Глава 26
Миссис плакса,
Мистер ледяное сердце.
Самый некрасивый фантик,
Самый грустный в мире фанфик.
Ai Mori, Фанфик©
Новая неделя, начался июль, уже в этом месяце будет важный день.
Зайдя в электронную почту, куда не заглядывал с тех пор, как от него отказались представители всех брендов, Том увидел письмо, пришедшее три дня назад. В строке «тема» значилось «Эстелла С.». Кликнув на письмо, Том прочёл:
«Здравствуйте, Том. Это Себастьян де Грооте. Я бы хотел возобновить сотрудничество с Вами».
Неожиданно, и как будто из другой жизни прилетело письмо, жизни, в которой он к чему-то стремился, добивался, карабкался вверх, правдами, неправдами и зубами выгрызая успех. С начала текущего года ничего из этого не осталось, а ныне, полтора месяца уже как, был только Оскар, и все мысли заняты им, все устремления к нему.
Занеся руки над клавиатурой, Том напечатал ответное письмо:
«Здравствуйте, Себастьян. Срок моего наказания ещё не вышел».
Ответ пришёл быстро, так как эта почта у владельца Эстеллы С. рабочая, от электронного ящика приходят пуш-уведомления, извещая о новом письме, чтобы ничего не пропустить и не терять время в незнании о сообщении, чего в любом бизнесе делать нельзя.
«Я знаю, - гласило письмо. – Меня это не волнует. Мне очень жаль, что я не смог противостоять обществу и быть на Вашей стороне в тот непростой момент. Я должен это исправить».
«Вы ничего не должны, Себастьян. Вы поступили так, как должны были, любой на вашем месте разорвал бы со мной отношения. Но я благодарен уже за то, что вы не плюнули в меня, как другие, а сказали, что лично вы ничего против меня не имеете, а это временная мера».
«Не думайте, что я пишу Вам лишь по зову совести, это не так. Я по праву считаю Вас одним из лучших фотографов в сфере красоты и моды и вспоминаю наше сотрудничество как хорошее время. Я был бы рад продолжить работать с Вами, если Вы ещё заинтересованы в сотрудничестве с брендом».
«Я сейчас в Париже и до следующего апреля не смогу никуда уехать», - честно обозначил Том.
«Париж – красивый город. Мы можем перенести съёмки в удобное Вам место, если Вы согласитесь».
«Мне нужно время подумать».
Не ломался, не набивал себе цену, но выглядело это так. Верно, на автомате уже выходит вести себя как та востребованная звезда, которой сначала казался, потом стал. А думал Том об Оскаре и том, нужна ли ему сейчас работа, примерял её на ту жизнь, что имеет теперь.
«Как скажете, Том. Отложим пока этот вопрос, - от Себастьяна пришёл ответ. – Я бы хотел возобновить рекламную кампанию с Вашими работами. Вы дадите согласие на их использование?».
«Разве они не принадлежат вам?».
«Фотографии принадлежат компании только на время действия контракта о сотрудничестве».
Да, в юриспруденции Том слаб. Как ни читал контракт, а эту деталь не выхватил, не запомнил.
«Я не возражаю», - написал он.
«Вам пришлют договор на подпись. Можете сделать это в электронном формате».
Через сорок минут на почту упало письмо с файлом составленного договора. Том поставил в нужной строке подпись и отослал документ обратно, а решение вопроса о дальнейшем сотрудничестве отложил на неизвестное время, уйдя от Себастьяна в глухую молчанку.
Во время следующей встречи с Оскаром, когда они уже лежали в постели голые и удовлетворённые, Том сказал:
- Оскар, мне предложили работу. Себастьян де Грооте предложил мне возобновить сотрудничество с Эстеллой С., это бренд косметических средств.
- Себастьян – это тот, с кем ты целовался? – уточнил Шулейман, листая в телефоне ленту личных сообщений, которых от друзей-подруг налетело немало.
- Да, тот, - кивнул Том и исподволь взглянул на Оскара исподлобья. – Что ты об этом думаешь?
- О чём?
- О рабочем предложении. Как думаешь, мне соглашаться? - Том смотрел на Оскара в чистом ожидании его вердикта.
- Почему ты меня спрашиваешь? – опустив телефон экраном вниз, Шулейман тоже посмотрел на Тома. – Твоя жизнь, тебе и решать, нужна тебе эта работа или нет.
- Да, это моя жизнь, - согласился тот, - но мне важно, как ты к этому относишься. Мне больше не нужно крутиться, чтобы встретиться с тобой, ты уже рядом. Поэтому я спрашиваю – как ты думаешь, соглашаться мне или нет? Если ты не хочешь, чтобы я брался за эту работу, я откажусь. Как ты скажешь, так и будет.
- Сам-то ты чего хочешь?
- Мне всё равно, - полностью повернувшись к Оскару, сев на пятки, Том без лукавства покачал головой. – Мне нравилось работать с Эстеллой С., но также мне нравится быть домохозяином у тебя под боком.
Шулейман усмехнулся:
- Домохозяином при мне тебе не быть, так что соглашайся.
- Оскар, - Том положил ладонь на его бедро, серьёзно заглянул в глаза. – Скажи, пожалуйста, своё мнение. Может быть, ты не хочешь, чтобы я работал с тем, с кем у меня был поцелуй.
Том искренне не знал, какой ответ он хочет услышать, потому что «всё равно» всегда является отсутствием уверенности в чём-либо. С одной стороны, он больше не хотел работать на кого-то и хотел получить от Оскара ревность как подтверждение чувств; с другой стороны, ощущал тихий, скрытый, что едва его можно нащупать в себе, страх, что если Оскар запретит ему работать, то внутри возродится старый протест, шепчущий в голову: «Меня неволят», и будет он снова стремиться на свет окна глупой, своенравной птицей, пока не пробьёт стекло и не вылетит наружу, где не так уж сладко, как видится из родных стен.
Шулейман тоже повернулся к нему корпусом, опёршись на кулак, смерил Тома взглядом, которым и порезать можно, и сказал:
- Не хочу. Пока я хочу с тобой спать, ты принадлежишь мне. Но ты можешь согласиться на работу, если не будешь пересекаться с этим Себастьяном, - добавил он.
Совершенно глупо лицо Тома расцветили изгиб улыбки и блеск глаз. От Оскара его выражение не укрылось, оттолкнувшись рукой от постели, он закурил и сказал:
- Ты реально присмотрись к БДСМ-теме, это прямо твоё. От боли ты кайфуешь, доволен, когда тебе приказывают. Хоть попробуешь, каково это, когда тебя насилуют по оговоренным правилам, с возможность остановиться и для твоего удовольствия.
- Тебе это интересно? – участливо спросил Том.
- Мне? Нет, БДСМ не моя тема. А ты можешь найти в этом себя.
- Только если с тобой. Кажется, с тобой мне что угодно может понравиться.
Смутившись немного, вспоминая все те вещи, которые делал с ним Оскар, что должны были напугать, но заставили скулить от наслаждения, Том смотрел на него и снова улыбался губами и сверкал глазами. Красивый, зараза. И какой-то... Не описать словами, поскольку абсолютно непонятно, что же в нём так цепляет. И внешность бывает более выдающейся, и характер совсем не подарок – смесь ноющего меланхолика с вечным вредным подростком. Тощенький, тупящий временами, по жизни запутанный в себе, невыносимый. Но от него глаза горят. Залипательный он, если одним словом. Одним дурацким словом, как и сам Том, и ощущения и чувства эти дурацкие. Вот Оскар и вляпался по самое не могу и не хочу, и поди разбери, как выбраться, как Мюнхгаузен сам себя не вытащишь за шкирку, скорее уж пополам разорвёшь. У Тома на лице меняют друг друга фонтанирующая жизнь и тень вселенской тоски, у него изящные запястья, идеально ложащиеся в его, Оскара, захват ладонью, у него... Его хочется всегда и по-всякому – в постели и просто рядом, чтобы сидел где-то в поле видимости, отсвечивал. Ухмыльнувшись уголками губ, Оскар поцеловал Тома в улыбку, затем плавно заваливая его на спину и выпутывая из одеяла, которое между ними точно лишнее.
- Мне нравится, что ты на автомате раздвигаешь и сгибаешь ноги, - усмехнулся Шулейман в губы Тома, пальцами гуляя по его бедру.
- Хочешь, чтобы я изображал недотрогу? – осведомился в ответ Том, не предпринимая попыток свести бёдра, между которыми удобно устроился Оскар.
- Этого мне хватило. Ждёшь? – Оскар ухмыльнулся и лизнул его губы.
- Жду.
Приподнявшись, чтобы между их телами образовалось пространство, Шулейман ухватил руку Тома и потянул её вниз, ему же между ног.
- Проверь: как там?
Том закусил губы, но повиновался, ввёл в себя палец. Как там? Мокро, горячо и не так узко, как должно быть по природе, поскольку не прошло и часа с того момента, как его распирал крупный член. Оскар тоже опустил руку ему вниз и, коснувшись ободка сфинктера, протиснул в него палец. Чувствовал там же, рядом, палец Тома, что непривычно и будоражит.
- Горячий, - Шулейман поделился ощущениями с блуждающей на губах усмешкой.
И наклонился, снова запечатывая губами Тому рот, повернул кисть и согнул у него внутри палец, надавливая так, что Том весь поджался и пронзительно замычал в поцелуй. В этот вечер всё шло как обычно, но в пятницу Тома ожидал сюрприз.
- Останься на ночь.
Том изумлённо уставился на Оскара, почти не веря, что не ослышался.
- Ты хочешь, чтобы я провёл ночь с тобой?
- Да, - просто ответил Шулейман. – Я бы тебя ещё на неделе оставил, но тебе утром на работу, а я не хочу рано везти тебя.
Одновременно Том растаял от того, что Оскар мог сказать: «Я не хочу рано просыпаться», но сказал: «Я не хочу тебя везти рано», то есть он даже не рассматривает вариант отправить его в одиночестве, заботится; и заволновался сильно-сильно. Это что же, Оскар хочет перевести их отношения на новый уровень? Именно – он предложил остаться вместе до утра, а не только на несколько часов для секса.
