Семейные драмы
Джул
Я медленно открыла глаза и осмотрела комнату. Обстановка была еще непривычной: мебель, которую я видела перед сном, казалась чужой, а шторы на окнах пропускали лишь слабый свет. Это было новое место, новая жизнь, и я снова перевела взгляд на обстановку, пытаясь привыкнуть.
– Клаус? – тихо позвала я, чувствуя себя немного странно. Кровать рядом со мной была пустой. Обычно он просто гладил меня по волосам или нежно смотрел, пока я просыпалась, словно боялся нарушить мой сон. Но сейчас его здесь не было. Это сразу насторожило меня.
Я напряглась, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. Может быть, он просто встал пораньше? Медленно приподнявшись, я опустила ноги на прохладный пол и осмотрелась. Комната была тихой, даже слишком. Я вскоре направилась к ванной, предполагая, что он мог быть там, но дверь была приоткрыта, и свет внутри не горел. Пусто.
Стараясь не делать лишнего шума, я продолжила поиски. Пройдя через несколько комнат, я дошла до той, что должна была быть мастерской Клауса. Уже на подходе я заметила тонкую полоску света, пробивавшуюся из-под двери. Значит, он там? Несколько секунд я стояла, колеблясь, слушая тишину, нарушаемую лишь слабым шорохом с той стороны. Он точно был где-то здесь. Не торопясь, я пошла через дом, переходя из одной комнаты в другую. И вот наконец заметила тонкий луч света, пробивавшийся из-под двери мастерской.
Я остановилась на мгновение, раздумывая, стоит ли входить. Клаус часто проводил там время, когда был чем-то увлечен. А вдруг я помешаю? Может, он сосредоточен? Несколько секунд я колебалась, а затем решила, что все же загляну. Тихонько толкнула дверь, и та мягко открылась.
Клаус стоял у мольберта, держа кисть в руке. Его светлые волосы слегка растрепались, а взгляд был полностью сосредоточен на холсте. Я молча наблюдала за ним, чувствуя, как внутри меня разливается тепло. Он выглядел таким спокойным, будто весь мир сузился до одного момента – до его работы.
– Как спалось, синеглазка? – вдруг произнес он, даже не оборачиваясь. Его голос был мягким, но в нем слышалась едва заметная улыбка.
– Неплохо, – ответила я, входя внутрь и делая пару шагов вперед. –
Я прошлась взглядом по Клаусу и закусила губу. Клаус стоял наполовину обнаженный, на нем были одни джинсы, что давало идеальный обзор на торс Ника и на все его кубики. Я продолжила стоять на месте просто пялясь на его пресс и его прекрасное телосложение. Когда я наконец-то оторвала свой взгляд и встретилась взглядом с Ником, я увидела, как т от лишь усмехнулся и хмыкнул, а потом вернулся к своему делу.
- Что ты рисуешь? – спросила я, сделав шаг к нему, я не видела холст, ведь он был лицом к Нику.
- То, что и все эти последние месяца? – просто ответил Ник.
Я приподняла бровь и сделала ещё несколько шагов, и теперь я видела Холст. Я сразу же посмотрела на Ника с широко распахнутыми глазами. На холсте была нарисована я, стоящая на коленях перед Клаусом, после того, как отсосала ему. И он передал это с такой точностью, что я была шокирована. Мои глаза смотрели снизу вверх на Клауса, которого не было на картине, кроме его ног. Моя рука лежала на его бедре и выглядела такой крошечной на нем. Сперма стекала по моему подбородку, и мой большой палец прикоснулся к подбородку, то остановить её продвижение вниз.
- Какого хуя? – ошарашенно произнесла я.
- Это на случай, если мы когда-то разлучимся. – просто ответил Ник.
- И для чего тебе понадобится тогда эта картина? – усмехнулась я и сложила руки на груди.
- Догадайся. – хмыкнул он, и наши взгляды встретились.
- У тебя есть мой инстаграм для этого или другие фотографии. – произнесла всё ещё, усмехаясь я.
- Да, но у меня определённо нет таких фотографий. – он специально выделил предпоследнее слово. – Или ты хочешь исправить это? – добавил с ухмылкой.
- Очень в этом сомневаюсь. – ответила просто я, а потом принялась оглядываться. – Когда ты успел перевезти все эти картины? – спросила я, смотря на холсты скрыты тканью.
- Пока ты спала. – просто ответил он, дорисовав некоторые штрихи на картине.
- Почему ты не оставил их у себя в особняке? – спросила я.
Тот лишь приподнял бровь и молча кивнул в сторону холстов, стоящих вдоль стены. Я нахмурилась, решив, что лучше посмотреть, что именно он скрывает. Взмахнув рукой, я сдернула ткань, покрывающую картины. Она упала на пол с мягким шорохом, и я, обернувшись, замерла.
Передо мной предстала целая галерея из моих изображений. Я ахнула, чувствуя, как дыхание перехватило от неожиданности. На стене, на мольбертах, в беспорядке стояли и висели около двадцати картин. Их было так много, что я растерялась. До этого я видела лишь пару работ с собой, но сейчас... Я не могла отвести взгляд.
На одной из картин мы с Клаусом танцевали – тот самый момент с нашего первого свидания. Я вспомнила, как нервничала, чувствуя его руку на своей талии, и теперь этот момент был запечатлен на холсте, с точностью передающий все детали: от моего платьица до его слегка взъерошенных волос.
На другой картине был эпизод нашей второй встречи, когда мы впервые говорили друг с другом лицом к лицу. Его взгляд был напряженным, но в нем читалось столько силы, что я невольно почувствовала, как по коже пробежали мурашки.
Далее – я лежу головой на его коленях. Этот момент был с того страшного дня, когда на меня напал Деклан. Я помнила, как он избил меня, желая добиться своего, и как Клаус нашел меня и долго не отпускал, обнимая, пока я спала. На картине была запечатлена именно эта сцена, и она выглядела так нежно, что я почувствовала, как сердце сжалось.
Следующая картина была неожиданно яркой. Это была сцена, где мы гуляли с собаками. Я даже не помнила, как он мог заметить все эти мелкие детали: улыбку, свет, падающий на нас сквозь деревья, и даже тот момент, когда я потянулась к щенку, чтобы подбодрить его.
Но были и более суровые работы. На одной из картин я переводила слова Лэгана в подвале Майклсонов. Этот момент был трудным, полным напряжения, но картина передавала что-то большее. Там был эпизод, когда я, не выдержав его слов, ударила Лэгана по лицу. Это выглядело так, будто я бросала вызов чему-то большему, чем просто человеку.
Я шагала от одной картины к другой, открывая и закрывая рот, но слова не находились. Каждая работа была настолько детализированной и эмоциональной, что я терялась в собственных чувствах. Это было слишком много, и вместе с тем... слишком красиво.
– С каждым днем этих картин будет всё больше и больше, – нарушил тишину его голос. Он звучал ровно, спокойно, словно сам факт создания этих работ был чем-то обыденным. – У меня никогда не закончатся моменты с тобой, которые я хочу увековечить.
Я обернулась к нему, все еще осмысливая увиденное. Наконец, глубоко вдохнув, я произнесла:
– Ты и правда одержим мной. – В моем голосе сквозила нотка удивления, смешанного с легкой иронией.
– С первого гребанного дня, – ответил он, даже не пытаясь скрыть свою уверенность.
Я нервно усмехнулась, покачав головой.
– Больной псих, – пробормотала я, даже не вкладывая в эти слова настоящего упрека.
– Может быть, – его губы тронула усмешка. – Но кто из нас больше больной псих? Это ты влюбилась в такого, как я.
Наши взгляды встретились, и на мгновение я почувствовала странную смесь нежности и вызова.
***
Я вернулась домой в Аллистополь уже несколько часов назад, и, честно говоря, была рада снова оказаться здесь. С детства этот город был для меня местом, где время словно замирает, а воспоминания обрастают новым смыслом. Завтра у Марсси и Мирсси день рождения — им исполняется семнадцать. В голове всё никак не укладывалось, как они умудрились в свои пятнадцать устроить такую вечеринку, что там буквально рекой лился алкоголь. Хотя то было для меня ожидаемо, ведь близняшки никогда не хвалились своей сдержанностью. Это был их стиль — яркий, шумный, немного безрассудный. Меня не возмущало количество выпивки, а скорее удивляло, как их отец мог дать на это зелёный свет. Дядя Габриэль, казалось, всегда был человеком строгих правил, но, видимо, умел закрывать глаза на то, что касалось своих детей.
