Одиночество

Я говорил с богом,

И он сказал, чтоб я тебя не трогал,

Что у нас точно не одна дорога,

Мы не протянем долго и это все без толку.

Что я уже не знаю как лучше,

что я за это аду продал душу,

И с каждым вдохом будет только хуже,

А ты под кожу глубже,

И не смотря душишь.
Nansi, Sidorov, Кто-то, но не я©

- Завтра я не приеду в обед, заберу тебя после работы.

Том удивлённо вскинул брови, и Шулейман, с которым они сидели на развороченной кровати, продолжил высказывание:

- Хочу больше времени с тобой, так что с завтрашнего дня будем встречаться по вечерам. Ты до шести, да?

Оскар говорил ровно, как будто только что не признался, что хочет проводить с Томом больше времени, отчего Том не выхватил эту смысловую часть его слов.

- Да, - в ответ на вопрос кивнул Том, растерянный от поступившей информации.

- Вот и чудно, - Шулейман затушил окурок и снова посмотрел на Тома. – Собирайся, что-то ты засиделся.

Том вновь кивнул, встал и начал одеваться. Уже на рабочем месте его растерянность сменилась взбудораженностью. Оскар предложил встречаться по вечерам, он хочет видеть его больше времени? Может быть, он оставит его на ночь? На следующий день Тому работалось с большим трудом, радость и волнение переполняли, поочерёдно смещая друг друга с позиции ведущей эмоции. Хотелось сбежать пораньше и нестись домой, чтобы помыться, переодеться и предстать перед Оскаром в лучшем виде, а не грязным и потным после трудового дня. Но сдержался, потому что может не успеть обратно к нужному времени, вдруг Оскар его потеряет.

Шулейман притормозил напротив Тома без десяти, честно подождал до восемнадцати ноль-ноль, перебрасываясь с ним редкими фразами. Садясь в машину, Том был рад, но чувствовал себя некомфортно. Конечно, он и до этого ездил с Оскаром с работы, но то происходило в середине дня, а к концу смены он выглядел вдвое хуже. Ощущение липкой нечистоты на теле, запаренные за восемь часов в резине руки, влажность подмышками, осадок уличной пыли на волосах, лице, всех открытых участках кожи. Да, он именно тот, кто достоин внимания Оскара Шулеймана, всегда сверкающего небрежным лоском.

В номере Том отставал от Оскара, мялся, перехватил руку рукой в жесте, что всегда выдавал его неуверенность, практически отмер в объединении, но вернулся во всей красе сейчас, когда так многое непонятно. В их отношениях снова новый этап. В прошлом их отношения развивались настолько медленно, что не ощущались никакие переходы, даже тогда, когда они начали делить постель не только для сна. Всё было естественно и правильно, без лишних мыслей. А сейчас по-другому, потому что есть чувства.

- Оскар, я, наверное, схожу в душ? – произнёс Том. – Я всегда принимаю душ после работы.

- Иди, - разрешил Шулейман. – Я буду в спальне.

Смыв с себя грязь трудового дня, Том на полминуты задержался у зеркала над раковиной, в котором видел себя до нижних рёбер, и обернул вокруг бёдер белоснежное полотенце. Решил, что одеваться нет смысла, и так понятно, чем они будут заниматься. Пожевав в неясной неуверенности губы, Том повернул дверную ручку.

Шулейман лежал на кровати, заранее расстегнув рубашку. Зайдя в спальню, Том задержался у порога. Старался держаться, но взгляд сам собой смущённо опускался, поскольку не мог нащупать в себе стойкую уверенность, что должен был прийти раздетым. И от того смущался, что стоит тут, будто без слов предлагает себя, всё-таки он так не привык, если не в рамках игры. Оскар обвёл его взглядом, зацепившись за узел на полотенце, за галочку, образованную краями полотенца, пикантно указывающую вниз, на пока что скрытые интимные части тела. Взял на заметку, что так сексуально?

Ухмыльнувшись, Шулейман похлопал по постели:

- Иди сюда.