- Опять это слабоумное выражение лица, - проговорил Шулейман. – Кончай и говори: остаёшься? Хотя чего это я тебя спрашиваю? Ты остаёшься.
Внутри молоточки «тук-тук-тук», волнение шкалит в виски. Насколько проще было в прошлом, когда их отношения текли, текли, а потом бац – и Оскар предложил сочетаться браком. И Том вроде бы и любил его, и не хотел от него никуда уходить, и захотел убежать подальше от такого предложения. А теперь всё иначе, теперь осмысленные чувства и ответственность. Восхитительное чувство – влюблённость, но глупое и нервное. И Том в её власти тоже глупый и нервный, возносящийся в небеса, бьющийся о землю и пружинящий обратно к облакам.
- Тебе нужны какие-нибудь гигиенические принадлежности? – осведомился Шулейман и сам ответил на свой вопрос: - Нужны. Скорее всего, утром я захочу близко с тобой пообщаться и предпочту, чтобы ты был с почищенными зубами и чистой задницей.
Озвучив по телефону пожелание, он вышел к двери, чтобы не пускать горничную в номер и забрать второй набор ванных принадлежностей. Вернувшись в спальню, Шулейман завалился боком на кровать, выудил из аккуратно сложенного набора синюю зубную щётку и протянул Тому:
- Твоё.
Взяв щётку, Том сжимал её в кулаке, смотрел на Оскара и снова улыбался как идиот. Потому что в этом номере у него теперь есть своя личная зубная щётка. Он хотя бы во сне сможет перестать улыбаться?
Сходив в душ перед сном, Том присел на край кровати и несмело спросил:
- Мне спать с тобой?
- Можешь лечь на полу или на любую другую горизонтальную поверхность, я тебя в выборе не ограничиваю, - ответил Шулейман, откинувшись на подушку, подложив ладони под затылок и следя за Томом из-под ресниц.
- Я не это имел в виду, - Том мотнул головой. Свёл брови от того, что сложно объясниться. – Я хотел сказать... Ты хочешь, чтобы я спал с тобой?
- Не мямли, - одёрнул его Оскар. – Сколько раз я тебе говорил? Необучаемый ты. Иди сюда, - резко сменив направленность высказывания, он похлопал по постели.
Том переполз по кровати, лёг рядом на спину, почти плечом к плечу, на расстоянии двадцати сантиметров. Повернул голову к Оскару – сердце волнуется, а дыхание наоборот притихло, чтобы не выдать, как трепещет в груди. Через несколько секунд Том позволил себе опустить взгляд, одним пальцем коснулся руки Оскара чуть выше запястья, обводя завиток яркой татуировки. И такое счастье испытал в этот миг, настоящий микровзрыв в голове и теле, отчего на лицо вновь выползла улыбка.
- Предупреждаю – если ты будешь с таким выражением лица смотреть, как я сплю, я выкину тебя в общий коридор, - сказал Шулейман и потянулся к выключателю.
- А с другим лицом можно?
- Ни с каким нельзя, - чётко отрезал Шулейман. – Просто не делай этого.
В воцарившейся темноте Том подлез к Оскару под бок, скользнул ладонью по тыльной стороне запястья, общаясь тактильно в отсутствии главного канала восприятия, что позволяло быть чуточку смелее. Затем огладил тыльную сторону его ладони, кожей считывая стрелы сухожилий, пальцем провёл линию по бедру.
- Ты ко мне так своеобразно пристаёшь? Или что ты делаешь? – поинтересовался Шулейман спустя несколько минут молчаливых манипуляций с его телом. - К чему мне готовиться?
Томин тёмный силуэт отмалчивался в ответ и не прекращал касаний. Оскар сомкнул пальцы на его запястье, стучась в загадочную голову таким образом, раз он снова делает вид, будто человеческую речь не понимает. Том замер на мгновение и порывисто подался вперёд, прижимаясь губами к губам Оскара. Не целовал, только впечатался – с неловкостью первого детского поцелуя, смяв нос об нос, отняв у них обоих возможность нормально дышать.
Отстранившись, Том опустил голову Оскару на плечо, спрятал пылающее от смелости лицо:
- Теперь можно спать.
- Не думаю, что ты быстро уснёшь, - отметил Шулейман. – У тебя сердце колотится как у кролика, - плечом чувствовал учащённую пульсацию в его груди.
Том улыбнулся уголками губ, нашёл его руку и переплёл пальцы, готовясь успокоиться и заснуть в тесном контакте, которого не хватало так много ночей. Но Оскар убрал руку, говоря:
- Не наваливайся на меня. У тебя есть своя сторона кровати, - и выпихнул Тома из-под бока на свободную половину.
Поутру Том, разморенный сонной негой, лежал с закрытыми глазами и полуулыбкой на губах, ждал, что Оскар начнёт приставать, но тот к нему не притронулся и вскоре после пробуждения вовсе встал с кровати, что даже разочаровало. Ведь так часто мечтал об этом, томясь в одиночестве в чужой столице, а нежная фантазия не сбылась. Прикидываться томной спящей красавицей и дальше бессмысленно, Том перевернулся, сел и направил на Оскара недоумевающий взгляд из-под сведённых в замешательстве бровей.
- Чего ты на меня так смотришь? – осведомился Шулейман.
- Мы не займёмся сексом?
- А тебе так неймётся? – Шулейман послал Тому пристальный взгляд.
- Просто я мечтал об этом. – Делясь сокровенным, Том опустил взгляд, теребил пальцы и улыбался уголками губ своему трепетному желанию. – Раньше ты часто начинал приставать ко мне, когда я только проснусь, или даже когда я ещё сплю. Я скучал по этому. Просыпаясь в пустой постели, я думал о том, что непременно настанет момент, когда снова будет так. На границе сна и яви мне чудились твои прикосновения, я улыбался, поворачивал лицо под поцелуй и просыпался полностью, в одиночестве, отчего не находил сил сразу встать, лежал, гладил холодную простыню на свободной стороне кровати и тосковал по теплу. Несколько раз мне снились такие пробуждения. День за днём, месяц за месяцем просыпаться одному вообще не круто.
- Свобода – это отсутствие всяких привязанностей, ты знал? – произнёс Шулейман, и глаза его пытливо сощурились. – Что, уже не мила тебе воля?
- Не мила, - ответил Том и счёл нужным добавить, пояснить: - То есть свобода – это здорово. Но есть то, что лучше неё – связь с другим человеком, наличие общего дома, а не то, как я думал – мой дом весь мир с его бесконечными возможностями. Принадлежность мне милее воли, это я тоже понял.
- Забавно, - Оскар слегка ухмыльнулся, скрестил руки на груди. – У нас с тобой тотальное несовпадение: раньше я хотел с тобой семью, а ты желал воли, теперь я не хочу, а тебе подавай семейное гнёздышко.
- Мы попробовали так и этак, следующий этап будет гармоничным, - уверенно высказался Том. – Мы совпадём.
Шулейман усмехнулся: неисправимый волшебный зверь. Интересно, на сколько его хватит? Пока что держится стойко, как никогда. Том тоже встал и потянулся поцеловать – какое совместное утро без поцелуя? Шулейман не двигался, смотрел на приближающуюся милую мордашку и в последний момент, чтобы поэффектнее, сказал:
- Почисти сначала зубы.
- Мы были женаты и почти каждое утро целовались, - выдвинул аргумент Том и снова потянулся к его губам.
Оскар упёрся ладонью ему в грудь, отстраняя приставучую мелочь, и затем спросил:
- В душ пойдёшь?
- С тобой?
- В принципе. Или ты по старинке забываешь мыться по утрам?
- Не забываю. Просто я думал, что мы... - Том подумал две секунды и смекнул. – А, ты хочешь, чтобы я принял душ, прежде чем мы вернёмся в постель?
Шулейман усмехнулся:
- Ты поставил меня в тупик. Зачем ещё я оставил тебя на ночь, если не ради утреннего секса? Но и исполнять твоё желание я не хочу.
- Почему не хочешь? – не понял Том.
- Потому что ты этого не заслуживаешь.
Оскар развернулся и пошёл в ванную комнату. Быстро впрыгнув в трусы, Том последовал за ним преданной собачкой, но не переступил порог, остановился, не решаясь без разрешения переступить разграничительную линию. Прямо-таки кадр из саги «Впусти меня», где тёмное существо не может войти в дом без разрешения. Такая забавляющая ассоциация возникла у Шулеймана. С ухмылкой на губах он незаметно поглядывая на Тома через зеркало, ожидая развития ситуации.
Том в своём репертуаре: помялся, сделал шаг туда, обратно и, наконец, тихо постучал по дверному косяку:
- Можно войти?
- Пароль.
- Что?
- Пароль, - повторил Шулейман.
Том задумался, нахмурился, совершенно сбитый с толку тем, что Оскар говорит, и сказал:
- Ты хотел, чтобы я принял душ.
- Ответ неверный, но логичный. Заходи.
Проследив в отражении, как Том проходит в ванную и идёт к раковине, Шулейман повернулся к нему и, окинув взглядом, произнёс:
- Кто следующий, Эбби? У меня больше не осталось обидчиков.*
- Оскар, с тобой всё в порядке? – Том сильно хмурился и хлопал ресницами.
- Мда, - Шулейман цокнул языком. – Я же говорил – с тобой невозможно посмеяться, только над тобой.
- Оскар, я тебя не понимаю. Ты играешь со мной? Зачем?
- Чтобы ты спросил. На, - Оскар взял синюю зубную щётку с тюбиком пасты и протянул Тому, - займи рот.
Сунув щётку за щеку, Том снял трусы, зашёл в душевую кабину и включил воду, по выработанной благодаря ранним подъёмам на работу привычке совмещая два дела. Через три минуты сплюнул пасту под ноги. Шулейман подошёл к душу, Том потеснился в сторону и затем вышел из кабины, поскольку она не настолько просторная, как у Оскара дома. Конечно, вдвоём не тесно, но мало ли Оскар не хочет принимать душ с ним.
