Одиночество

Я же знаю, кто ты,

Зачем ты лезешь в душу?

Только по субботам

Все желания свои наружу!

Три фальшивых ноты,

Как три слова «Я тебя люблю»

Этой ночью точно не спою!

Nansi, Sidorov, Автотюн©

Встав на кровати, Шулейман присел над Томом, что не совсем по своей инициативе и воле стоял в завлекательной позе задом кверху, и практически вертикально сверху вошёл в него, смазанного и уже растянутого им в предшествующей позе. Обхватил бёдрами его бёдра, начиная двигаться, ведя ладонями по напрягшейся спине. Для начала медленно, со вкусом, долгими, ритмичными толчками, потом – спустить тормоза, животный трах рулит.

Оскар держал Тома за бока, чтобы не завалился вперёд, не соскочил, жадно вбивался в него и жадно водил руками по телу, куда мог дотянуться. Том рвано хрипел, и скулил, и комкал в пальцах простыню, царапал, даже кусал, стискивал в зубах. А звуки всё равно рвались из горла, из груди, откуда-то снизу, где эпицентр ощущений. Совершенно точно подобного Том раньше не испытывал. В новом положении член бил прямо и вперёд, к передней стенке брюшины, и там, в тазу, в животе, горячилось, пульсировало и разрасталось жгучее, на грани невыносимости наслаждение.

- Оскар, не могу... Не могу... - Том хрипел и завывал. – Остановись, пожалуйста!..

Шулейман его услышал и поступил наоборот, вонзился особенно глубоко, выбив из лёгких Тома воздух и из горла протяжный тонкий звук. Через какое-то время он всё-таки отстранился – вроде бы желанная Томом свобода обернулась замешательством, внутрь закрался холодок от внезапной пустоты. Оскар большим пальцем обвёл по кругу ободок растянутого, сокращающегося, не успевшего сомкнуться сфинктера. Том нахмурился и оглянулся через плечо, ему никогда не нравилось пристальное внимание Оскара к его самому потаённому уголку тела. Но ничего не сказал по этому поводу, вернее, не успел попросить не смотреть ему туда или попробовать сменить позу, потому что вслед за поглаживанием от Оскара прилетел шлепок под ягодицу.

- Тебя сзади можно принять за девушку, особенно если сведёшь ноги, - поделился наблюдением Шулейман.

Том понял его слова однозначно и сделал, как Оскар сказал. Сжал бёдра и прогнулся глубже, красивее, покорно ожидая продолжения. Неожиданно для него Шулейман отвесил новый шлепок, довольно хлёсткий и жгущий.

- Если бы я сейчас хотел быть с девушкой, я бы был с девушкой, - разъяснил Оскар для непонятливых и побудительно хлопнул Тома по бедру. – Расставь ноги.

Том послушно развёл колени. Шулейман снова встал над ним и вторгся сверху, придавил за затылок в ответ на попытку уползти от чрезмерных по интенсивности ощущений и продолжил держать, поскольку хотелось так, даже без надобности удерживать, что-то в этом было. Причём в основе властной грубости лежала не злость, обида или желание проучить, он просто хотел делать так. Оскар всегда испытывал желание давить Тома рукой или всем собой, прижимать к постели или другой поверхности за затылок, загривок, давя между лопаток, тянуть за волосы, трахая его. Но в их неравных отношениях он не мог дать себе волю, подобные вещи были под запретом. А теперь мог и наслаждался этим по полной программе. Что интересно, ни с кем другим Шулейман не ловил желание делать что-то подобное, только с Томом, ещё одно, что будил в нём Том и что Оскар испытывал только с ним.

Шулейман сунул руку Тому под живот, обхватил член, пачкаясь в смазке, быстро двигая кистью. Выслушал, как Том заскулил, замотал головой, и внутри у него всё начало сокращаться. Потом бросил, усмехнулся:

- Обойдёшься без дополнительной стимуляции. Тебе достаточно члена в заднице, чтобы обкончаться.

Пошло, грубо, завуалированный эпитет, которым Оскар уже называл его прямо. И пускай это правда – да, ему нравится такой секс, ему достаточно, слышать её, вульгарно оголённую, не смягчённую ничем, сложно. Но ожог словами вновь не отвернул, а пришпорил под рёбра. Том поднялся на руках, прогнулся, зажмурил глаза. Оскар шлёпнул его и остановился:

- Давай сам.

Том обернулся к нему, не совсем понял: как ему двигаться самому в этой позе, или Оскар имел в виду что-то другое? Не выходя из него, Шулейман встал позади Тома на колени и пояснил:

- Раскачивайся. Насаживайся самостоятельно.

Том закусил губы и вспыхнул щеками, чего как всегда не было видно, опустил голову, чтобы спрятать смущённое лицо с предательским, непонятым самим собой огоньком в глазах. Поставив руки шире для лучшей устойчивости, он повиновался указанию и качнулся всем телом назад. Вперёд, почти снявшись с члена, и обратно, хлопнувшись ягодицами об бёдра Оскара, подавившись смесью застрявшего в горле вдоха и стона, поскольку не рассчитал, что прошибёт так сильно. Шулейман не двигался и гладил его спину, бока, цеплял за волосы. Разглядывал доступное взору тело.

Поразительно – у Тома абсолютно белая спина. На всём теле у него нет ни одной родинки, ни выступающего образования, ни маленького тёмного пятнышка. Вообще ничего и нигде. Ни у кого больше Оскар подобного не видел. В самом деле, Том как будто кукла, которой создатель забыл придать некоторые естественные несовершенства. Зато у него снова есть шрамы, на спине можно разглядеть тонкие и белые, еле заметные рубцы, образовавшиеся там, где ремень рассёк кожу. Сейчас Шулейман впервые заметил их. Надо было присмотреться, чтобы увидеть, но они есть.

Долго Том не выдержал, выдохся, деревенел от переживаемого, добровольно вбиваемого в себя острого наслаждения, от которого требовалась хоть коротенькая передышка. Руки подогнулись, уронив лицом в постель, лишив возможности нормально двигаться в таком положении. Шулейман не стал его мучить и требовать продолжения активности, сам хотел обратно себе эту роль. Не дав времени на роздых, обхватил Тома под животом, начиная мощно и часто вбиваться в него. После поднял его, выпрямил, прижимая лопатками к своей груди, схватил под челюстью, сунул пальцы в рот, глубоко, заполняя собой с двух сторон. У Тома не было шансов не обкончаться, как выразился Оскар.

- Чего ж ты такой обильный? – произнёс Шулейман, вытирая об одеяло забрызганную руку.

- Это плохо?

- Это неудобно. И странновато – ты весь тонкий, звонкий и хилый, а кончаешь не только бурно, но и много.

Том задумчиво нахмурился и, неуверенно водя глазами из стороны в сторону, сказал:

- Я бы попробовал что-то с этим сделать, но нельзя?