С другой стороны, на наших с Джонни днях рождения алкоголь тоже был обычным делом. Мы давно взрослые, а после смерти родителей у нас почти не осталось тех, кто бы нас контролировал. Джексон, наш старший брат, старался за всем следить, но ему было сложно совмещать это с работой. Может, Габриэль тоже просто понимал, что нельзя всё время держать подростков в жёстких рамках? Я всё-таки верила, что у него на этот счёт был свой особенный подход.
Я сидела на диване в гостиной, задумчиво скрестив ноги и машинально перебирая пальцами края пледа. Уютный вечерний свет, струившийся через шторы, наполнял комнату тёплым, медовым сиянием. В этот момент раздался звук открывающейся входной двери, и в прихожую вошёл Джексон. Он был в своём неизменном костюме — как всегда элегантен и подтянут.
— Джулиана? — удивление отразилось в его голосе. — Ты уже здесь? Я думал, ты приедешь позже.
— Я собиралась, — сказала я, вставая с дивана и приветливо улыбнувшись. — Но потом решила, что лучше провести вечер со своими любимыми братьями.
С этими словами я быстро подбежала к нему и крепко обняла, чувствуя, как его рука мягко коснулась моих волос. Джексон всегда был для меня особенным. Его поддержка, даже без слов, была неоценимой. Как обычно, он нежно поцеловал меня в висок — это был его неизменный жест, который всегда дарил ощущение спокойствия и защиты.
— А где все остальные? — поинтересовалась я, не отпуская его руку, когда мы вместе двинулись в сторону кухни.
— Хлоя... — Джексон задумался, слегка приподняв бровь, словно вспоминая последние новости. — Она пошла поговорить с Сэмом. Кажется, у них что-то важное. Зейд ищет стаю оборотней, но обещал скоро вернуться. Джонни... — он замялся, бросив на меня взгляд. — Джонни сказал, что придёт к ужину, но, ты же знаешь, с ним всё может быть непредсказуемо.
Его слова вызвали у меня лёгкую улыбку. Да, Джонни действительно был тем ещё авантюристом. Однако, несмотря на его непостоянство, я знала, что на важных для семьи событиях он всегда старается присутствовать. Мы продолжали разговор на кухне, погружаясь в приятную атмосферу нашего общего дома. Здесь всё казалось таким знакомым и родным: старый стол с мелкими царапинами на его поверхности, которые остались ещё с детства, лёгкий запах кофе и корицы, доносившийся из угла комнаты, и мягкий свет лампы, придающий всему вокруг уют.
Я любила Джексона. Может, моим номером был Джонни, ведь он был моим братом-близнецом, но с Джексоном всё было иначе. С ним я чувствовала себя по-настоящему защищённой и понятой. Он был старше, умнее, увереннее, и его спокойствие, его уверенность в том, что всё будет хорошо, наполняли мою душу теплом. Когда я говорила с Джексоном, у меня не было ощущения, что он осуждает меня или спорит со мной. Я знала, что он никогда не накричит, даже если я была не права, никогда не разозлится на меня и всегда поддержит. Он был для меня чем-то большим, чем просто братом. Он был опорой, которую я искала в этом мире.
Но была одна проблема. Возможно, он не чувствовал того же по отношению ко мне. Не потому, что он меня не любил, а потому, что его любовь была другой. Джексон заменял мне отца, с тех пор как мы потеряли своих родителей. Я видела, как он взял на себя эту тяжёлую ношу, даже не жалуясь, как он старался быть для нас всех примером, быть тем, кто решает проблемы, чтобы мы могли просто жить. Но именно из-за этого теперь он смотрел на меня как на ребёнка, которого нужно оберегать, а не как на равного. Я могла говорить с ним о чём угодно, но всегда чувствовала, что он скрывает свои собственные переживания. Джексон не делился своими проблемами. Он просто держал их в себе, потому что считал, что должен решать только наши.
Но я знала, что он любил меня. Любил больше всех, даже если никогда не говорил этого вслух. Все знали. Я была его номером. До того, как появилась Хлоя, я была для него важнее всех. Он обожал меня и Джонни, но между нами с ним всегда была особая связь. И всё же, когда Хлоя вошла в нашу жизнь, я не почувствовала ревности. Наоборот, я была счастлива, что она у нас появилась.
Хлоя... Она стала для нас кем-то невероятным. После её появления наши отношения с Джексоном не ухудшились, а скорее даже улучшились. Она принесла в нашу семью ту лёгкость, которая так нам всем была нужна. Я видела, как она заботится о Джексоне, как успокаивает его, когда он перегружен, и за это я была ей благодарна. Хлоя нашла своё место в нашей семье, став для нас чем-то вроде старшей сестры.
Она любила проводить время со мной и Джонни. Даже когда мы были детьми, она часто присоединялась к нашим играм, и я видела, как ей это нравится. Но самое удивительное было в том, что эта её теплая привязанность осталась и сейчас. Каждый раз, как я появлялась в её поле зрения, она тут же звала меня с собой — что-то обсудить, куда-то пойти, просто быть рядом. Хлоя умела находить общий язык с каждым, даже с Зейдом. А Зейд был не из простых. Утихомирить его, направить его пыл в нужное русло — это было практически невозможно, но Хлое удавалось. И за это я, кажется, любила её больше всего.
Она была королевой нашей семьи. Если я была принцессой, которой позволяли немного капризничать и быть легкомысленной, то она была той, на кого смотрели с восхищением. Её любили все, без исключения. У неё была особая сила — доброта, умение заботиться, понимание каждого из нас. Она знала, как выслушать, как поддержать, как дать понять, что ты не один. Хлоя стала для нас старшей сестрой, хотя формально ей никогда не приходилось играть эту роль.
Мы с ней никогда не соревновались. Она могла быть ближе к Джексону, чем я, могла быть той, к кому он обращался, когда ему нужна была поддержка, но я не чувствовала себя забытой. Хлоя всегда находила место и для меня, и для Джонни, и для каждого из нас. В её присутствии было легко быть собой. Она привносила в нашу семью ту гармонию, которая нам всем так необходима.
— Ты голодна? — уточнил Джексон, вынимая из кармана пиджака телефон и кладя его на стол.
— Миссис Сиран предлагала что-то приготовить, но я отказалась, чтобы подождать, когда все остальные приедут, — призналась я, скрестив руки на груди.
Он хмыкнул, качая головой. Это было так похоже на меня — ждать всех, хотя сама я уже начинала умирать с голоду.
— Я могу приготовить что-то перекусить, — предложил он с лёгкой улыбкой.
— Давай, — вздохнула я, чувствуя, как голод постепенно превращается в легкую слабость. — Иначе мой желудок начнёт есть сам себя, — простонала я и плюхнулась на высокий стул у кухонного острова, театрально закрыв глаза рукой.
— Драма, как всегда, на высоте, — заметил он с иронией, но в его голосе звучала мягкость. Он подошёл к холодильнику, открыв дверцу, а я устроилась поудобнее.
— Как дела в Новом Орлеане? — спросил он, заглядывая внутрь и рассматривая полки.
— Неплохо, — ответила я задумчиво, подперев рукой щёку. — Даже очень хорошо, если честно, — добавила чуть протянуто, сама удивляясь, что говорю это.
Он на мгновение остановился, оглянувшись через плечо.
— Ты нашла друзей? — в его голосе прозвучал искренний интерес.
Я на секунду замерла, перебирая слова, прежде чем всё же ответить.
— Вообще-то, да.
— Они хорошие? — он слегка повернулся ко мне, в руке держа пару продуктов, которые только что достал.
— Почему ты спрашиваешь это именно сейчас, когда полез за ножами? — я засмеялась, представляя себе картину, и мои слова вызвали лёгкую улыбку на его лице. Его уголки губ чуть приподнялись, и это был тот Джексон, которого я обожала.
— И да, они хорошие, — добавила я, наблюдая за тем, как он ставит еду на разделочную доску.
Брат поднял голову, его взгляд встретился с моим.
— Рядом с ними я чувствую себя комфортно, — проговорила я почти удивлённо, как будто эти слова только что сами сформировались у меня в голове.
— Правда? — его голос прозвучал с лёгким оттенком удивления, но это было приятное удивление.
Я кивнула.
— Я рад, что ты нашла себе таких людей, — искренне сказал он, вернувшись к приготовлению.
— Ты даже не попросишь пересказать всю их жизнь и семейные драмы? — поддразнила я, чуть прищурив глаза.
— Оставлю это Джонни, — мягко ответил он, не отрываясь от работы. — Просто скажи, если ты когда-нибудь будешь нуждаться во мне. Или если кто-то посмеет обидеть тебя.
Его голос был серьёзным, но в нём звучала та неизменная забота, которая всегда согревала моё сердце.