Ополоснувшись, Шулейман взглянул на Тома и позвал:
- Иди обратно.
Переступив порог кабины в обратном направлении, Том встал перед Оскаром, в отличие от вчерашнего вечера не пытаясь прикрыть наготу, не ощущая смущения. Дверцу не закрыл, отчего пол покрывала плотная россыпь брызг. Неторопливо Шулейман оглядел его, провёл пальцами вверх по плечу, до шеи и, коснувшись подбородка, спросил:
- Всё ещё хочешь утреннего секса?
Том кивнул. Не испытывал возбуждения, но знал себя, ему поцелуя достаточно, чтобы распалиться. Не телом он хотел, а разумом. Шулейман положил ладонь ему на плечо и надавил. Том опустился на колени. Такой покорный, готовый на всё. Но Оскар знал, что абсолютное послушание Тома не абсолютно, он в любой момент может встать на дыбы. Как зверь, который может сколько угодно брать пищу с ладони и ластиться к ногам, но никогда не станет домашним. Коты – звери гордые и непредсказуемые, а единороги и подавно.
Кончив, Шулейман совершил ещё пару плавных, ленивых движений, размазывая удовольствие, и покинул Тома. Взял лейку душа, смыл с его лица след слюны со спермой и отвернулся, игнорируя вопросительный, ждущий ещё чего-то взгляд вставшего Тома, который чувствовал и спиной, и затылком. Секс получился односторонним, Тому ничего не досталось, но он не расстроился, потому что... Потому что забыл о себе.
Поняв, что на этом всё, ничего больше не будет, Том потянулся за лейкой душа, которую Оскар поставил обратно в держатель, случайно задев его плечо. Целенаправленно дотронулся пальцами, смелее – ладонью по загорелой коже. Шагнул ближе и обнял Оскара со спины, обвив руками поперёк живота, прижался щекой под шеей.
На завтрак спустились в ресторан, после чего Оскар повёз Тома домой. Общая сказка кончилась, пора возвращаться в реальность, которая у них пока что совершенно разная. В машине Том не мог удержаться и постоянно поворачивался и поворачивался к Оскару, как будто надеялся взглядом привязаться так сильно, что ни Оскар, ни любая внешняя сила не сможет разорвать и разлучить. Но автомобиль остановился около дома, в котором он снимает квартиру.
- Приедешь вечером в гости? – выйдя из машины, спросил Том в открытую дверцу.
- Зачем?
- Просто так, - Том честно пожал плечами. – Мы не встречаемся по выходным, и мне это не нравится. Я не хочу не видеть тебя до понедельника. Я был у тебя, даже переночевал, теперь моя очередь принимать тебя в гости. Приезжай, пожалуйста.
Сказал больше, чем нужно, но то сердце говорило, замирающее в надежде, что его услышат, что одиночество до вечера понедельника настанет позже, а не сейчас, когда поднимется в квартиру. Не торопясь с ответом, Шулейман обвёл Тома нечитаемым взглядом, решая, как поступить, и соизволил сказать:
- Ладно, приеду. Жди к семи.
Том просиял улыбкой и произнёс:
- Я живу в семьдесят четвёртой квартире.
Шулейман кивнул и, ничего более не сказав, уехал. На часах без пятнадцати полдень, а значит, до новой встречи осталось и много времени, и мало, и сердце уже сейчас начинает накачивать волнение. С четырёх Том начал готовиться, открыл шкаф и провалился в сложный вопрос: что надеть? Четыре наряда сменил, трижды сходил в душ – без надобности, от волнения. А может быть, сразу голым открыть Оскару дверь?
В конце концов Том тормознул себя в желании быть для Оскара самым красивым, лучше, чем обычно, и решил ничего не выдумывать и просто надеть чистый комплект домашней одежды. Перенюхал всю одежду, что нашёл вне шкафа, потом всю в шкафу. Задрал руку и понюхал подмышку: не пахнет ли потом? Опустил руку и опустился на край стула, зажав ладони между бёдер. Выпить, что ли, чтобы не психовать так жёстко? Выпил бы для спокойствия и храбрости, если бы, во-первых, имел уверенность, что алкоголь нормально пойдёт, а не выйдет боком; во-вторых, будь дома что-нибудь спиртное.
Нет, лучше бы голым Оскару дверь открыть, пусть отдерёт его сразу у порога, потом всегда становится проще. И почему он так жёстко волнуется? Они жили вместе так долго, что одному жить непривычнее, чем с Оскаром, они были женаты, а исходит на переживания Том будто перед первым свиданием, которого в его жизни никогда не было. Том вдохнул, закрыл глаза и выдохнул, приводя мысли в порядок, а сердцебиение в норму. И встал, возвращаясь к шкафу.
Надел чёрные штаны с тёмно-серыми лампасами – спорное дизайнерское решение – и красную клетчатую рубашку из тонкой, почти воздушной ткани, что идеально подходит для летних вечеров. Походил, снял штаны, потому что плотные, жарко. А шорты у него есть? Есть одни, купил в конце прошлого сентября, переборов неумение носить шорты. Впрочем, переборол только тем, что приобрёл их, а не надел ни разу, да и некогда было, потому что в октябре в Лондоне, где до депортации проводил большую часть времени, в шортах не походишь.
Отыскав в недрах шкафа вещь, о которой забыл тогда же, прошлой осенью, Том надел чёрные шорты, имитирующие обрезанные по колено джинсы с нитками, торчащими из не подшитых штанин. Посмотрел в зеркало – нормально, и не жарко, и удобно. На часах половина шестого.
Шулейман опоздал на пять минут, отчего Том скатился в беспросветную печаль, думая, что он не приедет, просто сказал, чтобы Том от него отвязался, а сделал по-своему. Оскар мог так поступить, в их нынешних отношениях без обещаний и обязательств – мог. А когда прозвенел дверной звонок, Том сорвался с места, подлетел к двери, остановился, пригладил волосы, выдохнул, досчитал до трёх и, наконец, открыл. Шулейман прошёл в квартиру без приветствий – виделись уже – огляделся и сказал:
- Хорошая квартира. У тебя наконец-то появился вкус.
- Тебе нравится? – Том удивился. – Я думал, для тебя это так, коморка, а не жильё.
- Я и не говорил, что она достойная для меня, - Шулейман посмотрел на него. – Она в общем хорошая, достаточно стильно обставлена, расположение удачное.
Том закусил губы, потупил взгляд. Да, какая глупость – как он мог подумать, что квартира по вкусу Оскара? Здесь всего лишь четыре комнаты и аренда стоит не целое состояние. Том не сразу заметил, что Оскар уже несколько секунд выжидающе смотрит на него, скрестив руки на груди.
- И зачем ты меня пригласил? – осведомился Шулейман, когда Том столкнулся с ним взглядом. – Просвети: каков твой план на вечер?
Том непроизвольно расширил глаза, запаниковал внутри. У него что, должен быть какой-то план? Почему он об этом не знал?!
- Понятно, - заключил Шулейман, прочитав все эмоции на лице. – Плана у тебя как обычно нет.
Том молчал, закусывал губы под внимательным, будто испытывающим взглядом, от которого переживания больше и больше расцветали огнём, и сказал невпопад:
- Оскар, я волнуюсь. Весь день до твоего прихода я жутко переживал, сам не знаю почему. И сейчас тоже переживаю. Я не знаю, как развлекать тебя на своей территории, не знаю, как принимать гостей, да и не гость ты мне, потому что гость это кто-то чужой, а ты мне самый близкий. Ты сейчас смотришь на меня прямо, и я теряюсь под твоим взглядом и боюсь, что не смогу тебя увлечь, и ты уйдёшь. Я волнуюсь, - повторил Том в конце своей речи, которая получилась длиннее, чем планировал. – Но я очень хочу, чтобы ты остался и провёл со мной этот вечер.
- Ого, какой прогресс: ты сказал о своих чувствах по факту, а не спустя год. И не только в этом направлении прогресс, - высказался Шулейман и обвёл Тома пальцем. - Давно ты одеваешься дома не как чучело?
- У меня по-прежнему есть «чучельская» одежда, - ответил тот, самую чуточку, но всё-таки обидевшись от того, что Оскар снова оскорбляет его предпочтения, - но я разнообразил домашний гардероб.
- Выглядишь неплохо.
Как ни понимал, что надо быть милым и не нарываться, Том не смог удержаться и завуалировано огрызнулся. Язык сработал быстрее мозга:
- Второй комплимент за десять минут? Или выгляжу неплохо я не для тебя, а тоже «в общем»?
Шулейман за словом в карман также не полез:
- Достойным меня ты никогда не был. Но это никогда не мешало мне с тобой спать. Мы так и будем здесь стоять? – спросил он, сворачивая тему.
- Нет, пойдём на кухню.
Оскар пожал плечами, мол: мне всё равно, ты хозяин здесь, веди, и последовал за Томом.
- Прости меня, я не хотел огрызаться, - сказал Том, без причины растеряв внезапную спесь. – Мне приятно, что ты похвалил мой внешний вид.
- Никогда не понимал эту твою манеру постоянно извиняться по поводу и без, - хмыкнул Шулейман.
Том остановился, посмотрел на него большими глазами:
- Если я не буду извиняться, как ты поймёшь, что я сожалею?
- В порядке бреда, но ты не пробовал не делать и не говорить того, о чём будешь сожалеть?
- Я не всегда могу себя контролировать.
- Правильнее сказать – никогда, - усмехнулся Шулейман. – Хотя в твоём случае непонятно, что хуже: когда ты делаешь и не думаешь, или, когда ты думаешь и не делаешь?
Том улыбнулся уголками губ, понимая, в какую конкретно часть его огорода этот камень. Но Оскар говорит на позитивной ноте, а значит, всё нормально, он помнит, но не злится. На кухне Шулейман устроился за столом, а Том подошёл к холодильнику.
