25
Камин догорал. В пламени оставались только угли, и от них шёл мягкий красноватый свет.
Чонин сидел молча, обхватив колени. Его взгляд был устремлён в огонь, но мысли блуждали где-то далеко.
Сынмин тихо нарушил тишину:
— Ты всегда такой настороженный. Будто весь мир против тебя.
Чонин усмехнулся, но горько.
— А разве не так? Я слишком хорошо знаю цену доверия. Стоит только открыть сердце — и его разорвут.
Сынмин слегка наклонил голову, наблюдая за ним.
— Кто причинил тебе боль?
Чонин долго молчал. Потом всё же выдохнул:
— Те, кому я верил. Танец для меня был всем… А они… использовали меня, предали, выбросили, как ненужную вещь. С тех пор я никому не позволял приблизиться.
Голос дрогнул, и Чонин резко сжал пальцы, будто боялся показать слабость.
И вдруг он почувствовал — чьи-то пальцы осторожно коснулись его руки. Не властно, не грубо. Аккуратно.
Сынмин.
— Я не хочу быть тем, кто причинит тебе ещё одну рану, — тихо сказал он. — Но я хочу быть рядом, даже если ты не пустишь меня дальше.
Чонин поднял на него взгляд. И впервые в его холодных глазах отразилось что-то тёплое.
Он не ответил словами. Просто позволил своей руке остаться в его ладони.
Для Сынмина этого было достаточно.
Они сидели так до самого рассвета, и между ними возникло хрупкое, но настоящее доверие
Ночь была беззвёздной, ветер выл за окнами особняка, а в коридорах слышался лишь гул свечей. Чонин снова бродил, не находя себе места. Его сердце било тревожный ритм, будто в нём поселился чужой голос.
У камина в гостиной он увидел Сынмина. Тот сидел в кресле, держа бокал вина, и пламя отражалось в его глазах.
Сынмин (спокойно, но с усмешкой):
— Ты опять не спишь.
Чонин (глухо):
— Потому что здесь невозможно уснуть. Слишком… тяжело дышать.
Сынмин поставил бокал на столик и медленно поднялся. Его шаги были почти беззвучны, но Чонин чувствовал — каждое движение тянет его, как магнит.
Сынмин (тихо, глядя прямо в глаза):
— Тяжело… потому что рядом я?
Чонин хотел возразить, но слова застряли. Его пальцы сжались в кулаки. Он устал бежать. Устал от собственной защиты.
Чонин (шёпотом, почти дрожа):
— Я ненавижу это чувство.
Сынмин (наклоняясь ближе, почти касаясь его лба):
— Но ты не можешь его убить.
Между ними оставалась лишь тонкая, невыносимая грань. И вдруг Чонин сам сделал шаг вперёд — словно сдался. Его ладони дрожали, когда он коснулся плеча Сынмина.
Чонин (срывающимся голосом):
— Почему… я хочу этого?
Сынмин ухмыльнулся, но в его взгляде вспыхнул огонь, настоящий, живой. Он обхватил лицо Чонина ладонями и медленно, настойчиво поцеловал.
Поцелуй был не резкий и не властный — он был долгим, жадным, будто обоим не хватало воздуха. Чонин сначала пытался оттолкнуть, но через мгновение его руки уже обвили шею Сынмина, прижимая ближе.
Они оторвались только тогда, когда дыхание стало сбивчивым. Лбы их всё ещё соприкасались.
Сынмин (шёпотом, почти нежно):
— Теперь ты знаешь. Ты мой.
Чонин закрыл глаза. Впервые за долгое время он позволил себе слабость: он прижался к груди Сынмина, позволяя крепким рукам обнять себя.
И впервые ночь в особняке стала тёплой.
Чонин заснул рядом с ним, а Сынмин долго смотрел на его лицо, холодное, но теперь чуть смягчённое сном.
Сынмин (тихо, самому себе):
— Скоро ты сам признаешь, что любишь.
Утро в особняке было редким гостем. Сквозь тяжёлые шторы пробивались бледные лучи, окрашивая комнаты в серо-золотой свет. Чонин проснулся, чувствуя тепло чужих рук вокруг себя. Сынмин всё ещё спал, его дыхание было ровным, а губы тронула лёгкая тень улыбки.
Чонин осторожно отстранился, но пальцы Сынмина сильнее сжали его запястье — словно он даже во сне не хотел отпускать.
Чонин (шёпотом, с дрожью):
— Зачем ты держишь меня так крепко?..
Он сел на край кровати и прикрыл лицо ладонями. Его сердце колотилось не от страха, а от чего-то нового, пугающе-сладкого.
Сынмин открыл глаза и, заметив его смущение, тихо усмехнулся.
Сынмин:
— Боишься признать?
Чонин резко посмотрел на него, но во взгляде уже не было холодного льда. Только усталость и растерянность.
Чонин:
— Ты рушишь всё. Мою силу, мой покой… Я не понимаю, почему не могу оттолкнуть тебя.
Сынмин (мягко, с едва заметной нежностью):
— Потому что твоё сердце уже выбрало.
Молчание повисло в воздухе. Чонин отвернулся к окну, но почувствовал, как Сынмин встал и подошёл сзади. Его руки обвили талию Чонина, подбородок лёг на плечо.
Сынмин (шёпотом, в самое ухо):
— Не нужно говорить сейчас. Просто позволь мне быть рядом.
Чонин сжал зубы, но не двинулся. И в этой неподвижности было больше согласия, чем в любых словах.
Он прикрыл глаза и позволил себе то, чего никогда не делал раньше — довериться.
Вечер опустился на особняк. Огонь в камине трещал, отражаясь в бокалах с вином, которые стояли на столике. Чонин сидел в кресле, задумчиво глядя в пламя. Его пальцы дрожали — не от холода, а от того, что мысли всё больше возвращались к Сынмину.
Дверь бесшумно открылась. В комнату вошёл он — уверенный, но без своей обычной усмешки. На этот раз в его глазах горело что-то мягкое, не свойственное жестокому охотнику.
Сынмин подошёл ближе и сел напротив, склонив голову.
— Ты избегаешь меня весь день, — сказал он тихо.
Чонин отвёл взгляд.
— Может быть, так будет лучше.
Сынмин:
— Лучше для кого? Для тебя? Для меня? Или для того страха, за который ты прячешься?
Чонин резко поднял глаза — в них был вызов, но уже без прежнего холода.
— Ты думаешь, я боюсь тебя?
Сынмин склонился ближе, опираясь руками на подлокотники кресла, словно запирая его. Их лица оказались так близко, что Чонин почувствовал его дыхание.
Сынмин (шёпотом):
— Нет. Ты боишься себя. Боишься признать, что хочешь меня так же, как я тебя.
Слова повисли между ними, будто искры над огнём. Чонин сжал кулаки, пытаясь вырваться, но вдруг остановился. Вместо этого его пальцы сами потянулись к воротнику Сынмина, словно боясь потерять эту близость.
Чонин (почти неслышно):
— Если я позволю… всё изменится.
Сынмин склонился ещё ближе.
— Всё уже изменилось.
И тогда Чонин впервые сам потянулся вперёд. Их губы встретились — не в порыве ярости и борьбы, а в долгом, осторожном, но обжигающем поцелуе. В нём было столько сдержанной страсти и нежности, что Чонин не заметил, как его руки обвили шею Сынмина.
Когда они отстранились, дыхание обоих было сбивчивым.
Сынмин (с улыбкой):
— Вот и всё. Ты больше не сможешь отрицать.
Чонин опустил взгляд, щеки его горели, но он не оттолкнул.
— И не хочу.