захочу. Просто... не хочу. Здесь.
Мы выкатили из-за угла, и впереди, как и всегда, открылась бесконечная аллея холодильников с напитками. Я уже знала, что в третьем слева, на второй полке, стоит та самая газировка с личи, которую я однажды попробовала и теперь брала из принципа.
— А что, если это чистилище? — продолжала я. — Мы все тут застряли, потому что... ну, мы все грешники. Ты — за убийства и сарказм. Бонни — за колдовство и связи с вампирами. Я — за... эгоизм? За то, что связалась с вами? Сайлас — за всё сразу. И мы должны тут отбывать срок, пока не искупим вину.
— О, отличная теория! — Деймон снова развернул тележку и теперь катил её задом наперёд, глядя на нас. Его глаза сверкали тем самым опасным блеском, который предвещал либо гениальную идею, либо полный коллапс. — Значит, чтобы выбраться, нам нужно... стать святыми? Бон-Бон, ты готова к покаянию? Можешь начать с того, чтобы перестать смотреть на меня так, будто я таракан, которого ты вот-вот раздавишь.
— Это не покаяние, — сухо ответила Бонни. — Это базовое самоуважение. И нет, не готова.
— Тогда, боюсь, мы застряли здесь навечно, — Деймон развёл руками, чуть не задев стеллаж с детским питанием. — Потому что я отказываюсь каяться. У меня слишком длинный список грехов, и я горжусь каждым пунктом.
Он бросил Бонни вызывающий взгляд, но та лишь скривила губы, взяла с полки банку кофе и швырнула её в тележку.
— Ты просто боишься, что если станешь святым, то твоя репутация испортится, — сказала она. — И кому тогда ты будешь читать свои саркастичные монологи?
— Именно! — Деймон хлопнул себя по лбу. — Ты поняла! Я должен сохранять образ. Ради вас всех. Чтобы у вас было на кого злиться. Это моя жертва. Мой крест.
Я рассмеялась. Звук смеха в этом пустом супермаркете прозвучал странно, почти неприлично громко.
— Спасибо за твои страдания, — сказала я. — Мы их ценим. Теперь давай за целыми ананасами. Я сегодня хочу почувствовать себя на тропическом острове. Пусть даже и в воображаемом.
Мы двинулись дальше. Тележка скрипела, продукты в ней покачивались, и на секунду всё это могло показаться нормальным. Обычный поход в магазин. Если не смотреть по сторонам и не замечать, что кроме нас здесь ни души. Ни кассиров, ни охранников, ни других покупателей. Только бесконечные ряды товаров под безжизненным светом ламп.
— Знаешь, что самое противное? — снова заговорил Деймон, уже подходя к фруктовому отделу. — Я начинаю скучать по людям. По их тупости, по их панике, по их жалким попыткам казаться умнее, чем они есть. Даже по Клаусу с его вечными тирадами. Здесь слишком... стерильно. Даже для вампира.
— Ты скучаешь по хаосу, — констатировала Бонни, выбирая самый спелый на вид ананас. Хотя все они были одинаково идеальными, без единого пятнышка. — Потому что без хаоса ты не знаешь, кто ты.
Деймон замер, его пальцы сжали ручку тележки.
— Ого, Бон-Бон, да ты сегодня философ! — он улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. — Может, это и правда чистилище, раз уж ты начала говорить мудрости. Скоро, глядишь, и прощать меня начнёшь.
— И не надейся, — парировала она, но в её голосе не было прежней жёсткости. Была усталость. Та самая, общая усталость, которая всех нас здесь сковала.
Я взяла ананас из её рук и швырнула его в тележку. Он глухо стукнулся о дно, завершив этот маленький, бессмысленный ритуал.
— Ладно, хватит грустить, — сказала я, спрыгивая с тележки. Ноги немного затекли и заныли, напоминая, что даже в этом месте тело сохраняло свои примитивные слабости. — Теперь за чипсами. Я сегодня чувствую себя особенно саморазрушительной.
— Ты же клятвенно обещала, что это в последний раз, — простонал Деймон, с драматизмом закатывая глаза. — Твои точные слова, если я не ошибаюсь, были: «Эти чипсы — гадость, от которой язык сводит судорогой, и я больше никогда, слышите, никогда их не куплю!» Это было два дня назад. Целых два дня воздержания! Героический подвиг.
— Я же шла сюда ради них, — нагло заявила я, уже направляясь к знакомому ряду. — Меня зовут Селеста Гилберт, а не «человек слова». Сегодня я хочу именно их, а завтра, возможно, захочу другие. Самых солёных, самых искусственных, самых откровенно противных.