- Ты ужинал? – Том обернулся, выкладывая продукты на поверхность тумбы. – Я приготовлю что-нибудь.
- Зачем заморачиваться? Поехали в ресторан, если хочешь поужинать, - лениво произнёс Шулейман, готовый встать из-за стола.
Поставив лоток с мясом, Том обернулся к Оскару с очередным откровением:
- Я мечтал об этом, - сказал с серьёзной, оголённой до предела честностью. – Каждый день я садился завтракать, обедать, ужинать в одиночестве и очень хотел, чтобы ты сидел напротив, мне не хватало этого. Я даже готовить перестал, ограничивался чем-то незамысловатым, а вначале вовсе перешёл на полуфабрикаты. Оказалось, готовить для себя мне неинтересно, моя любовь к кулинарии обусловлена тем, что мне было приятно готовить для тебя, для нас двоих. Только недавно я начал учиться стараться для себя, но я по-прежнему очень хочу приготовить для нас ужин. Оставь это мне, хорошо?
Почему это так мило, что в груди разливается предательское тепло? Кто ещё мог сказать Оскару подобные слова? Никто и никогда не говорил ему подобного. Оскар и не хотел, понимая, что никто в паре с ним не станет стоять у плиты, ему и не надо. Любая или любой, представляя отношения с ним, рассчитывает питаться в лучших ресторанах или у шеф-повара уровня Мишлен, который будет творить специально для них на их личной кухне. Никто бы не захотел готовить самостоятельно на постоянной основе, оно и понятно. А Том хотел и хочет, что вводит в некоторое замешательство и приятным чувством не позволяет его одёрнуть, отнять у него эту маленькую мечту, которая ничего не стоит. Любой человек, сорвавший джек-пот в виде Оскара Шулеймана, желал бы другого – дорогую одежду и аксессуары, бриллианты, машины, квартиры, отдых там, куда простым смертным путь заказан, личные пожелания могут варьироваться, но в целом список стабилен, - а Том мечтает приготовить ужин для двоих. Не дурак ли?
Причём Том не такой, как клуши с восточной Европы, искренне думающие, что мужчину можно привязать вкусной домашней едой, что особенно нелепо, когда речь идёт о статусных мужчинах. И на самом деле Том не глупый, цену деньгам знает, пожалуй, лучше самого Оскара и людей его круга, поскольку, в отличие от них, знает, какова жизнь в другом мире, мире, где три тысячи – это зарплата за месяц, и знает, как это, когда денег нет вообще. В чём-то его даже можно назвать скупым, потому что он искренне не понимает, как можно тратить сотни тысяч и миллионы разово, на какие-то вещи, по той же причине – он из другого мира и в мир миллиардных состояний никогда не рвался.
Так почему же ему нравится стоять у плиты, чтобы накормить их обоих, когда он может этого не делать? Заботу таким образом проявляет? Да нет, забота – приторная, душная, какой её Оскар понимает, по-другому проявляется и ощущается. Просто Тому нравится, ему приятно делать это для него, что видно по тому, как он улыбается и как волнуется, что он, Оскар, не оценит, потому что не шеф-повар и помнит, как нелестно Оскар высказывался о его стряпне, когда Том ещё в домработниках ходил и совершал первые пробы на кухне. Но и забота в его действиях тоже есть – другая. Том хочет позаботиться в ответ, это давно понятно, и он отдаёт всеми доступными ему способами, коих немного.
Его поведение и умиляет, и коробит. Оскар прагматик и циник, ему понятнее любовь за что-то, в частности за деньги и к деньгам, он с младых лет привык к мысли, что любить его будут за то, что означает его фамилия, и за состояние. Это стандартная ситуация в мире, в котором всё так или иначе является сделкой, в том числе пресловутая любовь. Стареющий богач покупает красоту и молодость любовницы за деньги; женщина отдаёт жизнь мужчине в обмен на стабильность и уверенность в завтрашнем дне и так далее, и тому подобное. А Том ему никогда не был понятен. И не сказать, что Оскару нравилось, что нашёл того, кто хочет быть с ним не из-за того, что у него есть. Потому что, когда у чувств есть причина – понятнее и есть уверенность, что партнер твой никуда не денется, пока ты даёшь то, чего он хочет. У Тома нет причины, у него есть чувства и порыв.
Единорог – он и есть единорог, волшебный. И мышление у него неземное, с таким в современном мире не выживают. Таких «сказочных» в смутные времена средневековья называли блаженными, а сейчас ничего не изменилось, только формулировки стали жёстче.
- Если затянешь приготовление на два часа, закажу что-нибудь, - всё-таки сказал Шулейман предупредительно, не поддавшись размягчающему теплу.
Больше он ничего не говорил. Наблюдал, как Том крутится у плиты. Разглядывал со спины сверху вниз, снизу вверх, застревал взглядом на икрах и щиколотках, заголенных шортами. Щиколотки у Тома тоже изящные, немногим толще, чем у него, Оскара, запястья. А ноги у него стройные, ровные, без выделяющихся икроножных мышц – должны быть кривоватые, как у всех худых парней, но форма у них идеальная, не мужская. И идеально гладкие, без единого волоска, что режет глаз, как будто впервые заметил. Были ли у него когда-то волосы на ногах? Конечно были, как и у всех людей, но до того, как Джерри решил, что волосы недостойны расти на его совершенном теле и кардинально от них избавился, Оскар видел Тома без штанов всего дважды, и оба раза его интересовала не густота растительности на разных частях тела, оттого не мог вспомнить, как Томины ноги выглядели в первозданном виде. А кое-что другое помнил – Том единственный в его постели, у кого были волосы подмышками, и в паху были, и везде, где предусмотрено природой. Он и мылся-то через раз, а бритва для него вовсе была невиданным страшным зверем. Смешной он был, непривычный.
Ноги. Весьма залипательные ноги, каких у парня – да какого парня – у мужчины ближе к тридцати быть не должно. Но они есть, как и всё остальное, чего быть не должно. Спасибо его родителям, постарались. Кристиан и сейчас мужчина красивый, а в молодости вообще был похитителем сердец, что и видно, и он рассказывал, он вообще любитель поговорить, что на удивление не напрягает, умеет Кристиан к себе расположить, даже Оскар к нему проникся. А мама у Тома на двоечку – худая и без форм, бледно-серая. Но старшие дети у них получились – высший класс. Но номер один всё-таки Том, поскольку от девушки ожидаема подобная красота, а для парня такая внешность – редчайший нонсенс. Причём Кристиан на лицо хотя и несколько слащав, но черты у него мужские и фигура тоже, отец его, Томин дедушка, вообще самый обычный и невысокий – явно в маму Кристиан пошёл, но не ростом. В кого же Том пошёл, такой изящно-фарфоровый, кукольный? Ошибка природы, не иначе, но ошибка удачная.
Пожалуй, тем, что Том вызывает столь сильную ассоциацию с куклой, чем-то неживым, он обязан и тому в том числе, что на теле у него нет волос. К такому выводу пришёл Шулейман, разглядывая его голые ноги. Нырнул взглядом под штанину, не полностью прикрывающую нежную подколенную впадину. От прикосновений там Том вздрагивает и покрывается мурашками. Почему он это знает, почему помнит? И почему никогда не целовал его там?
Том волновался и торопился, боясь, что не успеет, у Оскара лопнет терпение, и он позвонит в ресторан или вовсе уйдёт. Задумавшись, коснулся раскалённой сковороды. Ойкнул, отдёрнул руку, сунул в рот обожженный палец.
- Ты ходячая беда, - услышал Том из-за спины. Шулейман отодвинул стул и подошёл к нему, развернул к себе. – Дай посмотреть. Сколько раз тебе говорить – не сунь в рот повреждённые части тела? – Оскар строго глянул ему в глаза. – Ты не животное, чтобы зализывать раны.
Осмотрев его палец, Шулейман заключил:
- Всё нормально, ожога быть не должно.
А Том стоял – глаза в пол, потому что невозможно смотреть в лицо, когда Оскар волнуется о нём, пускай и ругаясь. От этого внутри сжимается, дрожит и чувства затапливают через край. Поддавшись порыву, Том поймал руку Оскара, отпустившую его руку, провёл подушечками пальцев витиеватые линии на забитой чернилами коже. Забыв дышать, наклонился и коснулся губами татуировки, сказал негромко:
- Я скучал...
- Ты это мне или только моим рукам? – поинтересовался Шулейман, сверху наблюдая необычную картину.
- Тебе. И им, - ответил Том, подняв на мгновение к Оскару блестящий взгляд, и снова спрятал глаза за ресницами. – Я хочу касаться твоих татуировок. Хочу целовать их.
Шулейман усмехнулся и разогнул его, задержавшись взглядом на лице.
- Возвращайся к готовке, - указал взглядом Тому за спину, - а то пригорит к чертям. Я палёное есть отказываюсь.
Оскар вернулся на своё место, с которого удобно наблюдать. Том вроде бы послушался, но отвернулся от плиты, подбежал, прижался губами к губам, перегнувшись через стол, улыбаясь в поцелуй, и ускакал обратно к плите. Заяц, блин, недобитый. И стоит теперь, улыбается, лопаткой орудует в сковороде, задом слегка крутит, будто пританцовывает в такт музыке, что звучит лишь в его голове. Чудной он. Но от его озорства у Оскара тоже улыбкой гнёт губы. И губы у него вкусные, чтобы ни ел, потому что дело не во вкусе, который ощущаешь языком. И даже каким-то уютом окутывает от его выкручиваний, домашним, которого Оскар не знает, потому что у его круга иной уклад быта. И тянет снова поцеловать, самому, но всему своё время.
- Чудной ты, - озвучил Шулейман свои размышления. – У тебя на кухне Оскар Шулейман, а ты хочешь только накормить меня ужином.
- Мне не привыкать к Оскару Шулейману рядом со мной, - Том положил лопатку на тарелку и обернулся. – Чего мне ещё хотеть? Дом на Лазурном берегу и полцарства? Можно подумать, ты дашь.