- Ты ещё спрашиваешь? – от души усмехнулся Оскар. – Конечно ничего не сделать с физиологией. Хотя можно заниматься сексом чаще, по несколько раз в день, - справедливости ради отметил он, - с каждым последующим разом спермы будет меньше.

- Мы вроде бы и так каждый день, - смущённо ответил Том.

Шулейман развёл руками, мол: это загадка твоего тела, и сунул в рот сигарету. Потом был ужин, разделить который Оскар предлагал не каждую встречу, но и это уже оформлялось в традицию. С пустой тарелкой на коленях Том продолжил бессистемный рассказ-монолог:

- Я переключился на первые сутки после возвращения домой, потому что это стало главным провокатором – возвращение в условия, которые вызывали у меня тревоги и внутренний дискомфорт, - говорил спокойно, ровно, не глядя на Оскара, но и не пряча взгляда. Просто рассказывал, сидя лицом к изножью кровати, как и Оскар. – Я не могу себе в этом признаться, но я признаюсь тебе. Больше не ломай голову вопросом: почему так случилось, именно тогда? Это не случайность и не отсроченный эффект от покушения. Джерри помог мне это признать. Я злился на него, я обижен за то, что он не дал мне шанса осознать свою неправоту и исправиться, а кардинально перевернул мою жизнь, перечеркнул нашу с тобой жизнь. Но, наверное, по-другому я бы не понял. Только что делать с осознанием? – Том выдержал недолгую паузу и чуть пожал плечами. – Меняться на его основе, что я и сделал. Я делаю. Не потому, что я хочу быть более правильным, я вправду многое осознал. Хочешь правду? Не отвечай. Мне нужно сказать. Я не хотел носить кольца, в первую очередь обручальное, но оно тянуло за собой и помолвочное. Я постоянно бросал на них взгляд, трогал непроизвольно, крутил, потому что они мне мешали. Кольца были для меня символом уз, которых я не хотел, поэтому мне очень хотелось их снять. Я не был готов к нашему браку, но не только потому, что я младше и тупо не нагулялся или как там ещё говорят. Я не понимал, что такое брак, и это непонимание вызывало у меня страх, а страх всегда толкает избавиться от его причины, убежать, если ничего больше ты сделать не можешь. Вот и я хотел убежать, вырваться из круга, в котором я оказался в растерянности и без малейшего понимания, как себя вести, что такое этот новый этап в моей жизни. Что такое брак и семья. У меня ведь не было перед глазами никакого примера. У меня не было полноценной семьи, не было каких-то знакомых взрослых, на которых я мог смотреть и что-то для себя понять. Семья у меня появилась только во взрослом возрасте, и я жил с ними так мало времени, что у меня не было шансов успеть усвоить что-нибудь. Поэтому брак меня пугал и вызывал тревоги. И потому пугал, что для меня брак – потеря свободы, что я сам себе придумал, потому что не знаю – что он такое? Какую свободу я боялся потерять, я так и не понял, если честно. Я не хотел встречаться с другими, или жить отдельно, или чего-то подобного, что не принято делать в браке. Просто я не выношу ограничения свободы, даже если я никогда не захочу чего-то, мне нужно знать, что я это, что угодно, могу сделать.

- Я никогда не запрещал тебе изменять, - без видимого интереса к его исповеди напомнил Шулейман, в основном для того, чтобы прервать затягивающийся монолог.

- Я знаю, - Том кивнул и взглянул на Оскара. – Что бы ты ответил, если бы я захотел жить отдельно?

- Сказал бы, что ты идиот, и никуда не отпустил.

Оскар ответил честно, поскольку - когда это было? В прошлой жизни, в которой он Томом дорожил до около клинического умопомрачения. Не зря любовь входит в список МКБ-10. Но он смог излечиться и найти в себе антидот к этой заразе.

- И правильно, - Том кивнул. – Но если бы ты сказал мне это в браке, я бы воспринял твои слова совершенно иначе. Твой запрет стал бы для меня ещё одним витком верёвки на моих крыльях, - он обхватил себя руками, неосознанно визуализируя ощущения, о которых говорит. – Я заполнял пустоту на месте своих личных определений брака и семьи как мог. Я придумал себе, что брак – равно несвобода. Забавно: ты никогда не запрещал мне что-то из того, потеря чего меня заботила; я вообще ни от кого не слышал этих «правил», я как будто жил в параллельном мире, в котором они существуют и незыблемы.

- Про параллельный мир ты очень верно подметил, - хмыкнул Шулейман.

Том оставил его едкое замечание без ответа – не сдерживался, просто сейчас не тянуло обижаться, ругаться, выяснять отношения, хотелось только говорить, а поговорят вдвоём они потом, обязательно поговорят, и всё остальное тоже будет.

- Я хотел развестись, - Том продолжил прерванную мысль, снова глядя не на Оскара. – Признаюсь – хотел, но не спеши делать вывод, что всё вышло так, как мне хотелось, а значит, я безоговорочно виноват. Я хотел развестись, но не уйти от тебя, у меня и мысли такой никогда не возникало. Хотел просто продолжать жить с тобой, как было до свадьбы, как будто её никогда и не было. Я настолько не знал, как существовать в браке, что хотел просто стереть этот этап и откатиться к предыдущему.

От первых слов к середине очередного блока откровений в его голосе появлялось больше эмоций, что говорило об искренности – как и то, что он не смотрел на Оскара. В самые честные моменты не смотрят в глаза, потому что это слишком сложно, это лишнее. Это как на исповеди – мы не видим Святого Отца, мы каемся. Как на сессии у психоаналитика, которому рассказываем самое потаённое, тёмное, неприглядное, чтобы жить лучше. Том тоже и каялся по-своему, и прорабатывал себя.

- Но я не говорил тебе, что хочу развестись, поскольку боялся тебя обидеть и причинить тебе боль. По этой же причине я не сказал, что не хочу носить кольца и потом лгал, умалчивал, когда Джерри рассказывал тебе мои секреты и ты приходил с ними ко мне, чтобы решить проблемы. В этом я виноват, очень-очень виноват перед тобой и перед нами. Но почему-то мне казалось, что лучше молчать, что правда будет неприятна тебе. Я думал, что смогу самостоятельно разобраться со своими проблемами, что должен это сделать, потому что – это же мои проблемы, не нужно тебя в них впутывать. Да, именно так я думал – не надо тебя впутывать. В общем, как всегда: я всю жизнь от кого-то завишу, треть жизни этот кто-то ты, я позволяю другим решать мои проблемы и просто решать за меня, а когда мне на самом деле нужна помощь, я молчу.

Том это сказал, сказал самое главное – вслух признал свою проблему, которая принесла так много неприятностей.