Как только Том встал коленями на кровать, Шулейман сорвал с него полотенце и за руку дёрнул к себе, опрокинул под бок, схватил, заткнул поцелуем. С первой встречи Том не целовал в ответ так – открыто, без опаски и оглядки на что-либо, не следуя за, а выступая полноправным участником действа. Как же приятно, всё-таки с Оскаром целоваться приятно так, как ни с кем другим, никто другой и рядом не стоял. Это взрыв, улыбка на губах, счастье, наслаждение и желание. Хоть мычи от довольства, как при поедании изысканной вкусности. Том касался лица Оскара, обхватывая ладонями щёки, жался к нему, вплавляясь в кожу.

Шулейман закинул ногу Тома себе за бедро, вжимаясь в него пахом, отчего Том обронил стон, уж слишком чувствительно джинсой и ремнём по голой, нежной коже, возбуждением по распаляющемуся возбуждению. Оскар присосался к его шее, втягивая кожу, зализывая, его руки были всюду, ладони скользили по телу Тома, гладили, сжимали. Том остановился и открыл глаза, почувствовав прикосновение между ягодиц. Шулейман тоже больше ничего не предпринимал, тоже смотрел в глаза, лишь поглаживая подушечкой пальца колечко мышц, поджимающееся от дразнящих прикосновений. Какой-то затянувшийся момент обоюдного взгляда в то, что за глазами, без смеха и притворства, но отчего-то не хотелось его немедленно прекратить.

- Я тебя люблю, - не пряча взгляда, тихо сказал Том.

- Я помню, - ответил Оскар и вновь завладел его губами в поцелуе.

Прижал к себе за талию, отвлекая, и без предупреждения вставил в Тома палец. Разорвав поцелуй, Том выгнулся, потому что тоже очень чувствительно, сухо. Не дав возмутиться и сосредоточиться на неприятных ощущениях, Шулейман снова поцеловал Тома, в губы, в шею, осторожно двигая в нём пальцем. Такой узкий, это удивляло и вызывало некоторое недоумение.

- Ты вправду больше ни с кем не спишь? – спросил Оскар.

- Ты дурак? – вопросил в ответ Том, выразительно посмотрев в глаза. – Думаешь, я во время смены бегаю куда-нибудь за дом потрахаться?

Шулейман усмехнулся уголками губ, удовлетворённый ответом, в который наконец-то поверил. Прихватил губами верхнюю губу Тома, лизнул и затянул в новый поцелуй, глубокий и накрепко сцепивший. Происходящее между ними сейчас напоминало как раньше – когда они долго катались по кровати, прижимались к стене, врезались в мебель, пока не иссякнет всякое терпение. От этого Том испытывал распирающее рёбра счастье. Начал извиваться, когда палец внутри принялся изучать стенки и надавил на простату. Решив, что хватит, Том начал расстегивать ремень Оскара, но тот хлопнул его по рукам, сопроводив действие неожиданно весёлым комментарием:

- Ты куда руки тянешь?

Том не понял: в смысле, разве они не собираются заняться сексом, для чего нужно снять штаны? Выудив из ящика тумбочки флакон смазки, Оскар бросил его Тому:

- Догадываешься, что надо делать?

У Тома имелись некоторые варианты, потому он предпочёл уточнить:

- Что?

- Подготовь себя.

Том ощутил на щеках жар ударившей в лицо крови. Никогда он не проводил подготовку самостоятельно, кроме того единичного случая, когда для игры в Красную Шапочку сделал это заранее. Но спорить не стал, забрал смазку и встал с кровати, чтобы уйти в ванную комнату. Шулейман тормознул его:

- Куда? Я хочу посмотреть.

Кровь ударила в лицо с удвоенной силой, а губы дрогнули от того, насколько одна эта мысль неловка.

- Можно я пойду в ванную? – попросил Том.

- Не можно, - отрезал Шулейман, у которого настроение было зашибись приподнятое.

Сбросив одежду на пол, он устроился на пышных подушках и закурил, в томительном ожидании ничуть не страдая от красноречивого возбуждения. Закурил и щёлкнул пальцами в адрес Тома:

- Приступай.