Не в тех они сейчас отношениях. Это в браке он мог обмолвиться о том, что хочет сделать фотосессию с короной, и получить её в подарок без повода, самую настоящую, драгоценную, сделанную на заказ.
- Может быть, и дам, - сказал в ответ Шулейман с лёгкой ухмылкой, наклонив голову набок и скрестив руки на груди, пытливо разглядывая Тома.
- Тогда уж лучше личный самолёт, - Том улыбнулся ему. – Это полезная вещь. Но лучше всего ужин. Готово, - сообщил он вскоре.
Разложив порции, Том первому поставил тарелку Оскару, потом себе и занял стул напротив.
- Странно, что без вина, - отметил Шулейман, двигая вилкой кусочки пышущего жаром блюда.
- Ты хочешь вина? – Том вскинул к нему взгляд, вскинув брови домиком. – У меня нет, но могу сбегать купить.
- Тогда уж лучше коньяка.
Том, почти подскочивший из-за стола в готовности бежать в магазин, поумерил пыл:
- Я не выберу коньяк, который понравится тебе. Но если ты найдёшь фото...
- Расслабься, - остановил его Шулейман. – Если бы я хотел выпить коньяка, я бы принёс его с собой. Про вино я сказал, потому что по канону ужин вдвоём идёт под вино. Ты и в первый раз, когда замутил романтический ужин, сопроводил его бутылкой красного вина.
Улыбаясь губами тому, что Оскар вспомнил о том ужине, который на самом деле не был романтическим, ничего такого не планировал, просто хотел сделать красиво, Том смущённо и в хорошем, тёплом смысле растроганно опустил взгляд. Как много у них общих воспоминаний.
- У меня есть вишнёвый сок, - вспомнил Том и вновь оживился. – По виду как вино.
Разлив сок по винным бокалам, которые нашлись среди посуды, что не он покупал, Том вернулся за стол. Сделал глоток насыщенной бардовой жидкости, Оскар тоже отпил сока, запивая опробованное сочное мясо.
- Надо будет купить вина, пусть будет на всякий случай, например, на такой, - зачем-то сказал Том. – Но если выбирать, из алкогольных напитков мне больше всего нравится шампанское.
- Я помню.
Том снова улыбнулся губами, снова растроганно, смущённо потупил взгляд, потому что это «я помню» - больше тысячи слов, оно тёплой ладошкой обняло сердце. Тем временем Шулейман добавил:
- Хорошо, что у тебя нет шампанского, от этой бутылки тебя не оторвать.
Том хихикнул, взглянул на него со смешинками в глазах. После ужина они расположились в гостиной – почему-то не в спальню пошли, никто не торопился. Шулейман отлучился в туалет и вернулся в изменившемся настрое.
- У тебя проблемы? – он с серьёзным лицом положил перед Томом помятый тюбик противовоспалительной, обезболивающей мази и вскрытую упаковку микроклизм, в которой осталось всего две штуки.
Поскольку живёт один, Том не прятал с глаз вещи интимного применения, они хранились там, где пользовался ими – в ванной, на полочке у раковины, на чём и прокололся. От цепкого взгляда Шулеймана они не укрылись, и он как обычно не постеснялся ткнуть вопросом в лоб.
- Какие проблемы? – Том округлил глаза, изображая недоумение и чувствуя, как внутри всё сжимается, поскольку Оскар увидел то, что не должен был видеть.
- С задницей, какие ещё? Ты почему молчал? – Шулейман требовал ответов.
- Оскар, ты всё неправильно понял, - Том встал с дивана, хотел забрать изобличающие предметы, но Оскар не дал. – Микроклизмы я купил, чтобы использовать утром, у меня же нет анального душа. А мазь совсем не для того, о чём ты подумал.
- Поведай: для чего же? – глаза Шулеймана сузились в испытывающем прищуре.
Том не умеет лгать, он по-прежнему так думал, но когда его загоняют в угол – несёт, успевай только запоминать, что говоришь, мозг работает в турборежиме, минуя этап осмысления и обдумывания рисков, а язык ещё быстрее.
- Для спины и рук, они у меня устают за смену. Вообще-то, я физическим трудом занимаюсь, - Том ещё и умудрился изобразить долю оскорбления тем, что Оскар ему что-то предъявляет и делает выводы, не разобравшись в теме.
- Микроклизмы действуют как слабительное, а не ведут к полному очищению, потому подходят в качестве средства для чистки перед анальным сексом только в том случае, если нет лучшего способа. Но у тебя есть и обычная клизма, так что не сходится, что ты их используешь по тому назначению, о котором сказал, - Шулейман планомерно разбивал Томину версию в пух и прах. – А эта мазь не даёт никакого эффекта при наружном нанесении с целью расслабить уставшие мышцы, более того, я её знаю, я сам её покупал тебе, когда у тебя задница перетруждалась. Что скажешь?
Том испугался, когда Оскар начал разносить его вроде бы складную ложь, а когда тот задал ему вопрос, в удивлении выгнул брови:
- Она не подходит? Я думал, что везде мышцы одинаковые. Я её помню, поэтому и купил, - играл до победного, хоть и понимал, что сыпется, хуже может сделать.
Шулейман покривил губы и цокнул языком:
- Ты снова лжёшь. Нихрена ты не изменился, - его взгляд обдал холодным разочарованием.
Он бросил тюбик и упаковку обратно на столик и обошёл диван. Подумав, что он хочет уйти, Том бросился следом:
- Подожди! Оскар, прости. Ты прав, ты всё правильно понял, - говорил, когда Оскар остановился и развернулся к нему. – Просто я испугался, что ты узнал, сам не знаю, чего испугался.
Шулейман не отвечал, пытал молчанием и сощуренным взглядом. А Том смотрел огромными, отчаянно просящими о прощении глазами и сжимал в кулаке рубашку на его боку, в которую вцепился неосмысленно, будто боялся, что если отпустит, Оскар непременно уйдёт, исчезнет.
- Почему ты не сказал? – Шулейман наконец подал голос.
- Что я должен был сказать? – не защита, Том вправду не понимал.
- Как вариант: «Оскар, я на обезболивающем сижу и не могу сходить в туалет без допинга, пожалей мою жопу».
Том опустил взгляд, неровно пожал плечами, наконец-то отпустив рубашку Оскара.
- В первый раз я говорил, что мне больно, потом тоже давал понять, что испытываю дискомфортные ощущения. Ты не послушал меня и не обращал внимания.
- Я не послушал, потому что был зол на тебя, а потом не обращал внимания, потому что не думал, что всё серьёзно, - сказал в ответ Оскар с каким-то непонятным Тому раздражением, как будто ругал его. – Ты должен был сказать, что у тебя проблемы. Я далеко не самый нежный человек, но и не садист, калечить тебя в мои планы не входит. Что, думаешь, я бы не понял, если бы ты нормально объяснил, что я перестарался?
Том только кивнул. На что? На всё. Хотя внутри себя всё равно не был согласен и не верил – ну, разве бы Оскар его понял и пожалел, расскажи он, что пару раз вручную отстирывал трусы от крови, потому что если бросить в машинку, пока дойдёт до стирки, запечётся, и можно выбросить. Сейчас – может быть, поймёт, но не раньше.
- Рассказывай, - через паузу сказал Оскар, - насколько всё плохо?
- Всё в порядке.
- Значит, всё ещё хуже, чем я думал, - Шулейман цокнул языком, сканируя Тома взглядом.
Том непонимающе поднял к нему взгляд:
- Что? Я же сказал – всё в порядке.
- И поэтому я сделал вывод, что ты снова врёшь. Ты всегда говоришь: «Всё в порядке», когда умалчиваешь о плохом состоянии, неважно, физическом или моральном. Я уже заметил эту закономерность.
Том распахнул глаза. Он сам не замечал за собой эту особенность, а Оскар её приметил. Вот чёрт, он действительно всегда говорит именно эту фразу, когда по какой-то причине хочет скрыть истинное своё состояние, оставляющее желать лучшего! Только сейчас он не лгал и не умалчивал.
- Оскар, я говорю правду, - Том попытался объяснить, - я в порядке, я нормально себя чувствую, если тебя настораживает та формулировка. Да, я говорю, что я в порядке, когда что-то скрываю, но сейчас я не лгу. Не знаю, как тебе это доказать, но я говорю правду.
Плохо быть лжецом. Заврёшься – и никто тебе не поверит, когда будешь говорить правду. Том закусил губу, действительно сожалея о том, что такой, что снова пытался отовраться, а не сказал правду сразу.
- Рассказывай, - чётко повторил Шулейман.
Том вздохнул и поведал:
- В первый раз мне было очень больно, я даже удивился, что ты меня не порвал, я проверил, когда вернулся домой. Потом я тоже испытывал боль или дискомфорт, особенно вначале, и я поражался тому, что получал удовольствие, несмотря на свои плохие ощущения, это целиком твоя заслуга. Пару раз, два или три, я не считал, у меня была кровь, - рассказывал, не смотря в лицо, крутя пальцы, потому что волнительно без прикрас говорить о том, что ниже пояса, особенно когда там не всё в порядке. – Немного, так, мазок на трусах. У меня там было всё припухшее и воспалённое, - Том ощутил жар стыда на щеках, но заставлял себя продолжать говорить, - после наших встреч я целый день испытывал дискомфорт, работать было сложно, поэтому я пользовался противовоспалительной мазью. И мне было трудно... - запнулся, указал взглядом на упаковку микроклизм, - в общем, ты понял, поэтому я купил этот препарат. Но в последнее время стало лучше, вначале дискомфорт по-прежнему есть, но не значительная боль, мазью я продолжаю пользоваться скорее по привычке и чтобы там всё успокоить.
Том помолчал и добавил:
- Всё. Я всё рассказал.
- Понятно.
Шулейман тоже выдержал паузу, рассматривая Тома и с прищуром думая, что с ним теперь делать.