— Конечно, Джейс, — улыбнулась я, чувствуя себя легко и спокойно.
Встав со стула, я направилась к кухонному шкафу, над которым располагалась моя коллекция чая. Эти полки давно уже превратились в мой маленький храм. Чаи занимали почти всё место, но никто в доме не жаловался. Наоборот, мне постоянно привозили новые сорта — редкие, экзотические, иногда даже странные. Это было нашей маленькой семейной традицией.
— Как дела с кланом? — спросила я, перебирая пачки чая, чтобы выбрать что-нибудь к ужину.
Джексон на секунду остановился, задумчиво посмотрев на продукты перед собой, затем вздохнул.
— Всё было бы не так плохо, если бы Зейд и Джонни не были такими... критичными, — наконец ответил он, продолжая нарезать овощи.
— О чём ты? — я обернулась к нему, слегка нахмурившись.
— Они считают, что семейство Майклсонов — это наша самая большая проблема. Как будто не понимают, что Майклсоны были нашей проблемой уже столетия, и за это время ничего кардинально не изменилось. Сейчас у нас есть дела поважнее. Рядом с нами находятся те, с кем нужно разобраться гораздо быстрее, но они этого не видят.
Я стояла, не в силах пошевелиться, словно каждая клетка моего тела окаменела. Слова Джексона, прозвучавшие так спокойно и решительно, эхом отдавались в моей голове, пока страх накрывал меня всё сильнее. Вот он — этот момент, которого я всегда боялась. Я знала, что рано или поздно это произойдёт, но слышать это от своего собственного брата, делало всё ещё более болезненным.
Майклсоны. Я всегда знала, что они наши враги. Слышала это с самого детства. Их имена шептали на семейных собраниях, обсуждали с мрачными лицами за закрытыми дверями. Но для меня они никогда не были просто врагами. За этими именами стояли люди, которые значили для меня больше, чем я готова была признать. Люди, которым я доверяла. Люди, с которыми у меня была связь. И теперь, когда Джексон говорил о планах против них, когда мои братья обсуждали, как справиться с Майклсонами, я не могла думать о стратегии, как они. Я могла думать только о том, как каждый раз пытаться их спасти.
Джексон был главой нашего клана. Это значило, что он всегда стоял на передовой, всегда был тем, кто принимал самые сложные решения. И это значило, что он был в самой огромной опасности. Майклсоны... Нет, Клаус был опасен для него. Я видела это. Видела в глазах Клауса ту холодную ярость, которая могла уничтожить кого угодно. Он был готов на всё ради своей семьи, и если его семья была под угрозой, он бы убил Джексона, не задумываясь.
Но правда была ещё страшнее. Я понимала, что сама была частью этой угрозы.
Я была предательницей.
Предательницей во всех смыслах. Я предала Майклсонов, потому что принадлежала к семье, которая столетиями вела против них войну. Потому что каждое моё действие в их глазах могло быть воспринято как ложь, как скрытая угроза. Но ещё больнее было признавать, что я предала своих. Свой клан. Свою семью. Братьев, которые любили меня, защищали меня, делали буквально всё ради меня.
И всё это время я лгала им.
Я помогала людям, которые убили бы их, не моргнув глазом. Я прятала свои эмоции, свои связи, свою привязанность к Майклсонам. Каждый раз, когда Джексон или Джонни говорили что-то о врагах, я молчала. Каждый раз, когда кто-то из них злился или обсуждал стратегию против Майклсонов, я пыталась сменить тему, уйти от разговора. Но теперь это стало неизбежным. Теперь я знала, что стою на пороге катастрофы, которую сама же и создала.
В этой войне не могло быть двух победителей.
Майклсоны или мы.
И, кем бы ни оказался победитель, я буду виновата. Потому что предала и тех, и других.
Я лгала обеим сторонам.
Джексон доверял мне. Он видел во мне младшую сестру, которую нужно защищать, которую нужно оберегать. Я была его слабостью, той, ради которой он готов был пожертвовать собой. И эта мысль разрывала моё сердце на части. Потому что я понимала: если он узнает, если когда-нибудь правда выплывет наружу, я потеряю его. Потеряю его уважение, его любовь, его доверие. А если он не возненавидит меня, я буду ненавидеть себя ещё больше. Если он простит меня после всего этого, моё сердце будет разбито. Если он простит меня, после того, как я предала его.
Но я предала не только Джексона. Я предала и Майклсонов. Они доверяли мне. Особенно Клаус. Он открывался мне, делился своими страхами, своей болью. И я знала, что если он когда-нибудь узнает, что я — часть семьи, которая веками пыталась уничтожить его клан, он тоже отвернётся от меня. И это будет не просто разрыв. Это будет конец.
Я находилась между двух огней, и оба готовы были сжечь меня дотла.
Мой разум метался между мыслями, пока страх пронзал каждую часть моего существа. Я пыталась понять, как я вообще оказалась здесь, как позволила этому всему зайти так далеко. Я всегда думала, что смогу держать это под контролем, что смогу быть одновременно частью двух миров. Но теперь я видела, как всё рушится.
Я должна была сделать выбор. Но как выбрать между семьёй, которая всегда была рядом, и людьми, которых я полюбила? Как выбрать, когда любой выбор приведёт к предательству?
Майклсоны или мой клан.
В этот момент Джексон повернулся ко мне, и его взгляд был полон заботы. Он ничего не знал, ничего не подозревал. Для него я всё ещё была младшей сестрой, которой он должен был помочь, которую он должен был защитить.
— Джулиана, — голос Джексона вырвал меня из мыслей. Его глубокий вздох эхом отозвался в комнате, и, взглянув на меня, он явно прочитал всё, что я так старательно пыталась скрыть. — Они не навредят тебе. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя, — сказал он твёрдо, подходя ко мне ближе.
Я не могла выдержать его взгляда, полного уверенности и заботы. Он всегда был таким — готовым броситься в бой ради нас, даже не задумываясь о своей безопасности. И это делало всё только больнее.
— Я не боюсь за себя, — тихо ответила я, встречаясь с его взглядом лишь на мгновение, прежде чем снова отвернуться. Горечь от собственной лжи душила меня. — Я просто хочу, чтобы ты, Джонни, Зейд, Хлоя и все остальные были в безопасности. Это единственное, что меня волнует, — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрогнул.
Джексон замер, а потом тяжело вздохнул.
— Принцесса... — произнёс он, и его голос стал мягче. В следующий момент он притянул меня к себе и обнял так крепко, словно хотел оградить от всех бед этого мира. — Всё будет хорошо. Никто и никогда не сможет нам навредить. Никогда.
Я закрыла глаза, прижимаясь щекой к его груди. Этот момент был одновременно утешением и пыткой. Утешением, потому что его слова были наполнены любовью, а пыткой, потому что я знала, что причиню ему боль. Слёзы, которые я пыталась сдерживать, прорвались наружу.
Я плакала. Плакала, потому что ненавидела то, что делала. Ненавидела себя за то, что предавала свою семью, этих людей, которые были готовы отдать за меня всё. Они не заслуживали такого. Они не заслуживали такой отвратительной сестры, как я. И больше всего я ненавидела себя за то, что не могла отпустить Клауса.
Он был врагом. Человеком, который мог уничтожить всё, что я любила. И всё же я не могла представить свою жизнь без него. Я должна была его оставить, должна была разорвать всё, но не хотела.
— Я такая отвратительная сестра, — прошептала я сквозь слёзы.
Джексон слегка отстранил меня, чтобы встретиться со мной взглядом. Его тёмные глаза были полны серьёзности и упрямства.
— Что ты такое говоришь? Ты прекрасная сестра! Ты даже думать так не должна! — сказал он твёрдо, его голос звучал так, словно он был готов спорить со мной до последнего. — Я и мечтать не мог о такой сестре, как ты. Лучше тебя нет, и не будет.
Я не смогла ответить. Любое слово, которое я бы сейчас произнесла, стало бы ложью. Я опустила взгляд, чувствуя, как слёзы снова наполняют глаза, но в этот момент в дверях появился Зейд.
— Брат, ты что, довёл нашу сестрёнку до слёз? — его голос прозвучал насмешливо, и я подняла голову, чтобы увидеть его ухмылку.
— Она говорит, что плохая сестра, — сухо ответил Джексон, бросив гневный взгляд в сторону брата.
— Она наконец-то это признала? — с театральным удивлением воскликнул Зейд, скрестив руки на груди.
Джексон злобно прищурился.
— Она прекрасная сестра, — прошипел он, бросая на Зейда суровый взгляд. — И тебе уж точно нельзя говорить такое.
