8.
Первые признаки она пыталась игнорировать. Убеждала себя, что просто переутомилась, что всё это последствия стресса. Но дни шли, а зеркало всё меньше отражало ту Элору, которую она знала.
Кожа побледнела до болезненной прозрачности. Под ней начали проступать вены — синие, потом фиолетовые, а местами почти чёрные, как трещины на фарфоре. Красный цвет глаз больше не исчезал, даже когда она спала. Аппетит пропал полностью, а тело с каждым днём становилось всё легче, слабее, будто она таяла изнутри. Утром она едва могла подняться с кровати.
Том всё это видел и молчал. В его молчании была тревога, но не жалость — она бы её не вынесла.
— Собирай вещи.— голос тома был холоден. Он стоял в дверях её комнаты, не отводя взгляда.
— Куда?...
— Ты переезжаешь ко мне. С этого момента ты под моей защитой. Здесь ты умрёшь. Я этого не допущу.
— Том, я не могу просто взять и переехать. Мама... — она пыталась встать, но ноги подкосились. Он подхватил её на руки и поставил на кровать.
— Позвони ей. Скажи, что у тебя теперь парень, и ты решила жить у него. Можешь плакать, можешь врать, но она не должна тебя видеть. Ни в коем случае.
Она долго не могла набрать номер. Пальцы дрожали. Том сидел напротив, мрачно глядя на неё.
Мама ответила с первого гудка.
— Привет, солнышко! Как дела? Ты ещё долго будешь в гостях у друзей?
Элора глотнула воздух.
— Мам, я... я переезжаю к своему парню. Это серьезно.
Тишина на том конце. Потом — голос пропитанные недоверием и лёгкой паникой:
— К какому парню? Элора, ты что... Ты же почти не знакома с никем в этом городе! Я хочу тебя видеть. Я приеду за тобой.
— Нет!— слишком резко. Она сжалась.— Нет, мам. Не надо. Всё хорошо. Я взрослая. Мне нужно побыть с ним.
— Ты плакала? Элора, у тебя голос странный. Ты точно...
— Пока, мама. Я позвоню позже. Люблю тебя.
Я отключила и расплакалась.
Дом Тома был намного лучше. Он был в современной стиле и не смахивал на место сходки готов. От этого стало легче.
Там её ждали все они.
Билл с той де хищной улыбкой и искренней тревогой в глазах.
А ещё были другие:
— Мирайя— высокая, темнокожая вампирша с глазами цвета янтаря. Её голос был холоден, словно металл, а движения точны, как у охотницы.
— Рейн — бледный парень с белыми волосами и рублеными чертами лица. Говорил мало, но всегда смотрел пристально, словно просвечивал насквозь.
— Теренс— самый старший, седой, с глубокими шрамами на лице. Когда он говорил, все молчали.
И именно Теренс первым подошёл к Элоре.
Он встал рядом, не спрашивая разрешения, провёл пальцем по её щеке, потом по шее и достал крошечную иглу. Быстро проколол ей палец. Капля крови блеснула на её ладони.
Он закрыл глаза и вдохнул.
— Она гибнет.— хрипло выдохнул он.— Но внутри неё просыпается не просто вампир. Это не обычная кровь. Это древняя линия.
— И что это значит? — Том подошёл ближе.
Теренс обернулся.
— Это значит, что если мы не обратим её в ближайшие сутки — она умрёт. Но если обратим... она может уничтожить нас всех.
— Что ты предлагаешь?— Билл уже не улыбался.
— Сделать выбор. Или дать ей умереть. Или рискнуть и обратить. Но делать это должен только один из нас. Кто сможет её контролировать и держать, если она сорвётся.
Все посмотрели на Тома.
Он не отводя взгляда от Элоры произнес:
— Я это сделаю.