- Правильно папа поругал меня, что я не учусь на своих ошибках и делаю себе хуже. В нашем браке я забыл одну очень важную вещь – что в браке нас двое, нет моих и твоих проблем, есть только наши, если они касаются нашей общей жизни. И почему-то забыл, что ты всегда меня понимаешь, или не понимаешь, но всё равно помогаешь. Думаю, ты бы помог мне разобраться с моим внутренним хаосом, ты бы пошёл мне навстречу. Но я молчал. Ещё меня пугало слово «навсегда». Я хотел прожить с тобой всю жизнь, но меня пугало то, что у меня вроде как больше нет выбора. Парадокс, - Том усмехнулся сам себе. – Меня страшила предопределённость: сейчас брак, потом дети, а через много лет мы умрём, по-прежнему находясь в этом браке. Всё было распланировано, развивалось, а я стоял на месте, не готовый к изменениям, не знающий, за что зацепиться. Это давило на меня – эта «предопределённая, нормальная жизнь, как у всех», я всю жизнь хотел быть, как все, - он порывисто приложил руку к сердцу, - но мало желания, когда ты никогда так не жил. Меня пугало, что будет наступать очередной новый этап, а я на предыдущем ещё не освоился. Уже во время нашего медового месяца я лежал рядом с тобой, смотрел на кольца на руке и думал, что не готов, не понимаю и что хочу их снять. Мне было стыдно за это тогда и стыдно сейчас.

Том опустил голову и тронул безымянный палец у основания, где по-прежнему мог ощутить фантомное ощущение колец, очень дорогое сердцу, что осознал с преступным опозданием. Так много уже сказано, но это ещё не всё, поскольку рассказывал то, о чём целый год молчал.

- Вот, теперь ты знаешь правду: как это было в моей голове и внутри. Но это всё – ощущение несвободы, желание развестись и сомнения в том, что наш союз именно то, что мне нужно, - пришло потом, развилось со временем, а сначала мне тупо мешали кольца, возможно, просто с непривычки, поскольку я их никогда не носил. Мне достаточно было сказать: «Оскар, я не хочу носить кольца, мне некомфортно, давай я не буду этого делать», и ничего не случилось бы. Даже не обязательно было разводиться, потому что, по сути, кольца – это единственное, что напоминало мне о том, что мы в браке, больше ничего не изменилось в нашей жизни. Такая глупость, - Том вновь усмехнулся, невесело, - весь кошмар, через который нам пришлось пройти, вырос из банального нежелания носить кольца, достаточно было сказать о нём. Но я не сказал тебе, что чувствую, и дискомфорт начал обрастать мыслями, тревогами и так далее, пока внутреннее напряжение не дошло до точки слома. Я сам себя довёл до рецидива. Только я сам, потому что меня сломали не внешние обстоятельства, а моё собственное внутреннее состояние.

Том вздохнул, выдержал паузу, в задумчивости крутя пальцы, и снова заговорил:

- Знаешь, я по-прежнему не знаю, что такое брак. Но я понял кое-что важное: не обязательно заранее иметь какие-то знания, к жизни вообще нет инструкций, но можно разбираться и учиться в процессе, вместе, что у нас всегда хорошо получалось. Практически всю взрослую жизнь я так или иначе учился у тебя и с тобой. Прямо и грубо или аккуратно и скрытно, но ты всегда подталкивал меня вперёд, ты побуждал меня двигаться и расти выше себя. И, Оскар, твоей вины нет в том, что ты перестал меня толкать, ты не обязан. Но, если честно, - Том повернул голову к Оскару и улыбнулся, - у тебя это отлично получалось. В этом Джерри тоже был прав – мне нужна крепкая рука, лидер, вожак, за которым я могу следовать, не знаю, как ещё сказать. Я не хочу несвободы и отсутствия возможности выбирать, но в нежных условиях я размякаю и начинаю придумывать проблемы. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь изменить это в себе, такой уж я человек. Тут я не буду давать гарантий, потому что не хочу случайно обмануть. И хочу добавить насчёт брака – однажды я уже обмолвливался об этом, но повторю – я дорос до брака. Я скучал по кольцам на пальце и буду счастлив снова их надеть и больше никогда не снимать. Я хочу навсегда, больше я не боюсь. Теперь я понимаю, что узы брака – это не сковывающие цепи, а нужная принадлежность двух людей друг другу, это официальный статус отношений, к которому двое прибегают, когда хотят большего, чем просто быть вместе. Я хочу этой принадлежности, в которой больше никогда не буду один.

- Да, один ты не будешь, если снова вступишь в брак с кем-нибудь, - хмыкнув, высказался Шулейман. – Удачи тебе в поисках личного счастья.

- Оскар, - Том посмотрел на него укоризненно.

Зачем он так? Закрывается, обороняется пренебрежением, делает вид, будто ему всё равно. Шулейман проигнорировал его осуждающий и одновременно нежно-любовный взгляд человека, которого не берут никакие доводы, потому что у него свой мир и своя правда. Такой в самом деле может победить. Но не в этот раз.

- Так Джерри добился своего? Вы объединились? – спросил Оскар.

Тут должен быть красивый момент – «Да, я снова здоров, все тяготы в прошлом», - но правда звучит иначе. Том не стал её скрывать или приукрашивать:

- Да, Джерри исполнил свой план и добился, чего хотел, но мы не объединились.

- То есть ты в любой момент можешь переключиться? Мило, - хмыкнул Шулейман. – Это ещё один повод не пускать тебя обратно в мою жизнь.

- Почему ты избегаешь Джерри? – Том непонимающе нахмурился. – Ты боишься встречи с ним?

- Я не хочу отягощать себя психически больным человеком, - спокойно ответил Оскар. – Конечно, это не причина тому, что я больше не хочу строить с тобой отношения, но дополнительный повод к моему «не хочу потому, что не хочу».

- Оскар, чтобы ты знал – Джерри не включится, - взялся объяснить Том, потому что то, что он не выздоровел и как ныне протекает его расстройство, тоже важная часть правды. – У него не было цели добиться объединения, он решил остаться – не знаю, как он смог, но у него больше возможностей, чем у меня, - потому что так удобнее, моей психике не придётся всякий раз проходить через раскол, если понадобится помощь Джерри, он просто активизируется. За всё время с того утра, когда я проснулся в Лондоне, я ни разу не переключился. Джерри сидит внутри меня, присматривает, а включится только в том случае, если я не справлюсь. То есть переключения может не произойти до конца моей жизни. На самом деле, я ни в чём не могу быть уверен на сто процентов, но мне ничего не остаётся, кроме как верить его словам и знанию в своей голове, которое непонятно откуда там есть. То, что переключения не было уже полтора года, говорит в пользу того, что просто так его не случится. Знаешь, в каком-то смысле даже хорошо, что мы не объединились, это даёт мне стимул быть сильнее и что-то придумывать в тех ситуациях, в которых без условия Джерри я бы сломался и опустил руки. Под следствием в клинике мне было тяжело и очень плохо, но я каждый день повторял: «Джерри, не приходи, я справлюсь». И я справился. Потому что в противном случае он бы пришёл, исправил все мои косяки, и я бы потерял право говорить и думать, что могу справиться со своей жизнью самостоятельно, просто мне не дают воли. Ты не досмотрел видео, но в конце Джерри говорил об этом.