Зейд лишь закатил глаза и, казалось, собирался уйти, но я окликнула его дрожащим голосом:
— Ты уже уходишь? Ты не останешься на ужин?
Он обернулся, его ухмылка стала ещё шире.
— Ты так соскучилась по мне?
— Ты мой брат, так что да, — ответила я, пытаясь выдавить из себя хотя бы слабую улыбку.
— Это было самое ужасное оскорбление в моей жизни, — с притворной драмой произнёс он и, махнув рукой, ушёл, не обращая внимания на недовольный окрик Джексона.
— Почему он так ненавидит меня? — тихо спросила я, глядя в пол.
— Он не ненавидит тебя, — мягко ответил Джексон. — Он любит тебя. Всех нас. Просто своёобразно.
Его слова звучали с уверенностью, но я всё равно чувствовала сомнения.
— Он твой старший брат, но для меня он всегда останется младшим, — добавил Джексон с лёгкой улыбкой. — Думаю, где-то в глубине души он правда нас ценит.
Я пожала плечами, не будучи уверенной, что смогу разделить эту точку зрения. Может, Джексон был прав. Может, Зейд и правда нас любил. Но его любовь, если она и была, выражалась так, что порой мне казалось — он просто терпит нас.
Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как с каждой минутой эта тишина становится всё тяжелее. Джексон смотрел на меня с лёгкой тревогой, словно пытался понять, что творится в моей голове. Но он не стал задавать вопросов. Может, он чувствовал, что я не готова говорить.
Внутри меня бушевала буря. Страх, вину и любовь было невозможно разделить.
— Спасибо, что ты есть у меня, Джексон, — прошептала я, ощущая, как слова, наконец, находят путь из глубины моего сердца.
— Я всегда буду рядом, чтобы ни случилось. Всегда. Всегда, когда я понадоблюсь тебе, — так же тихо ответил он, его голос был пропитан нежностью и уверенностью.
Его слова обволакивали меня теплом, как мягкое одеяло в прохладный вечер. Я смотрела на него, ощущая, что могу хоть немного расслабиться, несмотря на бушующую внутри бурю. Джексон был моей опорой, и в этот момент я чувствовала это особенно остро.
Некоторое время после этого я просто сидела на стуле, погрузившись в свои мысли. Джексон в это время говорил с кем-то по телефону, его голос был тихим, почти шёпотом, чтобы не мешать мне. Но я не слышала ни одного слова из его разговора, мои мысли были слишком заняты другим. Я смотрела себе на ноги, машинально перебирая носком тапочки, и думала о Майклсонах. О том, что я могу потерять. О том, что уже потеряла.
Внезапно меня вырвал из мыслей довольный, радостный голос:
— Джули?
Я резко подняла голову и увидела Джонни, вошедшего в кухню. Его лицо светилось улыбкой, а глаза были полны искреннего счастья.
— Ты наконец-то здесь! — радостно воскликнул он, когда я вскочила на ноги и бросилась к нему в объятия.
Он крепко обнял меня, а я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как на душе становится немного легче.
— Я решила приехать немного раньше, — ответила я, отстраняясь, но всё ещё улыбаясь.
— Тогда я не успел бы красиво упаковать это, — с этими словами он достал из-за спины баночку редкого китайского чая, который я упоминала всего несколько дней назад в нашем телефонном разговоре.
Моё сердце буквально подпрыгнуло от радости.
— Господи! Спасибо! — я снова обняла его, ещё крепче, чем в первый раз.
Джонни засмеялся, а через плечо я заметила, как Джексон тоже улыбнулся, глядя на нас. Его улыбка была тёплой и немного мечтательной — такой, какой она становилась только в моменты, когда он видел, как мы счастливы.
Пока я благодарила Джонни за чай, миссис Сиран позвала нас за стол. Я даже не заметила, как быстро пролетело время, и Хлоя успела приехать. Она вошла в комнату, как всегда, ослепительно красивая и уверенная. Мы сразу обнялись и поцеловали друг друга в щёку.
— Ты такая милая, что решила приехать пораньше, — сказала она с улыбкой.
— А ты как всегда великолепна, — ответила я, и это было чистой правдой.
После этого Хлоя тут же отправилась к своему мужу, Джексону, а я осталась рядом с Джонни.
— Если они сейчас поцелуются, меня вырвет, — произнёс он, скривив лицо и громко выдохнув.
— Они женаты уже десять лет, — ответила я с лёгким раздражением. — И всё, что они делают при нас — это целуются.
— И что с того? Это всё ещё отвратительно, — прошипел он, словно маленький ребёнок, которого заставляют смотреть на что-то неприятное.
— А то, что я вижу тебя голым и трахающимся буквально каждый день, не отвратительно? — парировала я, скрестив руки на груди.
Джонни лишь закатил глаза.
— Это другое, — с притворным спокойствием заявил он.
— Это определённо так, — согласилась я, вспоминая все эти моменты, которые я бы с радостью стерла из памяти. Поцелуи Хлои и Джексона были ничем в сравнении с тем, что мне приходилось видеть от Джонни.
— Что значит это твоё "это определённо так"? — он нахмурился, глядя на меня.
— Ты никогда не думал, что людям может быть некомфортно видеть тебя обнажённым? — спросила я, прищурив глаза.
— Ты говоришь так только потому, что ты моя сестра, — ухмыльнулся он. — Если бы ты не была ею, тебе бы только и снились секс-сны обо мне.
— Не зря мне всю жизнь снятся только кошмары, — спокойно ответила я, не поднимая на него глаз, и направилась к столу.
— Сучка, — пробормотал он мне в спину, но в его голосе не было злобы, лишь привычная подначка.
Я усмехнулась, махнув рукой, чтобы он следовал за мной. За столом уже начинал разгораться привычный семейный шум, и мне стало так хорошо на душе. Может, даже ненадолго я смогла забыть о том, что тревожило меня.
Я села на своё место за столом, а Джонни устроился рядом. Мы оба синхронно обернулись, услышав шум шагов — в зал вошёл Зейд. Его привычная ухмылка сразу же появилась на лице, как будто он заранее наслаждался предстоящей провокацией. Джонни моментально скривился, едва увидев брата, и я не удержалась — ударила его локтем в бок, чтобы хоть как-то скрыть его недовольство.
— Вся семья вновь вместе, — с притворным восторгом произнёс Зейд, усаживаясь за стол.
— Было бы лучше, если бы у нас был минус один, — прошипел в ответ Джонни, не скрывая раздражения.
— Не знал, что теперь не только Джулиану посещают суицидальные мысли, — парировал Зейд, взглядом прожигая Джонни. Затем он повернулся ко мне с той же насмешкой. — Не дашь ему номерок своего психотерапевта? Хотя... Думаю, двух сумасшедших фриков она уже не выдержит. Она и так едва пережила тебя, Джулиана.
— Зейд! — голос Джексона прозвучал резко, полным предупреждающей угрозы.
— Просто мысли вслух, — безразлично пожал плечами Зейд.
— Не знал, что такого, как ты, вообще могут посещать мысли, — пробормотал Джонни, и их взгляды вновь встретились. Глаза Зейда хищно сузились, а его ухмылка стала ещё шире.
— Вы можете хотя бы один день не ссориться? Хотя бы пока я здесь, — устало попросила я, пытаясь разрядить обстановку.
— Сомневаюсь, что кого-то волнует мнение таких шкур, как ты, — ответил Зейд, его голос был холодным, как лёд.
Секунда, и Джексон ударил кулаком по столу так сильно, что посуда задребезжала. Джонни вскочил, сжав кулаки, готовый броситься на брата. Джексон, напротив, встал медленно, но уверенно.
— Следи за своим грёбаным языком, когда говоришь о своей сестре, — процедил Джексон, его голос был глухим и полным ярости.
— Я думал, в нашей семье поощряют говорить правду, — Зейд наклонился вперёд, явно наслаждаясь своей позицией. — Я просто говорю, что думаю.
Я злобно смотрела на Зейда, чувствуя, как адреналин кипит в моих жилах. Моя ярость уже не знала границ, и каждый мой взгляд, каждое слово было направлено, чтобы ударить его как можно больнее.
— Говоришь то, что думаешь? — зло произнесла я, сидя на стуле и глядя прямо в глаза Зейду. Мой голос был холодным, как сталь. — Ты ведёшь себя, как пятилетняя обиженная девочка. Хотя нет, знаешь что? Даже пятилетние девочки менее истеричны, чем ты. Ты — жалкий. Просто жалкий.
Я не отрывала от него взгляда, видя, как его лицо перекосило от ненависти, но это только разжигало мой гнев.