Том смущался дико, до одервенения тела, но делать нечего, надо послушаться. Встав коленями на кровать, он выдавил смазку на пальцы и завёл руку за спину. Не прекращал закусывать губы, трогая себя там, где непривычно, размазывая гель между ягодиц. Это могло бы быть приятно, если бы не под пристальным присмотром.

- Повернись спиной, - сказал Шулейман.

Нет, нет, нет! Том на секунду зажмурил глаза, давая себе это мгновение на то, чтобы пережить самый первый и самый сильный всплеск чувств, не грохнуться в обморок от стыда и не убежать. Переступая коленями по постели, он отвернулся. Ещё раз провёл скользкими пальцами снаружи и, вдавив зубы в нижнюю губу, ввёл указательный внутрь. Смазанный палец вошёл легко, почти сразу Том добавил второй, вынул, ввёл обратно. Медленно он совершал возвратно-поступательные движения, проворачивал, насколько мог повернуть кисть в таком положении, слыша гул собственного сердца и не единого звука за спиной, но знал – Оскар смотрит, буквально чувствовал его взгляд, дающий горячее ощущение на коже.

Какой кошмар. Том захлёбывался в стыде, уронив подбородок на грудь. Вроде бы ничего такого, Оскар не впервые видит его голым и в интимных подробностях, он сам не единожды трогал его там пальцами и даже языком, но делать это самостоятельно на его глазах – это что-то совершенно другое. Это новый уровень раскрепощения, к которому Том не был морально готов, оттого и возбуждение наполовину покинуло.

Шулейман наблюдал за ним, соскальзывая взглядом в ложбинку между ягодиц, где влажно блестело и где двигались тонкие пальцы, то погружаясь в тело, то являясь взору. Хотелось тоже приобщиться к этому манящему местечку, но можно и подождать, шоу того стоит. Потеряв равновесие, Том покачнулся, но устоял и выпрямился, вновь закусив губу. Оскар не торопил, потому он ориентировался на свои ощущения: сколько ещё надо готовить мышцы, чтобы было комфортно? Окурок из пальцев Шулеймана отправился в пепельницу.

Оскар приблизился к Тому, провёл ладонью вверх по задней поверхности бедра, по ягодице и придержал его запястье, после чего сунул два пальца туда, где несколько секунд назад были его пальцы, в горячее, гладкое, скользкое, обхватывающее упруго и мягко, тактильно проверяя готовое принять его отверстие. Потянув из него пальцы, Шулейман шлёпнул Тома – всё больше и больше ему нравилось так делать, несильно, недостаточно сильно, чтобы причинить значительную боль, но достаточно, чтобы встряхнуть и добавить жгучую ноту не одному Тому, а им обоим. Истолковав его жест как призыв к действию, Том встал на четвереньки, прогнувшись, выпятив попу, и оглянулся через плечо.

- Я оценил заход, - усмехнулся Шулейман и снова шлёпнул Тома, не мог удержаться. – Но он не для этого раза.

Упав обратно на подушки, он похлопал себя по бёдрам:

- Сейчас ты сядешь сверху и будешь прыгать до тех пор, пока мы оба не кончим. Постарайся продержаться дольше, после оргазма ты ни на что не способен.

У Тома вновь вспыхнули щёки – и вместе с ними глаза. Это стыдно, оскорбительно, но одновременно будоражит и возбуждает. Возбуждает то, что Оскар приказывает и как он это делает – его ничуть не повышенный, но властный голос человека, который знает, что ему повинуются, вкупе с прямым взглядом, и собственная мнимая невозможность ослушаться, существующая лишь в его собственной голове. Ещё одно, чего Том о себе не знал – подобные вещи его заводят. Всегда? Теперь? Сейчас Том не мог думать об этом.

Немного неловко Том подполз к Оскару на четвереньках. Эта неловкость, проявляющаяся во всех движениях Тома в противовес кошачьей – хотя не он кот – грациозности Джерри, которую наблюдал у этого же тела, нередко раздражала, поскольку приводила к промедлению и конфузам, но и нравилась в чём-то Шулейману. Между безукоризненным идеалом и форменным несовершенством ему почему-то милее второе, хотя всю жизнь до Тома и во всём остальном, что Тома не касалось, он выбирал лучший со всех сторон вариант.