- Как бы я ни относился к Джерри, но должен признать – он крут, - пока Том говорил, Шулейман успел закурить и, усмехнувшись набок, выдохнул в сторону дым.

- Да, Джерри крут, - согласился Том. – Продуманность и изощрённость его планов поражает. И какую бы боль он ни причинял мне, в итоге оказывается, что она мне на благо. Конечно, я бы предпочёл обойтись без развода, но если это поможет нам лучше понимать друг друга и быть более счастливыми, оно того стоило. С моей стороны стоило, твои страдания не стоили моего прозрения.

- И всё-таки – кто вы? – Оскар пытливо сощурился. – Ты утверждал, что вы две версии одной личности, твоей. А теперь вроде как получается, что всё вернулось к тому, с чего началось – что вы личность и альтер-личность. Ты явно снова отделяешь Джерри от себя.

- Если честно, я не знаю, кто мы, что мы, когда это всё началось и к чему идёт. Но я точно знаю, что в моей болезни есть большой смысл, это не просто расстройство психики. Надеюсь, я не ошибаюсь, потому что будет очень обидно, если я всего лишь больной человек.

- О, ты не всего лишь больной – ты исключительно больной.

Шулейман сделал последнюю глубокую затяжку и затушил окурок в пепельнице. Окинул Тома сощуренным взглядом. Зачем он позволяет ему вести долгие разговоры, зачем поддерживает диалог? Затем, что затягивает, после хорошего секса монотонные россказни Тома как колыбельная, а потом бац – и не заметил, как прошёл час, а ты его до сих пор не отправил восвояси и второй раз не использовал вместо пустой болтовни. А конкретно сейчас присутствовала ещё и доля личного интереса, всё-таки ситуация Тома и Джерри – та ещё загадка мировой психиатрии, доктора в себе не пропьёшь вопреки всем попыткам.

- Ты что-то говорил о Кристиане. Ты рассказал семье о том, что у тебя рецидив? – уточнил Оскар.

- Да, они в курсе. Не очень добровольно, но я всем рассказал правду. Всё началось с Минтту, она каким-то образом сумела понять по фотографиям, что на них не я, а Джерри, и сначала спросила, вернулось ли ко мне расстройство, а затем утвердила, что у меня рецидив. Я был в шоке, но подумал, что нет смысла пытаться отовраться, раз она догадалась и не сомневается в том, что права. Наверное, потому я решился всё ей рассказать, что мне тогда было очень плохо, в тот день я узнал, что ты бросил меня в чёрный список и папу моего тоже, я был потерян и ужасно подавлен. А Минтту поговорила со мной и сказала не одну умную вещь, вообще, она на редкость сообразительная, рассудительная и понимающая для своих лет, я был удивлён. Я попросил её ничего не рассказывать родителям, и она сохранила мою тайну. Потом Оили вытребовала у меня правду о нашем разводе в обмен на услугу, о которой я её просил. Я рассказал и тоже попросил её молчать, но она всё передала папе, о чём я узнал от него, когда он смог до меня дозвониться. Так получилось, вся моя семья узнала о том, что я снова болею и каким образом мы с тобой расстались. И знаешь...

- У тебя словарный запас совсем скудный? – перебив, грубо придрался Шулейман. – Чего ты всё время повторяешь «знаешь»? Раздражает.

- Просто я...

- Да, твоё постоянное «просто» - тоже раздражает, - отрезал Оскар, не дав Тому сказать.

- Оскар, может быть, ты меня дослушаешь? – спросил Том без обвиняющих ноток.

- С чего ты взял, что мне интересно тебя слушать? – ещё один выпад. – Давай ты наконец-то закроешь рот.

Не понимая, что на него нашло, Том по справедливости возразил:

- Ты сам меня спросил. Я отвечаю на твой вопрос.

- На мой вопрос ты уже ответил. А вольный полёт твоей мысли меня не интересует.

Том неожиданно твёрдо крутанул головой:

- Нет, ты послушаешь, - он подобрался ближе, сев на пятки, и наклонился к Оскару. – Я...

- Цыц, - не повышая голоса, ёмко заткнул его Шулейман. – Что, наглость проснулась? Исправим.

- Оскар, я не... - Том хотел объяснить, что не наглеет, но Оскар снова не дал сказать.

- Говорить будешь, когда я разрешу. Понял? Кивни.

Тому не очень понравилось, как Оскар с ним разговаривает – как будто они вернулись в центр, и он снова что-то среднее между мебелью и животным, не имеющее прав, но кивнул. Шулейман продолжил:

- Вот и чудно. Так и быть, я выслушаю тебя, но – в твоей речи не должно быть слов «знаешь» и «просто». Валяй.

Потеряв решительность, которую Оскар перебил и погасил, Том немного растерялся от его условия и задумался, выстраивая в голове высказывание без употребления попавших под запрет слов.

- Разговаривая с Минтту, я понял, что не так уж страшно раскрывать близким людям что-то плохое о себе. Не могу сказать, что этот момент в корне изменил меня, во мне по-прежнему сидит червячок, который иногда шепчет: «Солги». Но я стараюсь бороться с ним и быть честным. Не знаю, как будет дальше, но пока что у меня получается. А ещё я завёл подругу и ей тоже всё рассказал. Правда, ей я выложил правду не потому, что доверяю, - Том улыбнулся воспоминаниям, что сейчас казались забавными, - а сперва от эмоций, потом по той причине, что мне нужны были свободные уши, и мне не было дело до того, что она обо мне подумает. Эллис меня поняла. Она очень помогла мне, без её помощи я бы остался на улице в чужой стране, не имея денег не только на съём жилья, но и на еду.

- И зачем тебе я? Ты и сам отлично справляешься, находишь, к кому присосаться паразитом, - едко усмехнулся Оскаром. – Не ограничивай себя мной, двигайся дальше, я не первый в списке Форбс, может быть, тебе повезёт ещё больше.

Том уже вернулся на прежнее место, спиной к Оскару, и обернулся через плечо:

- Да, я могу найти кого-нибудь другого и не плохого, - признал он. – На фотосессии в Монте-Карло я встретил Хая – помнишь мужчину, о котором я говорил тебе на одном из приёмов? Который напугал меня тем, что предлагал уехать с ним. Это он. Хай явно был по-прежнему заинтересован мной, он пригласил меня составить ему компанию на «Вечере моря» и там предложил встретиться снова. Я отказался и прямо дал ему понять, что не заинтересован в нём, и надеяться ему не на что. На том же вечере ко мне пристал какой-то парень, не думаю, что там были бедные люди без какого-либо статуса. Его я тоже отшил и пригрозил ударить, если он продолжит ко мне лезть. Я могу найти тебе замену и, наверное, даже устроиться не хуже, чем с тобой. Но мне нужен не статус, а ты – и статус твоего партнёра.

- Ну и дурак, - легко заключил Шулейман. – Пристраивай задницу, пока берут. Со мной тебе больше нечего ловить.

- Было бы нечего, ты бы не сидел здесь со мной. Ты ненавидишь Париж, но снова задерживаешься в этом городе из-за меня. А пока ты хочешь меня видеть, я ещё поборюсь, что бы ты ни говорил.