- Ладно, - сказал. – Впредь только со смазкой, раз такое дело, а сегодня у тебя выходной, пусть задница немного отдохнёт и восстановится.
Том кивнул и через три мгновение снова перепугался, до чёртиков. На опущенном вниз лице расширились глаза. Потому что без секса между ними ничего не останется, и Оскар уйдёт.
- Не надо, - Том сказал спокойно, но во вскинутых к Оскару глазах почти отчаяние.
- Что не надо? – не понял Шулейман, держа в пальцах незажженную сигарету и отвлёкшись от поисков взглядом пепельницы.
- Не надо мне выходной. – Том снова взялся за его рубашку, обеими руками, прильнул, но не вплотную. – Я в порядке.
- Опять началось? – Оскар вскинул бровь.
- Нет, - Том мотнул головой, снова посмотрел на него. – Это не то «в порядке», а по-настоящему.
- Так, выкладывай, что за мысль на этот раз забрела в твою голову и спровоцировала резкую перемену настроения, - Шулейман без прелюдий затребовал объяснений.
Том дважды моргнул, мечась между да и нет, и, побеждённо вздохнув, понурив голову, сказал чистую правду, что заставляла его паниковать.
- Не надо давать мне отдых. Потому что если между нами только секс, то без него не останется ничего.
Какой же он дурной. Сколько Оскар его знает, а всё равно Том умудряется его удивить. Но вместо того, чтобы пожалеть дурашку или хотя бы его чувства, Шулейман выпустил стрелу:
- Что ты можешь предложить мне кроме секса?
Как удар в солнечное сплетение, только острее, больнее, во всё тело. Опаснее и страшнее. Это самый сильный страх с тех пор, как перестал бояться всего на свете, комплекс, жирный таракан в голове – страх того, что не может дать Оскару ничего кроме тела в постели. Сколько бы Оскар ни повторял, что нужен он ему не только для секса, а полностью, как человек, с которым он хочет быть, и на секс ему даже плевать, если его не будет, зудящий бзик в голове не унимался, затихал на время и активировался по новому кругу. В прошлом Оскар на самом деле мог хотеть его рядом не по той причине, что хочет, Том верил, но сейчас – нет.
Страх сбылся самым изощрённым образом. Оскар бросил его в лицо, не утверждением, а вопросом, отчего ещё хуже, потому что вынудил Тома самостоятельно задуматься и прийти к неутешительному, горькому выводу, что да, дать ему нечего, если исключить тело, ничего их больше не связывает. От этого удара – подлого, потому что нельзя причинять такую боль, и честного – горло и грудь перехватило таким спазмом, что не продохнуть.
- Ты прав, - произнёс Том. – Мне действительно нечего больше тебе предложить, - и отвернулся.
Нужно уйти на кухню или в другую комнату, чтобы не смотреть, как Оскар уходит, потому что сердце не выдержит, надорвётся, захлебнётся кровью. Но Том стоял в трёх метрах от Оскара, которые заставил себя пройти, а дальше – никак. Ноги отказывались двигаться, будто наливались болью, ею отвечая на импульсы из головы.
Шулейман уже думал, что Том дурной? Он подумал об этом снова, в два раза сильнее. Оскар развернул Тома к себе лицом, а тот молчит, смотрит вниз, дышит учащённо, сопит – то ли оскорбился и сдерживает злость, то ли вот-вот заплачет.
- Почему ты такой двинутый? – спросил Шулейман, не отпуская его плечи.
- Оскар, если ты хочешь уйти, уходи сейчас. Я всё пойму. Но не издевайся надо мной.
И снова – стоит статуей, глаза в пол, лицо несчастное и будто бы виноватое. В чём он на этот раз виноват в своей загадочной голове? В том, что задница у него не резиновая, и что посмел мазать её обезболивающим и не спрятать улику?
Шулейман взял лицо Тома в ладони, заставляя смотреть в глаза. А глаза у него грустные-грустные, с влажным блеском. Смотрит с видом побитого котёнка и не сопротивляется, смиренно отдавая себя на всё, хоть на погибель, хоть на спасение, и если присмотреться, в глубине глаз можно увидеть хрупкую, отчаянную надежду, что его не оттолкнут, не оставят. Это уже слишком, Оскар ведь тоже не железный. Он и просто так готов остаться, себе-то врать не умеет и не видит смысла. Но Тому готовность остаться с ним на его территории он показал иначе.
- Покажешь мне спальню? – спросил Оскар пониженным голосом.
Том прикрыл глаза в знак согласия, отступил назад, выбираясь из объятий ладоней на щеках, и повёл в сторону спальни. В комнате Шулейман оглядел обстановку, дополненную личными вещами, что всегда что-то рассказывают о хозяине, пускай он его давно знает. Взял камеру, объектив которой закрыт крышкой, повертел в руках.
- Та же, - Оскар обернулся к Тому.
- Я собираюсь купить новую камеру, потому что моя устарела, сейчас есть более хорошие по параметрам модели, но никак руки не дойдут, я люблю эту.
Положив камеру на место, Шулейман вернулся на середину комнаты. Они стояли на расстоянии трёх шагов, смотрели друг на друга в молчании, в воздухе витал вопрос: что дальше? Оскар первым сделал шаг навстречу, сократил расстояние между ними и, снова обхватив лицо Тома ладонями, заглянув в глаза, поцеловал. Обычно он брал Тома за талию, бёдра, задницу, чаще хватал, прижимая к себе, и никогда раньше не держал его лицо в ладонях, не секунду, удерживая на месте, фиксируя в поцелуе, а не отпуская.
Оскар не закрывал глаза, смотрел, отчего расширившиеся, поплывшие зрачки сходились к переносице. Потому что сложно не смотреть, хочется владеть им ещё и визуально. Целовал пока неглубоко, но воздуха уже требовалось больше. Том тоже глаза не закрывал, лишь наполовину веки прикрыл, подрагивая ресницами, он принимал поцелуй и целовал в ответ, но не проявлял инициативы сблизиться ещё больше и обнять, не касался даже пальцем, держа руки опущенными вдоль тела.
- Ты делаешь мне одолжение? – спросил Том со смирением, отдающим печалью.
Ему так не надо. Да кого он обманывает – надо. Хоть как – надо. Но потом, когда всё равно останется один в смятой ими постели, будет горько, уже сейчас ощущал предчувствие этой горечи на языке.
- Давай ты помолчишь? Не порть момент, - сказал в ответ Шулейман с лёгкой усмешкой, в которой скрывалась не грубость.
И снова поцеловал, крепче, настойчивее, надёжнее затыкая Тому рот. Потому что он на самом деле мастер болтать в неподходящие моменты. Забавно – и не без иронии – иногда Тома не заткнуть, тараторит и тараторит, а когда надо от него чего-то добиться, то слова из него не вытянешь. Одну руку Оскар переместил Тому на затылок, а вторую на поясницу, прижимая к себе, чтобы между ними не осталось расстояния. Целовал активнее, глубже, языком искусно изучая его рот.
Забывая о тяжёлых сомнениях, Том обвил Оскара руками за шею. Шулейман сделал шажок в одну сторону, в другую, танцуя его на месте, отчего они притирались телами. Развернул их, не прекращая целовать, теснил Тома к кровати и опрокинул на неё спиной, тут же забираясь сверху и прижимаясь к его раскрытым губам. Немного отодвигался, провоцируя Тома тянуться за ним, чтобы сохранить поцелуй, что до одури приятно будоражило и льстило. Шулейман играл с его языком, посасывал, и Том тоже проявил инициативу и вернул волнующую ласку, являющуюся аллюзией на действия ртом значительно ниже. Скользил ладонями по ткани рубашки на спине Оскара, по лопаткам, чувствуя, как перекатываются мышцы.
Том сам не заметил, как расставил и согнул в коленях ноги. Шулейман тоже заметил это не сразу, а когда обратил внимание, усмехнулся в его губы, взял под коленом, забираясь ладонью в штанину шорт, насколько позволяла её ширина и не самая удобная для этой манипуляции поза. Оторвался ото рта Тома и припал губами к шее, прямо под косточкой на нижней челюсти, отчего Том блаженно прикрыл глаза, перебирал пальцами складочки на смятом ими покрывале и бесконтрольно шевелил пальцами на ногах.
Шулейман дёрнул с него рубашку и выругался, когда она зацепилась:
- Чёрт! Непривычно, что на тебе верх, который снимается не через голову.
- Можно и через голову, - приподнявшись на локтях и облизнув губы, сказал Том.
Шулейман лишь ухмыльнулся, глядя ему в глаза сверкающим, лукавым взглядом: нет, не надо лишать его удовольствия сделать по-другому. Одной рукой он снизу вверх расстегнул пуговицы на рубашке Тома, распахнул полы и надавил ему на грудь, укладывая обратно на лопатки. Всей пятернёй, растопырив пальцы, провёл по его торсу вниз, остановившись над пупком, на подрагивающем от прикосновения впалом животе, взглядом следуя за своей рукой, получая неожиданное удовольствие от плотного контакта кожи с кожей, от вида явно мужской худой груди, на которой его ладонь контрастно крупная и тёмная. Наклонился и лизнул Тома в пупок и чуть ниже, где должна быть дорожка волос.
Резко поднявшись, Шулейман прижался к губам Тома, причмокивая и приглушённо мыча от того, как вкусно его развязно целовать. У Тома от этого неприкрытого «мне тоже вкусно, как и тебе» мозг плавился, он вторил звукам Оскара, елозя под ним от наливающегося больше и больше, горячащегося в паху желания. Оскар поцеловал его в кадык, не в первый раз признаваясь себе, что ему нравится эта чисто мужская особенность тела под собой. Нравится ещё больше, чем прежде, поскольку отвык от мужского тела, не такого мягкого и без выпуклостей в стратегически важных местах, а оно кайфовее и роднее прочих, по крайней мере, конкретно это. Лизнул ниже, по впадинке под хрящевым изломом, и снова губами под ухо, чтобы Том зашёлся мелкой дрожью, как вибрацией. Прикусил тонкую кожу между плечом и шеей, провёл языком по левому соску, горячо обхватил губами, вжимая пальцы Тому под правые рёбра.