— Тебя когда-нибудь посещала мысль, почему родители не любили тебя? — я усмехнулась, чуть наклонив голову. — Может, потому что они сразу видели, насколько ты бесполезен? Ты был их ошибкой, Зейд. Ошибкой, которая всё ещё здесь, чтобы портить всем жизнь.
Его глаза сузились, а я продолжала:
— Ты думаешь, что тебе всё сойдёт с рук? Ты правда веришь, что твои жалкие попытки казаться сильным работают? Нет. Ты настолько никчёмный, что даже не можешь притворяться нормально. Все видят это. Все знают, кто ты на самом деле. Никто тебя не уважает. Никто тебя не любит. Ты был пустым местом в этой семье с самого начала.
Мой голос становился громче с каждым словом, но я продолжала сидеть на своём месте, даже не пытаясь двигаться. Я знала, что мои слова ранят его сильнее, чем что-либо другое.
— Тебе двадцать шесть, Зейд. Ты взрослый человек. По крайней мере, на бумаге. Но как только ты открываешь свой грязный рот, я начинаю сомневаться, что тебе больше пяти. Хотя даже пятилетние дети умнее, чем ты. У тебя нет ничего. Ни ума, ни достоинства. Даже мозга нет.
Я слегка наклонилась вперёд, не сводя с него взгляда.
— Родители это знали. Они даже не пытались вложить в тебя что-то хорошее, потому что понимали: ты просто трата времени. Ты самый слабый из нас. Самый жалкий. Самый ненужный.
Его кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели, но я знала, что его злость — это его слабость.
Зейд смотрел на меня так, будто готов был убить. Его глаза вспыхивали яростью, а тело напряглось, как у зверя, готового к прыжку. Он не отрывал от меня взгляда, будто обдумывал, как именно причинить мне боль. А потом сделал шаг вперёд, схватил край стола и с силой перевернул его. Посуда с грохотом посыпалась на пол, звон разбивающегося стекла заполнил комнату. Я почувствовала, как в груди закипает ярость.
Я резко встала, глядя, как он подходит ко мне вплотную, и всё внутри меня пылало от негодования.
— Зря ты это сказала, — прорычал он, его голос был низким и угрожающим.
— О, правда? — усмехнулась я, продолжая смотреть ему в глаза, хотя внутри уже чувствовала, как нервы натягиваются до предела. — Тебе не нравится, когда кто-то говорит тебе правду? Тебе неприятно, что кто-то наконец относится к тебе так, как ты всегда относишься к другим?
Его лицо исказилось от злости, кулаки сжались так сильно, что пальцы побелели.
— Тебе лучше заткнуть свой паршивый рот! — прошипел он, делая ещё один шаг ближе.
— А иначе что? — я не отступала ни на сантиметр, хоть его угроза была явной. — Ударишь меня? Считаешь, это сделает тебя сильнее? Или это твой единственный способ доказать, что ты хоть что-то можешь?
Я сделала глубокий вдох, стараясь удержаться от крика, хотя голос уже срывался от ярости.
— Ты слабак, Зейд. Просто жалкий слабак, который думает, что его сила — это его кулаки. Но знаешь, что я думаю? Твои кулаки — это всё, что у тебя есть. У тебя нет ума, нет личности, нет ничего. Ты — ничто.
Его дыхание стало тяжёлым, грудь резко вздымалась, но я не собиралась останавливаться.
— Ты всю свою жизнь пытаешься доказать, что ты чего-то стоишь. Но ты этого не стоишь. Ты не нужен никому. Ни мне. Ни Джексу. Ни Джонни. И уж точно не был нужен родителям. Ты был ошибкой. Просто досадной ошибкой, которую они пытались игнорировать.
— Заткнись, — прорычал Зейд, его голос дрожал от ярости.
Я посмотрела на него, словно он был чем-то ничтожным, чем-то, что заслуживает только презрения.
— Если я не сделаю это, то что будет? — усмехнулась я, мой голос был полон вызова. — Что ты сделаешь? Ударишь меня? Изобьёшь в своём любимом месте? Затащишь меня в подвал, чтобы снова попытаться доказать себе, что ты хотя бы там что-то значишь?
Его лицо исказилось от ненависти, но я продолжила, не давая ему вставить ни слова:
— Хорошо, давай. Делай это. Но ты знаешь, что это ничего не изменит. Всё, что я сказала, останется правдой. Эти слова останутся с тобой. Они будут в твоей голове каждую секунду, они будут преследовать тебя, даже если ты попыткаешься от них убежать. Потому что ты знаешь, что я права.
Его кулаки сжались так сильно, что я слышала, как трещат его суставы.
— Так что иди, — я усмехнулась, глядя ему прямо в глаза. — Иди в свой любимый подвальчик. Запись там. Поплачь в уголке. Именно там тебе и место, как невоспитанному ребёнку, который считает, что мир должен ему что-то.
Его дыхание стало громче, он явно сдерживал себя, чтобы не взорваться. Но я не собиралась останавливаться.
— Или знаешь что? — я наклонилась вперёд, чтобы он слышал каждое моё слово. — Убей кого-нибудь. Может, тогда ты почувствуешь себя лучше. Хотя, знаешь, вряд ли. Ты всё равно останешься дерьмом, каким ты всегда был. Жалким, слабым, никому не нужным дерьмом.
— Ты... — его голос сорвался на хрип, но я перебила его.
— Плаксивая сучка, — бросила я в его сторону, усмехнувшись ещё шире. — Вот кто ты. Ты думаешь, что твои крики, твоя злость делают тебя сильным? Нет. Они делают тебя смешным. Ты выглядишь, как ребёнок, который устроил истерику, потому что его игрушку забрали.
Его лицо стало багровым, в глазах вспыхнула ярость, которая казалась почти нечеловеческой. Он шагнул ко мне ближе, нависая надо мной, но я даже не двинулась.
— Ты думаешь, что можешь так говорить со мной? — его голос был низким, угрожающим.
— Я знаю, что могу, — ответила я спокойно, хотя внутри всё кипело от злости. — Потому что всё, что я говорю, правда. Ты жалок, Зейд. Ты был никем, и всегда будешь никем.
— Плаксивая сучка? — прошипел Зейд, его голос был низким и угрожающим, а в глазах читалась чистая ненависть. Он начал надвигаться на меня, его движения были быстрыми и яростными, как у хищника, готового растерзать свою жертву. Джонни попытался встать между нами, но это было бесполезно. Когда Зейд был зол, его никто не мог остановить.
— Говорит грёбаная шлюха, — продолжил он, его голос становился всё громче, словно он хотел, чтобы все в доме слышали его слова. — Шлюха, которая до сих пор не может справиться с травмой пятилетней давности!
Я почувствовала, как моё сердце сжалось от его слов, но злость внутри меня не позволила отступить.
— Знаешь, что было бы лучше? — он остановился на мгновение, его лицо исказилось от ненависти. — Лучше бы тогда мы тебя не спасли. Пусть бы дядя повеселился с тобой, как хотел, а потом убил тебя. Миру было бы лучше. Никто бы не плакал по такой уродливой, жирной шлюхе, которая приносит только проблемы.
Эти слова ударили меня, как молния. Казалось, воздух в комнате стал тяжёлым, а тишина, наступившая на секунду, была оглушительной.
— И семье было бы спокойнее, — продолжил он, уже почти крича. — Ты же ничего, кроме проблем, не приносишь домой. Каждый раз одно и то же: "Что на этот раз случилось с нашей шлюшкой-принцессой?" Ты такая грязная, что мне становится отвратительно даже смотреть на тебя. Шавка. Просто шавка, которая лает, но ничего не может сделать.
Я не помню, как схватила стакан с пола. Всё происходило автоматически, как будто моё тело двигалось само. Я сжала его в руке и швырнула прямо в лицо Зейду. Стекло с глухим звуком ударило его по лбу, а затем разлетелось на осколки. Кровь тонкими струйками потекла по его лицу, и мелкие осколки застряли в коже.
— Ах ты... — он не успел договорить, потому что Хлоя закричала, отскакивая в сторону. Она стояла рядом с ним и пыталась его успокоить, но теперь была вынуждена защищать себя.
— Хватит! — кричала она, её голос срывался, но никто не слушал.
Джексон тоже оказался в центре хаоса, он пытался перекричать всех, но его слова тонули в грохоте. Я не могла понять, на кого он кричит — на меня или на Зейда, — но это уже не имело значения.