•
Том сидел рядом с ней, не отрывая взгляда от её иссохшего тела, почти прозрачного лица. Его пальцы осторожно убирали пряди со лба, будто в этом касании была надежда удержать её ещё на грани жизни. Она дышала тяжело и редко, как будто каждое движение лёгких было борьбой против невидимой тяжести. Щёки впали, под глазами проступили глубокие тени, а губы стали настолько бледными, что сливались с кожей.
— Всё. Хватит ждать.— тихо прошептал он, больше себе, чем ей.— Я слишком долго колебался.
Его ладонь легла ей на щеку. Он склонился к ней, медленно, словно боялся испугать, и в его глазах было нечто, похожее на отчаяние. Он прижался губами к её шее — не к спешке, не с голодом, а с нежностью. Но когда клыки прокололи её кожу, всё изменилось.
Боль была молниеносной, жгучей, пронизывающей до костей. Элора закричала, так, как никогда раньше. Это был крик, в котором смешались страх, ужас, огонь и внутренний взрыв. Она выгнулась в дугу, руки судорожно схватили простыню, пальцы побелели от напряжения. Вены на шее начали пульсировать, и кровь с шипением вливалась в рот Тома.
Он отстранился сразу же, как только почувствовал, что граница пройдена. Капля крови скатилась по его подбородку. Он тяжело дышал, смотрел на неё, вцепившись пальцами в край кровати, будто боялся сделать ещё хоть одно движение.
Элора замерла. Её тело дрожало, глаза закатились, а потом она безвольно обмякла и осела в подушки. Том подскочил, перехватив её, не дав голове удариться. Он тряс её, звал, шептал её имя, прижимал к себе, но дыхание исчезало, пульс угас.
— Чёрт, Элора — его голос сорвался.
•
Три дня она не дышала. Сердце не билось. Температура кожи исчезла. Её тело стало неподвижным. Ни одно из сверхчувств вампиров не улавливало в ней признаков жизни. Даже Теренс, самый старший и опытный среди клана, молча произнёс: «Она не справилась. Слишком поздно. Её тело отказалось принять силу»
Том не верил. Он не ел, не покидал дом. Но когда она не проснулась на третий день, он ушёл. Не выдержал смотреть.
Билл попытался взять всё под контроль. Именно он приказал Мире и Рейну одеть её — сдержанно, красиво. Чёрное платье из тонкого шелка мягко облегало её тело, подчёркивая неестественную хрупкость. Волосы распустили и закрутили в мягкие волны, убрав их с лица. На губы нанесли легкий блеск, чтобы скрыть синеву.
— Похорон нет. Мы не можем отдать её людям. Мы сами попрощаемся.— сказал Билл и все молча согласились.
Её уложили в большой комнате на втором этаже, где окна были закрыты и воздух стоял тяжёлый, густой. Один за другим члены клана подходили, чтобы попрощаться, в тишине.
Мирайя шептала слова прощания на древнем языке.
После чего все покинули комнату, оставив Элору в одиночестве.
Комната погрузилась в полную тьму. Ни один звук не проникал сквозь тяжёлые стены. Но внутри неё, под этим безмолвием, что-то начало меняться.
Вены, давно погасшие, зашевелились. Кровь, словно пробуждённая ударом грома, рванулась по сосудам, как кипящая лава. Внутри всё сжалось, а потом разжалось — резко, болезненно. Сердце, долгое время, молчавшее, будто в ярости ударило один раз. Потом второй. Третий. Каждый удар — как раскат грома в тишине.
Мышцы дрогнули. Веки дёрнулись. Внутри мозга, как взрыв сверхновой, вспыхнуло осознание. Тьма начала трескаться, ломаться изнутри, как ледяная поверхность под ногами. Воздух в комнате словно сгустился, стал плотным, наполненным электричеством. Вены на её теле засияли мягким красноватым светом. Пальцы пошевелились. Дыхание прорвалось наружу — хриплое, рваное, почти звериное.
И вдруг — глаза. Они распахнулись резко, яростно. Больше не просто красные — они полыхали, как горящие угли. Взгляд был нечеловеческим. Диким.
Она была жива.
Но уже не та, что прежде.