Наконец-то избавив Тома от рубашки, Оскар взялся за пояс его шорт и дёрнул – шорты остались на месте, а Том подлетел над кроватью. Да, нелюбимые им уродские Томины спортивки снимаются легче – и быстрее. Но так отчасти даже лучше, зачем торопиться? Тем более что у него не обычный план действий. Шулейман снова взял Тома за пояс, запустив под него пальцы. Оттянул, видя трусы и рельеф эрекции под ними, и затем потянул вверх, поджимая Тому промежность и яйца. Том начал елозить с новой силой, скользя пятками по покрывалу, не мог определиться: свести ноги или развести шире, чтобы хотя бы кресло шорт трогало его там?
Шулейман порывисто подался к лицу Тома, нависая сверху, и одновременно положил ладонь на его ширинку, сжимая через ткань шорт, ловя прерывистый выдох с губ, раскрывшихся буквой «о» на забавном, мультяшно-удивлённом лице. В следующее мгновение Том зажмурился, выгнул горло, вжимаясь затылком в матрас. Самое время поцеловать его ещё раз, едва ли последний, что Шулейман и сделал и вскоре убрал руку с Томиного паха.
- Ещё чуть-чуть, и у меня в трусах будет мокро, - поделился Том, облизывая губы, раскрасневшиеся от бесконечных поцелуев.
- Кончишь или потечёшь? – с усмешкой уточнил Оскар.
Смутившись, Том пробормотал нечто неразборчивое, в чём с трудом можно было расслышать: «Скорее, второе».
- Хочешь? – выговорил Том, захлёбываясь в сбитом дыхании и поднявшись на локтях.
Несколько секунд Шулейман разглядывал его совершенно тёмными глазами, в которых от кошачьей зелени осталась лишь тонкая окаёмка, и ответил:
- Хочу.
Но хочу не так, как обычно, чего Шулейман не стал уточнять. Отстранившись, он снял с Тома шорты, сам тоже разделся до трусов и лёг на него, затягивая в мокрый, голодный, плавящий поцелуй. Хотя Тому хотелось большего, обниматься так и взахлёб целоваться ему тоже нравилось до умопомрачения. Оскар вжался в него бёдрами, повторял, постепенно сокращая паузы между толчками, и Том на каждое его движение звучно выдыхал. Когда Оскар в последний раз занимался петтингом? Да никогда, благополучно пропустил этот этап в годы юности, перейдя сразу к настоящему сексу. Том хватался уже за бёдра Оскара, за зад, вжимая в себя ещё сильнее, без слов моля: давай же, давай...
Шулейман стянул с Тома трусы и подтолкнул, переворачивая на живот. Своё бельё тоже спустил и стряхнул со щиколотки за ненадобностью. Вытянув руки над головой, вытянувшись поперёк кровати в ожидании самого приятного, Том кое-что вспомнил и оглянулся через плечо:
- У меня нет смазки.
- У меня есть.
В карманах джинсов удачно лежали два тюбика смазки мини-формата «на раз». Оскар бы целый флакон взял с собой, но сумки он никогда не носил, за исключением школьной, а заходить к Тому в гости с бутылкой лубриканта в руках даже для него чересчур неромантично. Положив тюбики на покрывало, Шулейман наклонился и поцеловал Тома в подколенную впадинку, исполняя то, о чём думал сегодня. В одну, в другую, упруго кончиком языка по тонкой коже, где совсем близко сосуды. В ответ на прикосновения пальцев к внутренней стороне бедра, томительно медленно пробирающихся к промежности, мышцы на бёдрах Тома приходили в движение, вжимая его пахом в матрас. Занимательно. Оскар бы посмотрел, как Том делает это – Том никогда не двигается самостоятельно, если только его верхом не усадить, но и там лениться умудряется.
Велев Тому раздвинуть ноги, Шулейман выдавил на ладонь один тюбик и провёл по его промежности, смазал внутреннюю сторону бёдер, размазал по себе остатки геля и забрался над ним.
- Сведи бёдра, - сказал над ухом.
Том исполнил команду. Шулейман упёрся коленями в постель по бокам от Тома и сунул член ему между бёдер. Двигался так, ритмично тёрся по промежности Тома, имитируя секс. То набухшей головкой, то всем крепким стволом по нежным местам – это так чувствительно, раз за разом, раз за разом. Том инстинктивно немного раздвинул ноги, прогнулся, приподнимая попу.
- Сожми, - Шулейман поцеловал его в висок, влажный от испарины.
Том сжал ноги, оглянулся, мутным, плывущим взглядом выхватив лицо Оскара, и получил поцелуй в губы, вынуждающий держать шею неудобно изогнутой, чувствуя возобновившиеся движения между бёдер. Шулейман отстранился тазом и направил член выше, теперь скользя между ягодиц Тома. Член методично, всей длиной тёрся по анусу, отчего у Тома закатывались глаза и всё тело вытягивало в наслаждении и томительном ожидании большего, самого яркого, в то время как Оскар покусывал его за загривок и пылко целовал в изгиб шеи.
- Боже... - выдыхал Том, ощущая, что под ним становится всё более мокро от предэякулята, что и стыдно, и возбуждает.
Самого возбуждает, что он так сильно, нестерпимо хочет. Ну, когда же, когда? В ритме движений Оскара в нём умирала и снова возрождалась надежда, что вот-вот, вот сейчас пылающая головка упрётся в него и начнёт раздвигать, проникая глубже и глубже, пока член не заполнит на всю длину, до упора. Но Шулейман сказал, что сегодня у Тома выходной, чтобы пострадавшая пятая точка отдохнула, и держал слово, не собираясь заходить дальше. Ему и самому так в кайф настолько, что сердце долбится куда-то в позвоночник. О таком варианте интима он тоже думал давно, ещё той весной, когда Том после Эванеса был травмирован и оправданно не мог пойти на близость – хотел таким способом, без проникновения, которое жертву страшит больше всего, снова показать Тому, что секс – это не грязно и гадко. Кто же знал, что Том самостоятельно (при поддержке специалиста) исцелится и сам потащит его в спальню.
Том прогибался в пояснице и приподнимал бёдра, подставляясь Оскару. Как животное, кошка в течке, с одной мыслью и целью – соединиться там, где уже свербит от желания. Никогда ещё Том не испытывал настолько сильного, неконтролируемого желания быть заполненным. Даже не желания – необходимости, потому что без Оскара оргазм будет подделкой.
Между ног пульсировала налитая тяжесть, раздражённый трением сфинктер тоже пульсировал. Том приподнялся на руках и обернулся:
- Оскар, я уже не могу... Хочу... Хочу тебя внутри...
Шулейман остановился:
- Сегодня без проникновения. У тебя выходной, помнишь?
- Не надо. У меня всё хорошо, - Том задыхался, запинался, его лихорадило. – Я хочу. Мне это нужно. Войди в меня, пожалуйста...
Уткнувшись лицом в постель, он толкнулся бёдрами вверх. Недолго Шулейман думал, поддаваться на провокацию или нет, схватил второй тюбик смазки и дернул Тома за бёдра вверх, ставя на колени. Зацепился взглядом за мокрое пятно под ним и тянущуюся с головки каплю смазки.
- Как же ты хочешь... - выдохнул, ведя ладонью по пояснице Тома, вжимая пятерню в кожу.
Его самого лихорадило, даже опасался, что кончит от прикосновений к себе, размазывая дополнительную порцию смазки, член окаменел от перевозбуждения, онемел, с конца капало. Но пронесло, опытность не подвела. Выдавив на пальцы остатки геля, Оскар вставил в Тома сразу два, на что Том громко, прерывисто вдохнул, почти застонал и проговорил:
- Не надо. Я готов. Войди в меня. Тебе нравится, когда я говорю вслух, когда прошу? – Том оглянулся через плечо, дышал ртом, отчего речь сбивалась. – Я прошу – выеби меня.
Не лгал. Чтобы в этом убедиться, достаточно одного взгляда на сокращающийся сфинктер, похотливо приоткрывающийся и снова смыкающийся. Том опёрся на постель грудью, глубоко прогибаясь, и шире расставил колени, без малейшего стыда показывая всё.
Как не откликнуться на такую просьбу, озвученную грязным матом? Особенно если ты сам на данный момент хочешь этого больше всего на свете – выебать его, именно так, как он сказал. Сам нарвался. Шулейман схватил Тома за бёдра и въехал в него до упора, одним долгим, раздвигающим толчком, тут же, без паузы на «привыкнуть», двигаясь тазом назад и снова вперёд, в него, настолько глубоко, чтобы взвыл. Том предсказуемо не был тих, на первое же заполнившее движение в себе застонал так протяжно, словно уже кончает.
Сучка, какая же сучка. Чем жёстче его дерёшь, тем громче он стонет. Это, его настолько сильное, откровенное возбуждение и желание, вызывало и восторг, и какую-то непонятную злость, толкающую быстрее, мощнее, чтобы он кричал, чтобы потом сидеть не мог, раз так разохотился, сука. И Том кричал, вскрикивал, поднимаясь на предплечьях, на руках и снова падая лицом в постель.
Шулейман схватил Тома за волосы на затылке, немного отросшие, но ещё слишком короткие, чтобы удобно и намертво сжать в кулаке. Потянул, зная, что причиняет этим боль, заставляя запрокинуть голову и приподняться, ещё сильнее прогибая спину. Тому не нравилось за волосы, не нравилась боль, но ему парадоксально нравились ощущения, смешавшиеся в ядрёный обжигающий коктейль, на таком удушливом взводе он был не способен думать.
У Тома разъезжались ноги, в конце концов он не устоял, распластался на кровати. Оскар не вздёрнул его обратно, а полностью лёг сверху, придавливая собой, прижав Томины разведённые ноги своими, лишая возможности принять более собранную, защищённую позу.