Только надевание презерватива Шулейман не доверил Тому и не отказался от защиты, несмотря на то, что поверил, что Том хранит ему верность как минимум в настоящем времени, ему лучше всех известно, что Том умеет лгать с самым честным видом. Раскатав по себе резинку, Оскар больше не двигался и выжидающе смотрел на Тома. Том передвинулся чуть выше и перекинул колено через его бёдра.

- Не хочешь добавить смазки? – поинтересовался Шулейман.

- Да, наверное, - согласился Том с тем, что с ней будет лучше.

Сев на ноги Оскара выше колен, Том выдавил гель в руку, посмотрел на вязкую лужицу в ладони, на член в латексе, под собственной тяжестью клонящийся к загорелому животу. Тормозил, поскольку задумался, что надо было лить гель сразу на Оскара. Снова эта неловкость с его стороны – как будто в первый раз и не знает, как это делается. Шулейман с трудом удерживался от комментариев и только ради того, чтобы понаблюдать за его действиями и забавным задумчивым выражением лица, которое Том явно не контролировал.

Том не имел проблем с тем, чтобы держать в руке член Оскара во время минета, но когда нужно дотрагиваться просто так, отдельным действием, он испытывал бурную смесь эмоций, не лишённую смущения и сомнений, и действительно каждый раз ощущал себя как в первый раз. Собравшись с мыслями и силами, Том размазал гель по ладони и взял член у основания, провёл к верхушке и обратно. От этого простого, подросткового прикосновения Шулейман закусил губы и протяжно выдохнул, мышцы бёдер сократились, толкая на движение. Никогда такого не было и вот снова. Почему с недоразумением каждое ощущение сильнее во сто крат?

Проведя кулаком несколько раз, Том рассудил, что достаточно, передвинулся обратно вверх, встав на коленях над пахом Оскара. Присел и, заведя руку назад, взял его член, направляя в себя. Сведя брови, он обернулся через плечо, двинул бёдрами, подстраиваясь, и на глубоком вдохе впустил в себя головку. Опустился, насаживаясь до конца. Впервые за много раз не испытывал боли даже в самом начале, не считая дискомфортных ощущений на самом входе, где мышцы наиболее пострадавшие. Остановившись лишь на секунду, Том поднялся и снова опустился, больше не прерывая движения. Угасшее возбуждение уже вернулось, хотя он себя не касался, как и Оскар его не трогал.

Как в первый раз – нормальный, без таблеток. Эта мысль независимо друг от друга посетила обоих, всколыхнув воспоминания о том, как это было нелепо, нелепо и нужно обоим; как Том каким-то чудом не побоялся сесть верхом и даже смог двигаться; как Оскар на него смотрел и направлял, проявляя железобетонное терпение, и подмял под себя, когда Том не смог продолжать, парализованный непривычными, чрезмерными ощущениями, подарив ему первый в жизни оргазм. Всё это пронеслось в глазах, напоминая о том, что у них слишком долгая история, чтобы быть чужими людьми.

Том наклонился к лицу Оскара, спрашивая глазами: «Можно поцеловать?» и прося: «Поцелуй меня», потому что самому делать этот шаг нерешительно, ему нужна хоть какая-то сближающая инициатива от Оскара. Шулейман усмехнулся и потянул его к себе за затылок:

- Иди сюда, - и прижался губами ко рту Тома.

Том застонал ему в рот – от того, что член вошёл под другим углом, и от наслаждения поцелуем.

- Вкусно? – Шулейман вновь усмехнулся, прервав поцелуй и заглядывая в глаза склонённого над ним парня.

- Табаком пахнет, - облизнув губы, ответил Том с детской бесхитростностью.

Почему от него даже такая посредственная фраза звучит по-особенному и вызывает эмоции? Потому что это Том, у него всё не как у людей. Оскар упёрся ладонью в его плечо, выпрямляя.