- Да, видеть я тебя хочу, - в своей манере Оскар не стал отпираться от неудобной правды, которая к тому же уже была озвучена. – Но большего я тебе не предлагаю и не предложу.

- Ты прошёл путь от того, что мог только смотреть на меня, до полного обладания мной. Теперь мой черёд, я тоже пройду свой путь и также получу тебя в награду. Это честно и пойдёт на пользу нашим отношениям.

- Думаешь, ты награда? – развеселившись, усмехнулся Шулейман. – Вместо награды я получил разъедающее мою жизнь наказание. Только если твоя награда будет такой же, я согласен, это действительно будет честно. Может быть, хлебнув дерьма, ты наконец-то отвяжешься от меня.

- Оскар, не я к тебе прихожу, - слишком метко заметил Том. – То есть по факту я, потому что номер на твоё имя, но ты меня зовёшь.

Какой наблюдательный, подловил-таки, что и непонятно, что ему ответить, кроме того, что уже сказано – что их встречи только ради секса. Повторяться Шулейман не стал. Слушать надоело, потому он переключился на действия: протянул руку и прочертил пальцем тонкий шрам на спине Тома. Тот повёл лопатками и, когда прикосновение не закончилось, оглянулся через плечо:

- Что там?

- Шрам. От моего ремня, - Оскар намеренно подчеркнул происхождение рубца, не вызывающе, но прямо смотрел на Тома, ожидая какой-то ответной бурной реакции.

Но ничего такого не последовало. Том отвернул голову обратно и спокойно сказал:

- Я не в обиде на тебя за то избиение, я и не вспоминал о нём, потому что это неважно. И, Оскар, - Том вновь оглянулся, - я был неправ, сказав в тот день, что ты такой же, как Феликс. В моей жизни вы оба авторитарные личности, которые оказывают на меня большое влияние, но совершенно по-разному. Ты другой.

- Забей, - махнул рукой Оскар. – Я давно об этом забыл. А раз ты не в обиде, надо бы повторить, да?

- Ну, вообще я не возражаю против порки, - смущаясь, проговорил Том. – Но ты меня предупреди, хорошо?

Неожиданный поворот. Шулейман закатил глаза, качая головой, мол: что с тобой делать? И затем усмехнулся:

- Ты в БДСМ-щики записался?

- БДСМ – это то, где правила, стоп-слово и бондажи-игрушки всякие? – уточнил Том, чтобы не опростоволоситься. Оскар кивнул. – Нет, я не записался, мне и не надо, у нас вся жизнь проходит в рамках этой практики. Но, если ты хочешь, можем попробовать.

И Шулейман бы попробовал, потому что попробовать хочется всё, и даже надел бы какую-нибудь нелепую кожаную экипировку и эксперимента и прикола ради согласился быть сабом, с Томом, поскольку с ним всё как-то по-другому и даже то, что никогда не привлекало, может быть интересным. Но мысли свои Оскар оставил при себе и потянулся к пачке сигарет, снова закурил.

- Оскар, сколько можно курить? – Том покривил лицо и помахал рукой перед носом. – Ты меня всего обкурил.

- Раньше ты воровал у меня затяжки, - в ответ вспомнил Шулейман.

Вырвалось-таки это предательское «раньше», выдающее, что прекрасно он всё помнит и для него эти воспоминания тоже не пустой звук. Десять секунд Том смотрел на Оскара и спросил:

- Ты волнуешься?

- С чего ты взял?

- Курильщики начинают больше курить, когда неспокойны.

- Не умничай, у тебя не получается.

Том улыбнулся и сказал:

- Точно волнуешься.

Без злости Шулейман пихнул его в спину, чтобы заткнулся и перестал так улыбаться. Том почти клюнул носом одеяло, но выпрямился, обернулся через плечо к Оскару – и снова улыбался, ничуть не обиделся. Непробиваемая волшебная тварь по имени единорог. И самое паскудное, что от его улыбающегося лица, от озорных огоньков в глазах у самого Оскара губы тянуло улыбкой.

- Чего ты улыбаешься? – спросил Шулейман. – Тебе реально, что ли, нравится, когда тебя бьют?

- Ты тоже улыбаешься, - ответил Том со всем простодушием, бьющим, как пуля.

Прибить его хочется, а потом... Или сначала «а потом», а после прибить. В этой нехитрой системе действий в адрес Тома всегда сложно определиться, чего хочется больше и что должно быть первично. С усмешкой на губах Шулейман дёрнул Тома за руку, опрокидывая рядом.

- Ты испортил мне настроение своей нудной болтовнёй и должен его поднять.

- Если я испортил тебе настроение, почему ты улыбаешься? – спросил Том с тонкой, мягкой улыбкой, кончиками пальцев касаясь лица Оскара.

- Потому что единорог. Я в них никогда не верил, а они существуют.

В четверг Шулейман в постели потягивал коньяк и, с прищуром посмотрев на Тома, сунул бокал ему под нос:

- Пей.

Зачем? А просто так. Всё меньше Оскар думал и всё больше делал, получая невероятный, растущий кайф от возможности не напрягать и вовсе не включать мозг, чего на протяжении отношений и брака с Томом так не хватало, кайфуя от вседозволенности, от того, что всерьёз или тупо по приколу, потому что в голову взбрело, можно всё.

Том послушно взял пузатый бокал и сделал глоток. Горько, гадко, не успел проглотить так быстро, чтобы не почувствовать вкуса и градуса. Том мог пить крепкие напитки, пил виски и даже водку, но с коньяком у него как не сложилось много лет назад, так и не научился употреблять его без отвращения. Лишь усилием воли он заставил себя не выплюнуть благородный напиток обратно в бокал и сглотнул. Крепость ударила в желудок и в нос. Том задержал дыхание и протянул бокал обратно Оскару.

- Ещё пей, - сказал ему Шулейман.

А это зачем? Тоже без причины, просто лишний раз посмотреть на послушание Тома – бесценное удовольствие, чистое наслаждение до азартной щекотки под кожей. С лёгким изгибом лукавой, довольной, заинтересованной ухмылки на губах Оскар наблюдал, как Том неумело, давясь и сопя между небольшими глотками, но пьёт, пока бокал не остаётся пустым, лишь янтарный след переливается на начищенных тонких стенках.

Том опьянел за считанные минуты, ощущая коньячную горечь в горле даже спустя время. Сомнительная идея пить крепкое на голодный желудок, он же сегодня без завтрака, на обед обошёлся жалким перекусом, а до ужина дело ещё не дошло, даже до секса ещё не дошло, после которого они обычно ужинали. Они разделись, и Оскар захотел не торопиться и выпить, разглядывая Тома, честно ожидающего в ворохе одеяла любых его указаний и действий.