Зейд провёл рукой по лицу, смазывая кровь, а затем посмотрел на свою ладонь, будто не верил, что это произошло. Его взгляд встретился с моим, и в нём было что-то нечеловеческое
— Я убью тебя, ебаная шлюха! — закричал Зейд, его голос был пропитан яростью, которую он уже не мог сдерживать. Он резко оттолкнул Джонни, который пытался встать между нами, и мой брат рухнул на пол, прямо на осколки разбитой посуды. Джонни зашипел от боли, но даже это не остановило Зейда, который смотрел на меня, словно собирался разорвать на части.
Я сжала кулаки, чувствуя, как злость закипает внутри меня. Я шагнула вперёд, не собираясь отступать.
— Попробуй, — зарычала я, мой голос был низким, но твёрдым, наполненным презрением. — Что, мои слова задели тебя? Ты всегда знал, что это правда, верно? Ты всегда понимал, что никогда не был нужен родителям.
Его взгляд вспыхнул ещё сильнее, а дыхание стало громким и прерывистым.
— Джексон был первой лучшей версией, — продолжила я, не отводя от него взгляда. — Он был тем, кем ты никогда не мог стать. Сильным. Умным. Уверенным. Джонни и я хотя бы были напоминанием о маме. А ты? Ты был никем. Ненужным. Лишним. Ошибкой.
Я сделала шаг ближе, чувствуя, как каждая моя фраза ударяет его всё сильнее.
— И не просто был. Ты остаёшься таким. Никчёмным. Бесполезным. Тебя никто никогда не любил и не будет любить.
— Заткнись! — рявкнул он, но я продолжила, не давая ему ни единого шанса оборвать меня.
— Заткнуться? Почему? Ты боишься услышать правду? Боишься признать, что ты настолько отвратительный, что даже жалость к тебе вызывает раздражение?
Его руки сжались в кулаки, и я видела, как сильно он хочет ударить, но я не боялась.
— Ты знаешь, что родители тебя ненавидели, — добавила я, и мой голос стал ледяным. — Они видели, какой ты слабый. Видели, какой ты бесполезный. Они знали, что ты никогда не станешь тем, кем был Джексон. Ты даже не пытался быть лучше. Ты просто продолжал быть тем, кем ты есть: паршивым щенком, который всегда плетётся в хвосте.
Зейд сделал шаг вперёд, но я не отступила.
— Ты ненавидишь меня, потому что знаешь, что я всегда буду на первом месте. Я всегда была первым выбором, а ты — никем. И это сжирает тебя изнутри, не так ли?
Его лицо исказилось, а в глазах полыхала чистая ненависть.
— Ты можешь плакать об этом каждую ночь, как ты уже делаешь, — я усмехнулась, глядя ему прямо в глаза. — Поплачь в свою подушку, как жалкий ребёнок, которым ты остаёшься. Это всё, что ты умеешь. Жаловаться и завидовать. Ты думаешь, это делает тебя сильным? Нет. Это делает тебя ещё более жалким.
Я видела, как его лицо стало багровым, как он с трудом сдерживает себя от нападения.
— Ты завидуешь мне, потому что знаешь, что я лучше тебя. Всегда была. И всегда буду. Ты можешь сколько угодно кричать, угрожать, пытаться выглядеть сильным, но правда в том, что ты слабак. Жалкий, ничтожный слабак, который никогда не сможет быть, как я.
— Заткнись! — закричал он, шагнув ещё ближе, его дыхание стало прерывистым и тяжёлым.
— Ты не можешь заткнуть меня, Зейд, — я усмехнулась, чувствуя, как злость в моих словах становится острее. — Потому что правда не исчезнет, даже если ты попытаешься меня заставить замолчать.
Он поднял руку, но я даже не вздрогнула.
— Ты можешь пытаться напугать меня сколько угодно, но это только подчёркивает, насколько ты слаб. Ты никогда не сможешь быть, как я. Никогда.
— Ты такая же ничтожная, как и я! — закричал он, и в этот момент Джексон схватил его за плечо, пытаясь оттащить.
Но Зейд вырвался, его ярость была неудержимой.
— Ты сдохнешь за это, — прошипел он, его голос был полон ненависти. — Ты думаешь, что можешь говорить со мной так? Ты просто грязь, которая не заслуживает даже существовать.
— А ты думаешь, что заслуживаешь? — холодно ответила я. — Ты ничто, Зейд. Абсолютное ничто. И всегда им будешь.
Его рука резко сомкнулась на моём горле, и я почувствовала, как воздух мгновенно перекрылся. Зейд с такой силой прижал меня к стене, что моё тело буквально вдавилось в неё. Его хватка была стальной, пальцы сжимались всё сильнее, словно он действительно намеревался задушить меня прямо сейчас.
Я попыталась вдохнуть, но ничего не получилось. Грудь сдавливала боль, глаза начали слезиться, а передо мной всё расплывалось. Его лицо было близко, слишком близко. На нём читалась звериная ярость, почти безумие.
— Ты думаешь, что можешь меня унижать? — прошипел он, сжимая горло ещё сильнее. — Думаешь, что ты сильнее меня?
Я хотела закричать, но изо рта вырвался только хриплый звук. Я попыталась схватиться за его руку, но её сдвинуть было невозможно. Он был слишком силён.
Зейд душил людей прежде. Я знала это. Знала, что его руки привыкли к этому. Он знал, куда надавить, как перекрыть воздух, как сделать так, чтобы боль была невыносимой. Он был опытным. И я понимала, что сопротивляться бесполезно.
Перед глазами начало темнеть, и я чувствовала, что ещё мгновение — и я потеряю сознание. Паника разрывала меня изнутри, но в тот же момент мой взгляд упал на нож, который я всё ещё сжимала в руке.
Это был тот самый нож, которым я резала мясо за столом. Острый, холодный, опасный. Я знала, что у меня нет времени на размышления. Либо я сделаю это сейчас, либо уже никогда.
Я подняла руку, вложив в это движение всё, что у меня осталось, и ударила его ножом в живот.
Лезвие прошло сквозь ткань рубашки и вонзилось в его тело. Он замер. Его глаза расширились, и хватка на моём горле слегка ослабла. Я судорожно вдохнула воздух, чувствуя, как лёгкие заполняются кислородом, но это не облегчило мой страх.
— Ты... — выдохнул он, его голос был слабым, почти удивлённым.
Он опустил взгляд на нож, торчащий у него из живота, а затем снова посмотрел на меня. Его лицо было ошарашенным, но в то же время в нём читалось что-то странное. Уголки его губ начали подниматься, и я услышала, как он... засмеялся.
Его смех был низким, хриплым, почти безумным. Он заливался смехом, даже когда кровь начала стекать по его рубашке, образуя тёмное пятно.
— Ты... действительно... это сделала, — выдохнул он между приступами смеха.
В этот момент в комнату ворвались Джексон и Джонни. Они схватили Зейда за плечи и с силой оттолкнули его от меня. Его хватка ослабла окончательно, и я рухнула на пол, хватаясь за горло, судорожно глотая воздух.
— Хватит! — крикнул Джексон, его голос был полон ярости.
— Ты совсем ебанулся?! — выкрикнул Джонни, но Зейд продолжал смеяться, его голос разносился эхом по комнате.
Я не могла слушать, что происходило дальше. Всё, что я слышала, — это собственное учащённое дыхание и стук крови в ушах. Моё тело дрожало, а в груди всё ещё жгло от того, что я только что пережила.
Я понимала, что нужно бежать. Сейчас. Немедленно.
Я поднялась на ноги, схватившись за ближайшую мебель, чтобы удержать равновесие. Мои руки дрожали, но я заставила себя двигаться.
Зейд кричал мне в след оскорбления, ноя даже не оглянулась. Мои ноги сами несли меня к двери. Я вылетела на улицу, чувствуя, как холодный воздух обжигает моё лицо, но он не приносил облегчения.
На стоянке стояло несколько машин. Я не думала, просто схватила ключи от первой попавшейся. Это была старая машина Джонни. Я села за руль, руки дрожали так сильно, что я с трудом смогла повернуть ключ зажигания.
Мотор завёлся, и я резко нажала на газ.
Позади я слышала, как Зейд продолжал кричать. Его голос разрывал ночную тишину, он выкрикивал оскорбления, угрозы, всё, что только мог придумать.
Джонни окликнул меня, но его голос утонул в реве мотора. Я не могла больше оставаться там. Всё, чего я хотела, — это уехать как можно дальше.
***
В ту ночь я осталась у Кармелии и Кассиодора. Я не могла оставаться одна. Страх сковывал меня, словно ледяные цепи, – я боялась, что Зейд придет ко мне, и не знала, что тогда будет. Когда Кармелия и Кас узнали, что произошло, их реакции были совершенно разными. Кассиодор был шокирован, его глаза были полны неподдельного сочувствия. Он не находил слов, чтобы выразить поддержку, но его присутствие, его спокойные, ободряющие слова и теплые объятия помогали мне не сломаться окончательно.