- Не отвлекайся. Чего вяло-то так? Давай, ты же умеешь, - говоря весело, Шулейман шлёпнул Тома. – Я сказал – прыгай.

Сделав спину прямо, Том повиновался, поднялся и опустился. Двигался быстрее, резче, подстраиваясь под указание «прыгать», пружиня от матраса. Внутри спиралью разворачивалось удовольствие, било под дых и выше нарастающими ощущениями, перехватывая дыхание. Том запрокидывал голову и хватал ртом воздух, то упирался ладонями в живот Оскара, то в его бёдра за своей спиной, то снова убирал руки, держа спину идеально прямой, не считая гнущегося в движении прогиба в пояснице.

О да, Том хорош сверху. Причём Оскар не мог определиться, что ему нравится больше: физические ощущения или зрительные образы? И ещё послушание, то, что Том вспыхивает, смущается, но повинуется – кайф. Шулейман тянул Тома к себе, целуя, и отталкивал обратно. Клал ладони на его бёдра, гладил, сжимал, щипал, поднимался выше, к животу и груди, и отпускал. Заложил руки под голову, решив далее не распыляться и только наслаждаться своим резвым наездником.

Том старался не давать голове отключаться и думать хоть о чём-то, чтобы отодвинуть финал. Нагруженные мышцы ног уже устали, в паху тянуло тяжестью и внутри свербело, но не останавливался. Ему удалось продержаться до оргазма Оскара, после чего за считанные секунды достиг разрядки и упал Оскару на грудь, содрогаясь от остаточных волн пикового наслаждения, неконтролируемо чувственно сжимаясь внутри. Шулейман обнял Том, лениво проводя ладонями по худой спине, даже там ощущая быстрое-быстрое биение сердца в его груди, долбящееся, кажется, не только в грудину, но и в позвоночник. Взял за затылок и поцеловал, провёл языком, увлажняя иссушенные рваным дыханием губы.

- Я больше не левый? – Том был измождён, но нашёл в себе силы улыбнуться.

Оскар вопросительно выгнул брови.

- Ты говорил, что после секса с левыми людьми не целуешься, - пояснил Том. – Но поцеловал.

- Мой член по-прежнему в тебе, так что технически секс не закончен. Кстати, слезай давай, а то знаю я тебя, сейчас уснёшь, и слипнемся, - Шулейман взял Тома за бока и скинул с себя. – Надо было на тебя резинку надеть, чтобы не забрызгал.

Том отпружинил от матраса на край кровати, сел, свёл брови:

- Оскар, не надо так резко вынимать. Это неприятно.

- Ты бы хотел всегда быть на члене? – усмехнулся в ответ Шулейман, вытирая салфеткой живот и грудь.

- Нет. Просто... Ну, неприятно.

Том не знал, как ещё объяснить, неприятно – и всё. Что ли, чувство, что при столь быстром извлечении член может потянуть за собой внутренности? Трёт? Неприятна резкая пустота, с приходом которой мышцы не успевают сразу сомкнуться? Нет, он определённо не мог объяснить, что именно ему неприятно – или всё сразу, - и решил не пытаться, чтобы не было стыдно от собственных слов. Том протянул руку, без слов прося салфетку себе тоже, и Шулейман хлопнул в его ладонь упаковку и сунул в губы сигарету.

- Хочешь есть? – поинтересовался Оскар, выпустив в сторону дым.

- Да, - честно ответил Том, не рассчитывая на то, что его покормят. К этому часу он уже привык ужинать.

- Подумай, чего хочешь. Закажем в номер и поужинаем.

Том удивился. Оскар хочет поужинать с ним, провести время вместе вне секса? Это очень хорошо, но неожиданно, Том думал, что Оскар скажет что-то вроде: «Дома и поешь. Собирайся».

- Можно посмотреть меню? – попросил он, приняв то, что, кажется, предложение поужинать не является шуткой.

- Просто выбери любое блюдо, и его приготовят, - нетерпеливо подсказал Шулейман.