Взгляд его расфокусировался, стал масленичным, что можно принять за томность, но понятно же, что градус дал в голову. Шулейман долил в бокал коньяка, сделал глоток и отставил на тумбочку. Приблизился к Тому, попробовал губами его губы, не касаясь руками, смял, прихватил, коснулся языком языка, ощущая такой же вкус, как у самого во рту. Горький поцелуй, пьянящий, поскольку на языке осталась крепость. Вкус тоже остался, но Том не ценитель, а Оскару было вкусно, все нотки ещё можно прочувствовать – и фруктовые, и дубовые, и ореховые.

Оторвавшись от губ Тома, Шулейман взял его за затылок и широким мазком провёл языком по щеке. Том свёл брови в некотором замешательстве: он мог понять слизывание еды с кожи, это вкусно и приятно, но просто так облизывать странно как-то. А Оскару нравилось его облизывать, всегда нравилось. Более того – по-своему тащился от этого и в последнее время понял, что можно лизать не только отдельные, подходящие для того части тела, но и везде, где вздумается. Зачем себя ограничивать? Даже то, что в этот раз Том не смыл с себя грязь тяжёлого трудового дня – Оскар сам сразу отвёл его в спальню – не портило вкуса. Жаль только, что не уверен в том, насколько Том следит за гигиеной, чтобы облизать его в куда более интимном месте.

Шулейман бросил Тома на подушку, снова впился в губы, вжимаясь в него телом. От резкого перемещения в пространстве у Тома повело голову, коньяк в желудке взболтался, угрожая бунтом.

- Надо было сначала тебя покормить? – усмехнулся Шулейман в его губы.

- Надо было, - согласился Том.

- Блевать не тянет? – поинтересовался Оскар, пальцами изучая его правый бок.

- Вроде бы нет.

- Точно? – Шулейман взял его за бедро, согнул ногу, чтобы прижаться пахом чуть ниже, там, где самое интересное. – Конечно, мир сексуальных утех разнообразен до бесконечности, но секс в рвоте совсем не то, что бы мне хотелось попробовать.

- Точно, - ответил Том и возбуждённо вздохнул от прикосновения там, внизу. – Меня не вырвет. Вернее, вряд ли вырвет. У меня в желудке печёт и голова немного мутная, но меня не тошнит.

Оскар подумал и заключил:

- Всё-таки сначала поужинаем.

Поднявшись с Тома, он потянулся к меню, чтобы самостоятельно выбрать блюдо для Тома – что-нибудь из теста, чтобы хорошо впитывало, и при этом лёгкое, чтобы не стояло грузом в желудке и не помешало заняться сексом в любой позе сразу после трапезы. Том открыл рот, чтобы озвучить, чего бы он хотел съесть, но Оскар просто отвернулся от него и взял телефонную трубку. Том опустил потянувшуюся к меню руку обратно на одеяло.

Прежде чем приступить к ужину, Оскар сунул Тому в руки стакан воды, чтобы самый лучший, по его мнению, напиток окончательно утратил силу воздействия на слабый организм. Тому досталась галета с сёмгой и крем-сыром, себе Шулейман тоже заказал ужин, но только салат с телятиной, поскольку в пять часов съел поздний сытный бранч. Когда с едой покончили, Оскар вытер губы салфеткой, скомкал её, бросив в пустую тарелку, и сказал:

- Сходи-ка ты в душ. Удели особое внимание заднице.

Том удивлённо выгнул брови. В душ? Сейчас, когда они уже практически начали? Зачем Оскар тянет время? Неужели не хочет, сомневается, что ему это надо и даёт себе время подумать? Том подумал так, испугался, но Оскар не прикрывался одеялом, и было видно, что, хоть за время трапезы возбуждение его ослабло, он по-прежнему заинтересован в продолжении, как минимум физически.

- И возвращайся без полотенца, - добавил Шулейман для вставшего с кровати парня.

Том выполнил все указания, но, вновь переступив порог открытой для него спальни, замялся, закусил губы и прикрылся ладонями. Всё-таки не умел он разгуливать голым. Одно дело нагота в постели или после, где она уместна, необходима и обоюдна. И пускай они оба не одеты сейчас, но без страсти и желания в наготе нет ничего хорошего, по крайней мере в собственной. И Оскар как назло ни на что не отвлёчен, смотрит так, будто под микроскопом разглядывает, под кожу забирается, отчего глаза сами собой опускаются, а неловкость затапливает до краёв, изнутри грея щёки. Как хорошо, что не краснеет, не то ходил бы постоянно цвета обезьяньего зада, поскольку Оскар взял за привычку вгонять его то в смущение, то в откровенный низменный стыд.

- Прогресс, что ты не пытаешься прикрыть грудь, - отметил Шулейман, прохаживаясь взглядом по телу Тому сверху вниз и обратно к лицу. – Но – руки по швам.

Медленно Том развёл руки и опустил их вдоль тела. Насладившись видом и послушанием ещё три секунды, Шулейман сорвался с места, быстро подошёл к нему, схватил за руку и дёрнул так, что Том едва не упал. Бросил Тома животом на кровать, встал над ним на четвереньках и наклонился, со вкусом и удовольствием присасываясь губами к плечу, прикусывая. Зализал неглубокий след от зубов, что не нарушил целостности кожи, переключился на другое плечо, потом на шею, лизнув по загривку.

Оскар спустился губами по позвоночнику Тома, поцеловал ямочки на пояснице, оставив на коже влажные следы, и резко поднялся, прижал пальцы к его губам и выдохнул над ухом:

- Оближи.

Понимая, куда они отправятся далее, Том вобрал два пальца в рот и облизывал, стараясь напустить в рот как можно больше слюны и смочить лучше. Локтем разведя Тому ноги, Шулейман вытащил пальцы из его рта, обронив на подбородок нить слюны, и ввёл в Тома указательный палец. Том свёл брови от первого дискомфорта – слюны в качестве смазки всегда недостаточно. Шулейман чуть подвигал внутри него пальцем и повернул кисть так, чтобы большой палец лёг на промежность, начиная умело массировать предстательную железу одновременно с двух сторон.

Том издал протяжный, прерывистый стон и уронил голову, упёршись лбом в постель, выгнув шею острыми позвонками. Оскар провёл ладонью по его напряжённой спине, расслабляя мышцы, одновременно томно растягивая его, лаская там же и целуя в поясницу справа. Надавил на хребет, и Тома перетряхнуло от нажатия на позвонок вкупе с мучительно приятной стимуляцией внутри и снаружи внизу. Перед глазами вспыхивало красным и жёлтым и искрило.

Шулейман поцеловал правую ягодицу Тома вверху, поцеловал позвоночник там, где ранее нажал, вышибив у него из глаз искры. Провёл языком вверх, между лопатками, пришедшими в движение от ощущений, трахая Тома уже двумя пальцами и с довольством отмечая, что мышцы у него весьма податливо размягчаются и упруго обхватывают пальцы, как бы втягивают. Хочет уже. Оскар тоже много чего хотел.