- Я от всего тебя берёг, а ты от этого тащишься... - Шулейман прижался щекой к щеке Тома, вбивая его в матрас.
Том в ответ всхлипнул, на лице у него как будто выражение боли, но то гримаса чистого удовольствия, которое – искреннее, не приукрашенное, не бывает красивым, и которое он никогда не умел сдерживать. Грязно, грубо, но в глазах плыло, и внизу живота поднималось нечто такое, что, казалось, эта волна переломает кости, когда сорвётся стартовая пружина.
Судя по тому, как бурно и долго Том кончал, Оскару удалось довести его до анального оргазма. Вытягивало и дёргало его не по-детски, а звуки – не будет удивительным, если сорвёт голос.
- Оскар, я больше не могу... - Том повернул голову вбок. Его не отпускало, потряхивало, а член внутри обещал второй сокрушительный оргазм, который можно и не пережить. – Если ты совершишь ещё одно движение, я лишусь чувств...
Старая песня – «остановись», «не могу больше», а потом орёт громче прежнего. Но в этот раз Шулейман решил его послушать. Перебравшись выше, он взял Тома за затылок, директивно поворачивая к себе лицом, и второй рукой придержал член у его губ.
- Открой рот.
Всё ещё дыша часто, ртом, и плохо соображая, Том посмотрел на член у своего лица, на Оскара и открыл рот шире, одновременно закрыв глаза. Шулейман не давал ему передвинуться и принять более удобную позу и не отпускал его голову, направлял движения и сам двигался. Но не трахал в горло, а в основном толкался Тому за щёку, балдея от ощущения мягкой, горячей слизистой и миловидного, невинного лица, что сейчас как из отборной порнухи – мокрое от пота, слюны и пары дорожек слёз, непонятно в какой момент пролившихся, кажется, в мгновения разрядки; с членом за щекой, оттопыривающим её так, будто того и гляди порвёт.
Чувствуя приближение разрядки, Шулейман втолкнулся Тому в горло и обратно за щёку, в горло, за щёку... Том поперхнулся, отчего не смог нормально проглотить, и скопившаяся во рту слюна вперемешку со спермой потекла по лицу, а оттуда на кровать, добавляя ещё одно мокрое пятно на постельном белье. Но, переборов приступ кашля, которым не сумел зайтись из-за заткнутого рта, исправился и остатки проглотил, часто, почти судорожно сглатывал, унимая раздражение в горле, что было приятно – не ему, Оскару. Совершив последнее движение, Шулейман закрыл глаза, давая себе без спешки пережить отзвуки оргазма и последовавшее за ним расслабление. Затем открыл глаза, переместил ладонь с затылка Тома на макушку, приминая волосы, запустив в них пальцы.
- Забавно, я снова и снова пытаюсь с тобой нежно, а ты доказываешь, что обыкновенная похотливая шлюшка, - выдыхая сигаретный дым и с прищуром разглядывая Тома, произнёс Шулейман.
У Тома от таких слов вытянулось лицо.
- Оскар, почему ты меня обзываешь?
- Не обзываю, а говорю правду, - спокойно ответил тот. - Всегда. Учись.
- Ты называешь меня шлюхой за то, что я тоже получаю удовольствие от секса? Тогда ты кто? – На удивление, Том больше не обиделся, а жаждал справедливости.
Оскар усмехнулся:
- Шлюхой может быть только принимающая сторона.
- То есть клеймят за способ получения удовольствия? Это какие-то двойные стандартны, - Том всплеснул кистями рук и сложил их на груди. – Чем ты отличался от шлюхи, когда спал со всеми подряд?
- Не заводись, - Шулейман вновь усмехнулся, его забавляла реакция Тома. Признаться, он ждал другого – не того, что Том станет спорить и выдвигать обвинения. – Порядочных вообще нет, а те, кто говорят, что они таковыми являются, лгут, так что расслабься.
- Я был порядочным, - заметил Том. Да, это повод для гордости, без шуток.
- Ты был не порядочным, а шуганным, это совершенно другое, - легко отбил Оскар, ввернув в ответ шпильку.
- Порядочным я тоже был, - настоял Том. – Потому что не согласился даже за миллион, а мне нужны были деньги.
- А это уже тупость, поскольку бесплатно ты согласился.
- Ты меня запугал.
- И ещё раз тупость. Было очевидно, что я ничего с тобой не сделаю, а так, припугнул в качестве наказания за борзость.
- Кому как, - хмыкнул Том.
Ему совсем не было очевидно. Кажется, ему никогда не надоест обсуждать их спорное прошлое, лёгшее в основу поразительных отношений. Шулейман поднялся с кровати и начал одеваться. Том подскочил, сев на пятки у края кровати:
- Ты куда?
- К себе в отель. Мы поссорились, по-моему, это повод завершить встречу.
- И что, что поссорились? – Том мотнул головой и свёл брови. – Как поссорились, так и помиримся. Уже через полчаса я об этом не вспомню.
- К твоей основной психической неполадке добавились проблемы с памятью? – Шулейман взглянул на него, стоя в расстегнутых джинсах.
- Я думал, ты останешься на ночь, - сказал Том через паузу. – Оставайся.
- Зачем? – Оскар снова глянул на него.
Растеряв наглость, Том пожал плечами:
- Я ночевал у тебя, будет честно, если ты останешься у меня. Я хочу, чтобы ты остался.
- У меня нет с собой никаких вещей, - глупый аргумент.
- Я могу сходить в магазин и купить, что тебе надо, - с готовностью предложил Том. – Или позвони охране, пусть привезут.
- Не прокатит, - усмехнулся Шулейман.
Охрану он сменил – на ту, которая выполняет только боевые (они же рабочие) приказы, а за попытки заставить их бегать по его прихотям смотрят говорящим взглядом: «Мальчик, мы тебе не няньки». Иногда Оскара это раздражало, злило, что не каждому его слову внимают, но отчасти ему на удивление нравилось, что ему не дуют в попу, как было всю его жизнь.
- Ладно, один день переживу почистить зубы попозже, - подумав, сказал Оскар и, раздевшись, завалился обратно на кровать.
Некоторое время Том разглядывал его, снова курящего, занятого своими мыслями, и произнёс:
- Ты не надевал презерватив.
- Да, я заметил, - отозвался Шулейман. – Забыл. Впервые в жизни, прикинь?
Том улыбнулся, потому что дико приятно быть тем, с кем Оскар теряет голову настолько, что забывает о защите. Но следующей фразой Шулейман вернул его с небес на землю:
- Теперь придётся внепланово проверяться.
- Оскар, это уже не смешно, - сказал Том серьёзно. – Я ни с кем не был и не могу ничем болеть.
- А если я? – вроде бы Шулейман спросил тоже серьезно, но в глазах его сверкали пытливые искорки.
Том улыбнулся ему:
- Если ты меня чем-то заразишь, я не обижусь. Но это невозможно с учётом твоей помешанности на здоровье ниже пояса и безопасности.
Кровать они так и не покинули, лежали, словно ожидая, когда начнёт клонить в сон. Том перевернулся на бок, лицом к Оскару, подперев голову рукой:
- Оскар, расскажи мне что-нибудь о себе.
- С чего вдруг такая просьба?
Том опустил взгляд, объясняя:
- Я понял, что ты знаешь обо мне всё, а я ничего о тебе не знаю, кроме того, что было при мне, и, что хуже, не пытался узнать. Я хочу это исправить, но не только потому, что я осознал, насколько это плохо и пытаюсь быть лучше, я вправду хочу знать.
- Ты знаешь достаточно, больше тебе не нужно.
Том качнул головой:
- Нет. Я знаю твоё настоящее, и то урывками, но хочу знать то, что не могу увидеть, то, что делает тебя тобой.
- И что тебе рассказать? – поинтересовался Шулейман.
- Не знаю. Что-нибудь из твоего детства, из прошлого. Что угодно.
Интересно. Этого с ним, Оскаром, тоже никто никогда не делал – не хотел его узнать. С друзьями они всегда честно общались обо всём, но им хватало того, что связывает их в настоящем. Том смотрел на него в ожидании, но не торопил, а Шулейман задумался.
- У меня были кривые зубы, - сказал.
- Молочные? – с интересом спросил Том.
- Коренные. Центральные верхние резцы заходили друг на друга и клыки были с разворотом вперёд.
- Ты меня удивил, - озвучил Том своё состояние, глядя на Оскара с указанной эмоцией. – Я думал, ты весь идеальный.
- Нет, голливудской улыбкой я обязан стоматологии, а не природе. У нас это типа фамильной черты: я исправлял зубы, мой папа исправлял зубы – у него ситуация была хуже, мой дедушка исправлял. Насчёт прадедушки не знаю, на фотографии он не улыбался, а я не спрашивал старших.
- Ты носил брекеты? – выражение удивления на лице Тома стало ещё ярче.
- Обошлось без них. Но в кресле стоматолога я провёл не один неприятный час.
- Ого, - Том улыбнулся. – Вот видишь, такая вроде бы ничего не значащая в настоящем мелочь, а я рад, что ты её мне рассказал.
Помолчав немного, он полюбопытствовал на затронутую зубную тему:
- Ты в детстве верил в Зубную Фею?
- Насколько я помню, мне не пытались привить веру в эту хрень.
- А я верил, - поделился Том, прикрыв глаза, улыбнувшись далёким детским воспоминаниям. – Только она всегда оставляла мне не деньги, а маленькие сладости, что вводило меня в недоумение: почему не как всем? Уже взрослым я понял, что Феликсу не было смысла давать мне деньги, поскольку я никуда не ходил.
Утром Оскар всё равно ушёл. Но, провожая его до двери, Том чувствовал, что как раньше уже не будет, эта квартира больше не одинокая, поскольку кровать запомнила их двоих и уже никогда не отпустит эту память.
- До завтра? – спросил Том, заставив Оскара, вышедшего за порог, обернуться.
- Да. Как обычно в шесть.
*Вольная вариация на тему фильма «Впусти меня» 2010 года, упомянутого в главе.