Точно. Том подзабыл, как это происходит в мире Оскара, с ним – выбирай что угодно, любое желание будет исполнено. Но без какой-либо точки опоры фантазия тормозила, потому Том, чтобы не тянуть время, назвал незамысловатое блюдо. Шулейман тоже озвучил пожелание по ужину и положил трубку стационарного телефона. Оставалось подождать, пока заказ в кратчайшие сроки исполнят.

В дверь постучали. Надев только трусы, Шулейман вышел к двери, пропустил горничную в номер. Девушка в форменном платьице зарделась и оторопела при виде такой раздетой красоты, одни часы которой стоят больше, чем вся её жизнь. Начни Шулейман грязно домогаться её прямо здесь и сейчас, она бы совсем не возражала. Дав горничной время полюбоваться им и помечтать, что ясно читалось в её глазах, Оскар кивнул в сторону спальни:

- Туда.

- Благодарю, месье.

Горничная смущённо и кротко опустила глаза и понесла поднос в указанную сторону. Она знала планировку апартаментов-люкс, и её начинало колотить от мысли, что вот-вот войдёт в спальню Шулеймана, вместе с ним, следующим за ней. Но в спальне её ожидал сюрприз, уже занявший постель красавчика-миллиардера. Немая сцена. Том вытаращил глаза на горничную, та на него, забыв о том, что ей запрещено удивляться на рабочем месте и обращать внимание на что-то в номерах постояльцев. Горничная не рассчитывала увидеть в спальне Шулеймана что-то конкретное, но никак не ожидала увидеть в его кровати голого парня, по виду которого похоже, что они уже...

Ухмыляясь уголком губ, Шулейман привалился плечом к стене около двери и наблюдал немое шоу. Том медленно натягивал одеяло к горлу, напряжённо поглядывал на Оскара исподлобья, прося то ли объяснений, то ли каких-то действий, потому что ему совершенно неуютно сидеть голым и затраханным перед незнакомкой. Может быть, её пригласят третьей? Какая глупость, горничная погнала эту мысль из головы. Сильнее вцепилась немеющими пальцами в поднос, опасаясь, что от всех этих эмоций опрокинет блюда на пол.

Насладившись ситуацией, Шулейман соизволил направить её к завершению и обратился к прислуге:

- Не хочешь поставить поднос?

- Прошу прощения, - горничная вновь опустила глаза, стыдясь того, как повела себя, и думая, что ей за это может быть. – Куда мне поставить поднос? – спросила она услужливо.

- Думаю, мы будем ужинать в кровати, - ответил Шулейман, глядя на девушку, специально путая и провоцируя.

Горничная ощутила новую волну внутренней дрожи. Как ни ругала себя и не напоминала себе, где её место, разум и тело подводили. Забыв о неловкости, Том переводил взгляд с девушки на Оскара с другой эмоцией. Ему совсем не нравилось то, что он видел и ощущал – прямой взгляд Оскара, обращённый к горничной, покалывающее током напряжение в воздухе.

- Дайте поднос мне, - вмешался Том, протянув руки.

Шулейман вновь приподнял уголок губ в довольной ухмылке, чего Том не увидел. Горничная послушно отдала поднос, спросила, будут ли ещё какие-то пожелания, и, получив отрицательный ответ, удалилась. Оскар не проводил её даже взглядом, свою роль она отыграла.

- Оскар, почему ты не предупредил, что горничная зайдёт? – спросил Том. – Я бы оделся или ушёл в ванную.

- А ты думал, я буду самостоятельно подавать еду нам в постель? – вопросил в ответ Шулейман и тоже сел на кровать, взял свою тарелку с основным блюдом и набор столовых приборов.

Хороший вопрос. Но Том как-то не подумал о том, как ужин доберётся от порога номера до спальни.

- Я не подумал... - продолжить он не успел.

- Ничего нового, - заключил Шулейман.

- Ты мог бы предупредить. Мне неловко представать в таком виде перед посторонним человеком, тем более перед девушкой.

- То, что считается постыдным показывать посторонним, у тебя было прикрыто. Что ещё тебя не устраивает?

Том открыл рот, но успел подумать, прежде чем ответить, и, вздохнув, покачал головой:

- Ничего. Я не буду выносить тебе мозг.