Оскар дёрнул бёдра Тома вверх, ставя его на колени, в излюбленную в последний месяц позу «раком». И провёл языком ему между ягодиц, по ещё не раскрытому сфинктеру. Том ахнул и распахнул глаза, в которых всё равно плыло. Поджимал пальцы на руках и улыбался глупо, блаженно, в то время как глаза закатывались и сходились к переносице. Как хорошо-то... Как он мог быть таким глупым, пугаться и отказываться от этой постыдно откровенной ласки? Мало что может быть приятнее её. Что может волновать больше, чем прикосновения языка и губ там, где нельзя, где так много нервов?

Том изгибался спиной и сам расставлял ноги шире, прогибался глубже, раскрываясь лучше. Оскар не останавливался, но не нарушал границ тела, провокационно сосредотачивался на анусе, щекотал кончиком языка, обманывая, что сейчас начнёт вторжение внутрь, заставляя желать этого, мокро лизал от промежности до места, где ягодицы сходятся. Одной рукой он держал Тома, оттягивая ягодицу в сторону, а второй гладил промежность и дальше, доходя до текущей головки члена и обратно. У самого тоже стояло каменно, и, когда случайно задевал членом ногу Тома, оставляя на коже горячий влажный след, хотелось повторить движение, тереться, как животное. Но лучше подождать и войти в него, не так ли?

Шулейман прикусил кожу там, где копчик, получив от Тома ещё один прерывистый стон. Чувствуя, что кровь дошла до точки кипения – ещё немного, и начнёт сворачиваться – как минимум в двух местах, в паху и в голове, он поднялся, порывисто схватил с тумбочки упаковку презервативов.

- Тебе, - отрывисто сказал Оскар, сунув Тому один шуршащий конвертик из фольги. – Надеюсь, размер подойдёт.

- Что? – Том непонимающе обернулся. – Зачем он мне?

- Приучайся к контрацепции, пока я рядом. Полезная привычка. – Шулейман надел другой презерватив и остановился в ожидании.

Не имя сил спорить, Том упёрся в постель грудью, а обе руки направил вниз, надрывая фольгу и раскатывая по себе презерватив. Опустевший конвертик упал на кровать, послужив сигналом: «Команда выполнена, можно начинать». Шулейман въехал в Тома, горячего, мягкого и одновременно упругого внутри, идеально обхватывающего, отчего можно было одуреть. И Оскар дурел, ни в чём себе не отказывая, держал за бёдра и быстро трахал, не забывая оглаживать волнующуюся спину.

После плавящей прелюдии обоим не понадобилось много времени. Немного отстав от Тома, на подходе оргазма Шулейман слушал и наблюдал, как тот надрывно стонет, сгребёт ногтями по простыне и гнёт спину до хруста.

- Потрясающе... - Том упал на спину, тщетно пытаясь восстановить дыхание. Скосил глаза к Шулейману. – Оскар ты можешь делать это чаще?

- Ещё чаще тебя трахать? – усмехнувшись, Шулейман перекатился на бок и подпёр рукой голову. – Какой ты ненасытный, однако.

- Я не об этом, этого достаточно. Я о... Ну... - Том смутился, не зная, как сказать. Почесал нос. – Забыл, как называется. Ты можешь меня облизывать? Там.

Не торопясь, Оскар обвёл его взглядом сверху вниз и только затем ответил:

- Всё зависит от моего желания. Я тебе риммиг сделал не для твоего удовольствия, а для себя. Захотелось.

Том его откровенно не понял:

- Какое тебе удовольствие от этого?

Не утрудив себя ответом, Шулейман просто пожал плечами и встал с кровати, начиная одеваться.

- Собирайся. И резинку снять не забудь.

- Уже? – Том сел, подполз к краю кровати, у которого стоял Оскар. – Мы разве не задержимся?

- А зачем? – посмотрев на него, Шулейман озвучил резонный вопрос. – Мы уже поужинали, потрахались, план на вечер выполнен.

- Ты не хочешь второй раз?

Слабые попытки Тома отстрочить момент расставания не увенчались успехом. Но перед дверью номера Оскар окинул его взглядом и остановил:

- Стой. Закрой лицо ладонями.

Том удивился непонятной просьбе, но выполнил её. Достав мобильник, Шулейман щёлкнул его и, зайдя в инстаграм, быстро припечатал к фото: «Для тех, кто счёл новость обо мне и неизвестном уборщике уткой, вот доказательство – мы в номере отеля, только что отлично потрахались. Правда, пахнет от него нормально, а не как от бомжа, потому что принял душ. Но зато я его облизал в самых труднодоступных местах. Как вам экземпляр?».

- Можно опустить руки? – спросил Том.

- Да.

- А зачем ты просил меня закрыть лицо?

- Чтобы его не было видно. Пресса же окрестила тебя неизвестным уборщиком, надо поддерживать эту отличную версию, - честно до неприличия ответил Шулейман.

- Что? Ты выложил моё фото? Покажи.

Открыв публикацию, Оскар повернул телефон экраном к Тому, не давая его в руки. Пробежавшись взглядом по тексту, Том расширил глаза, вскинул их к Оскару:

- Зачем? Не надо писать, чем мы с тобой занимаемся в спальне! – Том не кричал, но голос стал визгливым от возмущения. – Оскар, удали!

- Поздно, опубликовано. Всё, что однажды выкладывается на моей странице, остаётся там навсегда.

- Мне неприятно, что все будут знать и обсуждать подробности нашей интимной жизни и как ты меня... Как ты там написал. Не делай так. Удали, - Том предпринял попытку выхватить телефон.

После второй попытки, почти увенчавшейся успехом, Шулейман притиснул Тома к стене, но жесткое выражение на его лице довольно быстро сменилось заинтересованностью во взгляде от того, что бёдрами прижимался к его бёдрам, а Том притих мгновенно, как почувствовал силу, глазами хлопает, но взгляда не отводит, наоборот, смотрит неотрывно огромными карими.

- Знаешь, это хорошая идея – второй раз, - проговорил Шулейман, ведя рукой по бедру Тома.

И развернул его лицом к стене, придавил между лопаток, второй рукой стягивая с него штаны с трусами. Недостаточно мокро, поскольку слюна высохла, сперма осталась в презервативе, а смазку Оскар не использовал, что немного расстроило. Удобно, когда можно вставить как по маслу, в смазанное, растянутое нутро, – и в кайф. По кайфу же, когда Том весь течёт, пускай не сам по себе. Сам по себе он отлично течёт с другой стороны.

Другим вечером Шулейман первой позой усадил Тома верхом и оцарапал пряжкой на ремешке часов, направляя его движения, что заметил только потом. Сходив за аптечкой, он вернулся к Тому, смочил кусочек ваты антисептиком и начал обработку длинной царапины на правом бедре. С опозданием поняв, что делает, Оскар замер и скосил глаза вверх и в одну точку. Потому что пиздец. Это какой-то чистый неконтролируемый рефлекс – заботиться о недоразумении.

Вернув себе здравомыслие, Шулейман сунул ватку Тому в руку:

- Сам давай.

- Оскар, это всего лишь царапина.