Кармелия же кипела гневом. Она говорила, что этого следовало ожидать, что Зейд – ублюдок, который всегда был таким и никогда не изменится. Её голос звучал твердо, она выдавала правду как ножом по сердцу, будто пыталась разрезать густую тьму моего отчаяния. Она сказала, что я правильно поступила, поставив его на место, и что он всего лишь глупый мужчина, который не может принять поражение. "Все мужчины идиоты", – бросила она с ледяным презрением. Кас молча зыркнул на неё из-за этих слов, но ничего не сказал. Он, как всегда, умел держать равновесие, как будто боялся, что одно неверное движение разрушит нас всех.
Но даже их слова, их забота не могли успокоить меня. Мы приехали в клуб, где праздновали день рождения близняшек, но это место казалось чужим и далеким. Я позволила Касу привезти меня, потому что отказалась, чтобы это сделал Джонни. Вся эта ночь была намного болезненнее, хуже, намного хуже. Во сне я снова видела свой кошмар. Я видела это с болезненной ясностью – от начала до конца. Проснулась в холодном поту, дрожа, с перепуганным сердцем и горячими слезами на щеках. Я всю ночь проплакала, как ребенок, захлебываясь собственной болью и чувством вины.
Я ненавидела себя. Ненавидела за то, что сказала те слова Зейду. Я тогда просто хотела ударить его сильнее, чем он мог ударить меня. Слова вырывались бездумно, словно острые ножи, летели в него, не разбирая, что они разрушают. Но на самом деле я так не думала. В глубине души я знала, что это ложь, выдуманный гнев, который скрывал что-то гораздо более страшное. Я злилась на Зейда, потому что он был так похож на меня. Его жестокость, его отчужденность – всё это было отражением моей собственной тьмы. Это пугало и разрушало меня изнутри. Я видела в нем себя, видела свою ничтожность, и мне хотелось плакать.
Но Зейд... он не был ничтожным. Я знала это. Именно поэтому каждое сказанное мной слово, каждый удар по его душе резал меня в ответ. Я знала, как сильно я задела его тогда, и теперь ненавидела себя ещё больше. Он мог быть ужасным, говорить жестокости, вести себя как последний ублюдок, но он был моим братом. И я любила его. Любила так сильно, что мне хотелось отвернуться от этой любви, спрятать её под замок, вычеркнуть. Я не могла простить себя за то, что сказала тогда, не могла забыть ту боль, которую причинила ему.
Иногда мне казалось, что Зейду всё равно. Ему всегда было всё равно. Он говорил ужасные вещи и не задумывался, как они ранят. Но я не могла быть такой. Я не могла просто выбросить из головы то, что сказала ему. Я чувствовала себя грязной, разрушенной изнутри. Даже если бы я поступила иначе, эти чувства не исчезли бы. Я ненавидела себя. За всё. За то, что была слабой, за то, что лгала своей семье. Лгала Клаусу. Я предала их, так же, как предала Зейда. Ненавидела себя за то, что позволила всему зайти так далеко.
Я знала, что между мной и Зейдом была огромная разница. Я ненавидела себя за всё, что сделала, а ему было наплевать. Ему всегда было всё равно. Даже когда он чуть не убил Джонни в шестнадцать лет, он не почувствовал ни капли сожаления. Джексон говорил, что Зейд любит нас по-своему. Но это была ложь. Он не любил нас. Никогда. Ему было всё равно. На меня, на Джонни, на Джексона. На всех.
И это чувство разрывало меня изнутри. Как бы я ни пыталась оправдать его или себя, правда была одной – я любила Зейда, а он не любил никого.
Я уже успела вручить подарок девочкам и моментально скрыться из их поля зрения, прежде чем они смогли увлечь меня во всё это шумное и яркое веселье. Возможно, мне и стоило бы расслабиться, попытаться отвлечься, позволить себе смеяться и танцевать, как все остальные. Может, мне бы стало легче, но я просто не могла. Все эти улыбки, громкий смех, яркие огни – они будто кричали, что я чужая здесь, что моё место совсем не среди этого праздника.
Вчера я собиралась поговорить с Клаусом. Сказать ему всё, что накопилось у меня на душе. Рассказать о своём страхе, о боли, о том, как я ненавижу себя. Но после того, что случилось, я просто не нашла в себе сил даже набрать его номер. Вместо этого я отправила ему короткое сообщение, ничего не объясняя. Просто пару слов, будто это могло заменить разговор. Но самое странное – Клаус не стал настаивать. Он всегда был настойчив, всегда находил способ вытащить меня из любой ямы, в которую я попадала. А сейчас он лишь коротко ответил и... всё. Никаких звонков, никаких утешающих сообщений утром, хотя он всегда писал мне первым. Это было для него привычкой, почти ритуалом. Но на этот раз – ничего. Только тишина.
Я тяжело вздохнула и направилась к самому дальнему дивану в клубе, туда, где свет был мягче, а музыка звучала чуть тише. Устроившись там, я просто смотрела на всё, что происходило вокруг. В другой части помещения Марселла, смеясь, танцевала на столе и целовалась с каким-то парнем. Это было зрелище – её смех был заразительным, а энергия притягивала к себе всех вокруг. Майкл, её старший брат, пытался снять её оттуда, как подобает строгому брату, но на самом деле даже не особо старался. Это было видно – он больше наблюдал, как её счастье заразило весь стол, чем пытался остановить её. Я невольно улыбнулась, глядя на эту сцену, но улыбка быстро угасла. Это не было моим миром, я не чувствовала себя частью этого.
Я пила уже вторую Маргариту, лениво вертела стакан в руках, наблюдая за тем, как свет ламп преломляется в каплях льда. Это был мой способ отгородиться от всего, что творилось вокруг. Оставаться в своей голове, со своими мыслями. Но вдруг сиденье рядом со мной чуть прогнулось, и я почувствовала, что кто-то сел рядом.
На мгновение я напряглась, даже почувствовала лёгкую панику – я не хотела ни с кем разговаривать. Но обернувшись, я заметила, кто это был, и тут же расслабилась. Ксейден. Он ничего не сказал, только посмотрел на меня и слабо улыбнулся, как бы спрашивая разрешения просто быть рядом. Я почувствовала, как что-то внутри дрогнуло. Его присутствие было тихим, ненавязчивым, но успокаивающим. Как будто кто-то, наконец, напомнил мне, что я не совсем одна в этом мире.
Я ответила ему такой же слабой улыбкой. Это было почти незаметно, но он уловил, и этого оказалось достаточно. Ксейден ничего не требовал, ничего не говорил, он просто сидел рядом. Его молчание не напрягало, наоборот, оно было словно мягкий плед, которым укутываешься в холодный вечер. Мне не нужно было объяснять ему, почему я здесь, почему я избегаю веселья, почему мой взгляд такой пустой. Он просто знал.
– Как у тебя дела? – спросила я, наблюдая за его привычной реакцией. Ксейден пожал плечами – этот жест был таким знакомым, что вызывал у меня невольную улыбку. Он всегда так делал, словно ему не нужно было говорить ничего лишнего, чтобы дать понять, что всё как обычно.
– Марселла заставила тебя прийти сюда? – усмехнулась я, ожидая его реакции. На этот раз он просто кивнул, сохраняя на лице лёгкую, почти невидимую улыбку.
– Или это был Даниэль? – уточнила я с интересом, и Ксейден снова кивнул.
– Они вдвоём уговаривали тебя? – я не смогла сдержать смех, представив, как эти двое пытаются затащить его в шумное место, которое он так явно избегал бы, будь его воля.
– Я не уговаривал его, я просто притащил, – вдруг раздался знакомый голос, и рядом с нами на диван плюхнулся Даниэль. Его всегда было сложно не заметить – он был ярким, громким и полным энергии. Как обычно, он закинул руку на плечо Ксейдена, с довольным видом притягивая его к себе, будто хотел продемонстрировать свою победу в этом маленьком сражении.
– А я-то смотрю, Ксейден больно счастливый, – хмыкнула я, поддразнивая его. Но Ксей, как и следовало ожидать, только вздохнул. Его реакции были такими же тихими, как и он сам.
– Если бы не я, то он бы уже забыл, как общаться с людьми, – заявил Даниэль с широкой ухмылкой. Он хлопнул Ксейдена по плечу, чуть толкнув его, явно наслаждаясь ситуацией. – Хотя он и сейчас этим особо не гордится.
Ксейден лишь бросил на него взгляд, полный молчаливого терпения. Он привык к выходкам Даниэля, и его спокойствие иногда казалось почти сверхъестественным.