Я остановилась перед полкой и замерла. Мозг на секунду отказался обрабатывать информацию. Полка, обычно забитая яркими упаковками моих любимых (и ненавистных) чипсов, была пуста. Абсолютно пуста. Только голый металл, отражавший свет ламп.
Я ткнула пальцем в пустоту, потом поводила рукой в воздухе, будто чипсы могли быть невидимыми.
— ГДЕ МОИ ЧИПСЫ?
Сбоку, из-за угла, где располагалась зона отдыха с пластиковыми столиками, шезлонгами и искусственными пальмами, раздался странный, приглушённый грохот — будто кто-то неуклюже свалился с шезлонга. А следом — слабый, сдавленный стон, больше похожий на хихиканье, подавленное в последний момент.
Мы втроём синхронно застыли, как олени в свете фар. Мозг отчаянно пытался найти логичное объяснение.
Грохот? Может, что-то упало само по себ... Нет! Здесь ничего никогда не падало само по себе. Стон? Показалось. Должно было показаться.
— Мне кажется, или... — Деймон не договорил. Его глаза, секунду назад полные скуки, теперь сузились до опасных щелочек. В них вспыхнула дикая, живая искра. Он первым сорвался с места.
Мы все рванули за ним, бросив тележку посередине прохода. Ноги несли нас через алкогольный отдел, мимо вечно одинаковых бутылок, к импровизированному «пляжу» супермаркета.
И там, в одном из шезлонгов, развалясь с царственной небрежностью, восседало совершенно новое, незнакомое лицо.
Парень. На вид лет двадцать пять. Тёмные волосы, голубые глаза, в которых плескалось озорное, беззастенчивое любопытство. На нём была простая чёрная футболка, потрёпанные джинсы и куртка. Зелёная. Или скорее оливковая. В его руках зажата та самая, украденная с полки пачка чипсов. Он смотрел на нас с таким самодовольным, чуть насмешливым выражением лица, будто минуту назад точно не падал с шезлонга, пытаясь спрятаться или затаить дыхание.
Мы втроём зависли как изваяния, уставившись на пришельца. Пришельца, который поедал мои чипсы.
Он игриво приподнял руку с чипсами, указывая большим пальцем на себя. На его губах играла беззаботная, открытая улыбка, которая, однако, не смягчала острого, оценивающего взгляда, скользнувшего по каждому из нас.
— Я Кай, — представился он, и его голос прозвучал легко, не смотря на чипсы во рту. — Рад знакомству. Не ожидал, что тут будет такая... оживлённая компания, — затем его рука с пачкой вытянулась вперёд, нагло предлагая мне то, что по праву уже должно было считаться моим. — Чипсы? Твои, кажется. Немного... эм, скучноватые на вкус, если честно. Но что есть.
Я не сдержалась. Или, скорее, не успела подумать. Инстинкт и два месяца накопленного раздражения сработали быстрее. Моя рука метнулась вперёд, и я резко выхватила пачку у него из пальцев. Пакет хрустнул и несколько чипсов высыпалось на пол.
— Эй! — он сыграл оскорблённую невинность, прижимая теперь пустую ладонь к груди. Его брови поползли вверх, но в голубых глазах не было ни капли настоящей обиды. Только азарт. — Это грубо! Я же делился!
Я сжала смятую пачку в руке, чувствуя, как внутри всё закипает. Это был не гнев. Это была первая за два месяца настоящая, живая эмоция, не связанная со скукой или тоской по дому. Это было потрясение. И дикое, неудержимое любопытство.
— Кто ты? — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло от неожиданности. — Откуда ты здесь взялся? И, чёрт побери, почему ты ешь мои чипсы?
Кай улыбнулся ещё шире, обнажив ровные зубы. Он медленно поднялся с шезлонга.
— А вот это, — сказал он, окидывая нас взглядом, полным нескрываемого веселья, — уже гораздо более интересные вопросы. Я как раз собирался задать их вам. Потому что, судя по всему, мы все здесь оказались не совсем... по своей воле. И, кажется, у нас появилась общая проблема. Или, — его взгляд скользнул по моему лицу, затем по Деймону и Бонни, — невероятно удачная возможность. Зависит от точки зрения.
Он сделал паузу, давая нам осознать его слова.
— И, если честно, я порядком заскучал в одиночестве. Ваше появление — самое интересное, что случалось со мной за... ну, за очень долгое время. Так что... — он снова улыбнулся, и в этой улыбке было нечто по-настоящему опасное, что никак не вязалось с его безобидной внешностью, — давайте знакомиться поближе. У меня такое чувство, что наши приключения только начинаются.