- В голове у тебя всего лишь царапина вместо извилин, а это – потенциальное заражение, - доходчиво объяснил Шулейман. – И не улыбайся как дебил, мазохист хренов. Бесишь.

Послушно продолжив начатую Оскаром обработку царапины, Том опустил голову, но всё равно улыбался под нос. Поскольку в своей грубой манере, но Оскар заботится о нём, что так трогательно, так дорого и говорит о многом. Как когда-то, когда они были друг другу никем – когда Оскар мог шпынять его и обзывать всякими словами, но если ему было плохо, всегда был рядом и помогал.

В кармане валяющихся на полу джинсов завибрировал мобильный телефон, поставленный на беззвучный режим. Взяв его, Шулейман сбросил звонок и отправил сообщение: «Не могу сейчас говорить. Позвоню позже». И сразу заблокировал экран.

- По работе звонили? – невинно спросил Том, не успевший увидеть имя вызывавшего абонента.

- Нет, папа.

Не солгал. Но Оскар догадывался, о ком упомянет папа, потому отложил общение с ним. Этот разговор не для Томиных ушей.

- Вы помирились? – изумился Том.

- Да, я решил не наступать на папины грабли. И что, что он меня обидел? Проехали, - обыденно объяснял Шулейман важный момент. – В конце концов, у папы никого нет кроме меня, у меня он тоже единственный родной человек. Было бы нехорошо больше никогда не общаться, тем более что его в любой момент может не стать.

- Я очень рад, что вы помирились, - Том улыбнулся искренне, положил руку Оскару на бедро. – Хорошо, что Джерри не испортил ваши отношения безвозвратно. Не скажу, что я переживал из-за этого, потому что я больше всего переживал из-за тебя, но я бы обязательно начал.

К десяти Оскар отвёз Тома домой, что происходило неизменно в конце каждой встречи, ни разу Шулейман не отправил его добираться самостоятельно. Стоя на тротуаре, Том смотрел вслед уезжающей яркой машине и улыбался идиотом. Затормозив, Шулейман сдал назад с такой скоростью, с какой благоразумные люди передом не ездят, остановился напротив Тома, опустил стекло и рявкнул:

- Поднимайся в квартиру! Я не для того тебя каждый день отвожу, чтобы ты под подъездом вляпался в очередную беду!

Улыбка на лице Тома стала ещё шире, аж щёки потянуло. От второго за вечер проявления заботы он таял от умиления, неотвратимо растекаясь счастливой лужицей.

- Чего ты улыбаешься, как слабоумный? – добавил Шулейман.

- Почему мне не улыбаться? – спросил в ответ Том и через паузу, не прекращая улыбаться, задал ещё один вопрос: - Зайдёшь?

- Нет.

- Поцелуешь на прощание?

- Если мы поцелуемся, мне придётся поиметь тебя ещё раз.

Том наклонился в открытое окно, облокотившись на дверцу, как проститутки на трассах, заискивающие перед клиентами:

- Я не возражаю, - ответил он, и его неугасающая улыбка приобрела лукавый, игривый оттенок.

Ведь это игра – игра, что они друг другу никто, которую Оскар ведёт, но сам себе не верит. Сомнений уже быть не может, он тоже и близко не равнодушен. И это тоже игра – не в первый раз предлагать зайти в гости, потом просить поцелуй, зная, что Оскар откажется. Потому что однажды он согласится. Лёд между ними уже растаял, теперь остаётся дождаться, когда высохнет вытаявший из него океан.

Шулейман усмехнулся уголком губ, поведя подбородком, и кивнул на здание:

- Иди домой.

- Я хочу с тобой, - Том наклонил голову набок с совершенно очаровательным выражением на лице.

- Не испытывай моё терпение. Если я газану, тебе мало не покажется.

- Я живучий.

Оскар вновь тихо усмехнулся, тоже наклонил голову набок:

- Иди уже, чудовище, - взгляд его отчасти даже напоминал просящий.

Том всё-таки отступил от машины и спросил:

- Мне помахать тебе из окна, когда зайду в квартиру?

- Обойдёмся без этих киношных глупостей. Если ты ослушаешься, останешься торчать на улице и попадёшь во второй подвал – будешь сам виноват.

Шулейман отвернулся к лобовому стеклу, но как бы неласково он не говорил, в его усмешке тоже таилась улыбка. Потому что как тут не улыбаться? Прежде чем отъехать, он поглядывал, как Том исполняет требование и открывает дверь подъезда.

Том пошёл по лестнице, шатался от перил к стене, улыбаясь, будто влюблённый идиот. Разве можно быть более счастливым, чем он сейчас, более влюблённым? В прошлом он прошёл через игру в любовь и сомнения в своих чувствах к настоящим, устоявшимся, вызревшим чувствам, минуя этап влюблённости. Но он наступил сейчас, ни с чем несравнимый, непознанный, потрясающий до песни в душе и крыльев за спиной, сильных, огромных как никогда, сиятельных. Так вот, какие они, бабочки в животе? Том никогда не придавал значения этому выражению, что слышал в фильмах, но, оказывается, они существуют, трепещут внутри, щекочут, провоцируя улыбаться без конца.

Зайдя в квартиру, Том выглянул в окно, выходящее на улицу, где они расстались. Знакомой красно-оранжевой машины на улице уже не было видно, но это не омрачило настроение. Пройдя кругом по квартире, Том сделал селфи и написал к публикации: «На фото-сессиях я говорил моделям, что нет улыбки красивее, чем искренняя. Сейчас я вижу это на себе. Можно быть более счастливым, чем я сейчас, но это будет, когда мы снова встанем у алтаря и потом – всю жизнь. А сейчас я счастливее, чем когда-либо в своей жизни до настоящего момента. Я иду сложным путём, но оно того стоит тысячу раз, потому что моя награда дороже золота. Мне бывает очень непросто, но я справлюсь, я смогу победить. Я верю в себя и верю в нас».

Эта фотография лучшая. Озарённое улыбкой лицо и свет в глазах создавали красоту, какой не бывало ни у маститых фотографов, ни у самого себя в объективе, когда хотел что-то передать. Вскоре пришло сообщение от Эллис, полнящееся улыбчивыми смайликами и озорными интонациями:

«Это то, о чём я думаю? Том, поделись умением так сильно чувствовать, со мной ничего подобного не случалось, и мне уже кажется, что я не умею любить».

«Без проблем! Лови лучи любви, усиленно посылаю их в сторону Лондона! Надо же как-то отплатить тебе за то, что ты приютила меня, кормила и терпела моё вредное настроение», - написал Том в ответном сообщении, добавив в конце три ржущих эмодзи.

Оскар поговорил с отцом и переключился на главного человека, который ждал его возвращения.

- Привет, Терри, как у тебя дела?

Выслушав ответ, рассказывающий, как прошёл день, и вмешавшийся в их разговор голос, Оскар сказал:

- Да, я смогу приехать на выходные.

- Это не обязательно, ты же занят.

- Я тоже соскучился.