Ксейден был моим троюродным братом, потому что наши мамы были кузинами. Я всегда воспринимала его как кузена, хотя между нами было больше, чем просто семейная связь. Ему было семнадцать, на два года меньше, чем мне, но он казался старше в своём поведении. В отличие от большинства своих сверстников, он не искал лишнего внимания, не стремился выделиться. Он был самым младшим в своей семье – у него было несколько братьев и одна сестра, и это накладывало на него свой отпечаток. Несмотря на свой возраст, он был довольно высоким, хорошо сложенным и отличался какой-то непринуждённой элегантностью. Его русые волосы, которые иногда падали на глаза, и зелёно-карие глаза делали его лицо запоминающимся.
Но самое важное – он был тем, кто всегда поддерживал меня. Его поддержка была особенной. Ксейден и его старший брат Алекс были мне ближе всех из всей моей семьи, но каждый из них помогал по-своему. Алекс знал, как подобрать нужные слова, как утешить и ободрить, даже если мне казалось, что всё вокруг рушится. Он был добрым и отзывчивым, всегда готовым помочь каждому, кто в этом нуждался.
Ксейден же был совершенно другим. Он не говорил. Точнее, говорил только тогда, когда это было действительно важно. Его молчаливость была почти легендарной – те, кто не знал его хорошо, могли решить, что он вообще немой. Незнакомые люди редко слышали его голос, потому что он считал разговоры пустой тратой сил, если они не несут смысла. Но с близкими он был другим. Он мог отвечать на вопросы, даже шутить, но всё равно предпочитал слушать.
И слушателем он был лучшим из всех, кого я знала. Я могла случайно упомянуть что-то мимоходом, и он запоминал это. Удивляло, как легко ему давалось быть внимательным, даже если я говорила о чём-то незначительном. Он был чутким и очень умным, хотя сам никогда этим не хвастался. Его спокойствие и мудрость были как островок стабильности в моём беспокойном мире.
– Почему ты такая унылая, малышка-Джул? – спросил Даниэль, бросив на меня насмешливый взгляд. Это его прозвище всегда меня раздражало, но я только закатила глаза, не желая давать ему повод для ещё большего веселья.
– Это из-за всей этой суматохи с психом-Зи? – продолжил он, ухмыльнувшись. Даниэль всегда был таким – превращал всё в шутку, даже то, что ему явно не стоило трогать. Но у него была своя особенность: он придумывал прозвища всем подряд, даже Зейду. И, конечно, ни одно из них не звучало серьёзно.
– Откуда ты знаешь? – удивлённо спросила я, пытаясь понять, как мои личные дела могли стать известны ему.
– Все знают, – спокойно ответил Ксейден, нарушив своё привычное молчание.
– О! Наш мальчик заговорил! – Даниэль радостно вскинул руки, как будто это было событием века. – Я же говорил, что моя методика социализации работает! – Он буквально навис над Ксеем, делая вид, что готов расцеловать его от счастья, но тот, как всегда, просто спокойно отстранился, сохраняя невозмутимый вид.
Я только вздохнула, глядя на это. Но меня не отпускал вопрос.
– Откуда вы знаете о Зейде? – спросила я, глядя то на одного, то на другого. Это было странно. Я никому, кроме Кармелии и Кассиодора, ничего не говорила.
– Всё просто, – начал объяснять Даниэль, весело размахивая руками, как будто это был самый очевидный в мире процесс. – Ты рассказала Кармелии, а Кармелия позвонила Марсси, чтобы обсудить какое-то своё дело, ну и мимоходом проболталась о «секрете». А Марсси... ну, ты же знаешь Марсси. Её и секреты даже в одной комнате держать нельзя. Она тут же позвонила Ванессе и всё выложила, а Ванесса, естественно, уже рассказала нам.
Я тяжело вздохнула, ощущая, как обрывки мыслей в голове беспорядочно смешиваются, пытаясь найти логику в происходящем. Это не было секретом, никто не скрывал, но я всё же не думала, что всё так быстро станет известно всем. Временами было трудно принять, что самые интимные моменты твоей жизни так легко перехватывает этот бурный поток слухов и разговоров.
Ванесса была старшим ребенком тети Серены. Её спокойствие и тишина делали её похожей на Джексона и Ксейдена — людей, которые тоже не любили привлекать лишнего внимания, но в её случае это было частью её сущности. Она всегда была частью нашей компании, несмотря на то что ей было уже двадцать восемь лет. У неё были черные, прямые волосы — таких темных волос я еще не видела, они буквально поглощали свет, создавая вокруг неё тень. Также у неё были темно-карие глаза, которые, казалось, могли прочитать все твои мысли одним взглядом. Она была старше, но я всегда чувствовала, что она как-то всё равно на уровне с нами.
После Ванессы был Даниэль, которому было двадцать шесть лет. Он был ровесником Зейда, но их различие в характерах сразу бросалось в глаза. Даниэль вел себя как ребенок — иногда это раздражало, но чаще всего наоборот, он стал тем, кто развлекал всех, забавлял нас своими шутками и неуклюжими поступками. Он был добрым, искренним человеком с широкой душой, всегда готовым помочь и поддержать, что не раз было замечено всеми вокруг. Джонни часто звал его клоуном, но, кажется, это было не столько обидой, сколько выражением дружеского поддразнивания, потому что Даниэль вряд ли мог бы обидеться на такие слова. Он часто бывал на боях Джонни, Каса, Аарона или даже Доминика, но сам никогда не принимал участия, с улыбкой заявляя, что его "прекрасному лицу" нельзя подвергать риску. Он всегда поддерживал команду, был рядом, и его присутствие становилось почти неизменной частью таких встреч. Его высокий рост и крепкое телосложение отлично сочетались с его харизмой, а каштановые волосы и карие глаза придавали ему привлекательность, которая не могла не привлекать внимание.
За Даниэлем шли Аарон и Алекс, которые были близнецами, обоим было по двадцать четыре. Аарон, с его вечной озорной усмешкой и склонностью к провокациям, был одним из самых раздражающих людей, которых я когда-либо знала. Он умел играть на нервах, манипулировать эмоциями и не раз ставил всех в неудобное положение. Но, несмотря на это, Аарон был неотъемлемой частью нашей компании, и даже его выходки не могли оттолкнуть нас. Алекс же был полной противоположностью: добрый, понимающий, чуткий. Иногда я думала, что именно он — тот человек, который может загладить все конфликты и создать атмосферу спокойствия вокруг. Я искренне ценила Алекса за его умение слушать и поддерживать в трудные моменты.
Несмотря на все различия между ними, я была рада, что Алекс всегда был рядом. Его поддержка значила для меня гораздо больше, чем он мог себе представить. И хотя иногда ему нужно было выбирать себя, я была счастлива, что он выбрал Ромео Кулииансо. Я видела, как Алекс искренне счастлив рядом с ним, и это давало мне надежду, что он наконец нашел что-то, что заставляет его чувствовать себя живым и важным.
- Ты действительно пырнула его ножом? – с явным волнением в голосе спросил Даниэль, его глаза были широко раскрыты от удивления, а я, не зная, что ответить, лишь слабо кивнула. Мне было трудно осознать все, что произошло, но его вопросы не прекращались. – Он пытался задушить тебя? – продолжал он, как будто ожидал, что я подтвержу его предположение. Его взгляд был полон интереса и беспокойства. – Почему я не был там? – произнес он, явно расстроенный. – Я бы хотел на это посмотреть, это должно быть было весело. - Я закатила глаза и тихо вздохнула, не в силах сказать что-то в ответ. Иногда молчание было лучшим вариантом.
- Ты в порядке? – спросил Ксейден, его голос был тихим и заботливым. Я не могла долго смотреть ему в глаза, но слабо кивнула, показывая, что все, по крайней мере, внешне, в порядке.
- О наш малыш сегодня прям балует нас! Уже второй раз за сегодня говоришь! Это всё моя социализация! – эмоционально произнес Даниэль.
В это время к нам подбежала Марсси, а с ней и Мирсси. Марселла сразу же начала разговор с Даниэлем, быстро переключая внимание на него, словно стараясь развеять атмосферу, что повисла над нами. Мирцелла же, не спеша, оглядела всех нас, ее взгляд был сосредоточенным, и, наконец, она посмотрела в мою сторону, словно ожидая реакции или объяснений.
Как вам глава? Глава не сильно насыщена, но скоро будет много новый событий. Как вам взаимодействия персонажей? Какой персонаж понравился больше всего, а какой меньше всего. О каких хотели бы узнать больше? Прошу писать комментарии, ведь они придают мотивации, а в последнее время у меня её очень мало.