- Ни в чём себе не отказывай. Иначе вдруг я забуду, какая ты заноза в заднице, и влюблюсь?

- Ты уже меня любишь, как ты можешь в меня влюбиться? – Том нахмурился в лёгком непонимании, снова ни капли не сомневаясь в наличии чувств, о которых говорит.

- Ешь давай, - Шулейман иносказательно и с доходчивой интонацией заткнул ему рот.

Том не тонкий намёк понял и замолчал, послушался и приступил к трапезе. Но через некоторое время заговорил снова:

- Когда проснулся в Лондоне и понял, что произошло, я первым делом хотел позвонить тебе, но не смог. Джерри «стёр» твой номер из моей памяти, адрес тоже, чтобы я не связался с тобой быстро и исполнил его план. Он оставил мне пять тысяч, остальные деньги перевёл на новые счета и тоже скрыл от меня информацию о них. Съёмную квартиру оплатил на месяц, о чём я не знал. Узнал, когда вернулся в квартиру после долгого отсутствия и столкнулся там с женщиной, которая сняла её после меня. До этого я провёл там ночь, оказывается, я проспал ночь в чужой квартире, поел и ушёл, хозяйки в ту ночь не было дома. Неловкий момент получился. На тот момент у меня уже не осталось денег, чтобы снять другое жильё, то, что оставалось, я вместе с сумкой потерял, убегая от журналистов...

Том больше не пытался вызвать Оскара на разговор, начал действовать по-другому – просто говорил, если Оскар не выставлял за дверь сразу после секса, что случалось всё чаще, и не затыкал рот быстро. Повторял какие-то моменты, добавлял подробностей и не требовал и не ждал ответа. Оскар может ничего не говорить, но он – слышит и услышит. Этого достаточно.

- Без жилья, денег и связей я остался на улице. Я поехал в Италию, чтобы попросить у Карлоса – помнишь его? – помощи с работой, потому что я понял, что само по себе лучше не станет и единственный способ поговорить с тобой – встретиться лично. На модном показе, например. Но Карлос не смог мне помочь. Тогда я пошёл работать на улицу, чтобы хоть как-то заработать и продвигать себя, думал, что меня может заметить кто-то полезный, Рим же одна из модных столиц. Ежедневно я стоял целый день на главной площади и фотографировал за пять евро, потому что цену, к которой меня приучили твои подруги, простые люди не заплатят. Потом типа запустил благотворительную акцию, в один день меня в очередной раз спросили, почему я, именитый фотограф, работаю на улице за смешные деньги, и я сказал, что собираю средства на благотворительность, мол, так честнее, если люди будут видеть меня воочию и понимать, кому и куда идут их деньги. Неожиданно для меня этот ход очень благоприятно сказался на моём заработке. Каждый день я ходил не близко, взвалив на себя два самодельных баннера с информацией, штатив и камеру и жарился под солнцем в неподходящей тёплой одежде, потому что летнюю одежду Джерри в чемодан не положил, а я не считал целесообразным тратить деньги, которых нет, на пополнение гардероба. Карлос дал мне в долг тридцать тысяч, но я не взял из тех денег ни одного евро... - Том запнулся, распахнул глаза и от всей души воскликнул: - Блять, я забыл их вернуть!

С кем не бывает. Сначала думал, что пусть лучше капитал будет на тридцать тысяч больше, перестраховывался, а потом замотался и забыл. Хорошо, что во рту в этот момент ничего не было, потому что так и подавиться можно. Шулейман не смог проигнорировать экспрессию Тома, но посмеялся сдержанно, под нос и в кулак, опустив голову. Том такой Том. Почему он такой ржачный?

- Ладно, - вздохнув, успокаивая всплеск эмоций, сказал Том, - не будем сейчас об этом. Долг я верну в ближайшее время, только сначала посмотрю, сколько у меня на счету. На чём я остановился? Все деньги, которые собрал благотворительностью, я присвоил и уехал из страны, когда получил нормальное рабочее предложение. Сотрудничество с Эстеллой С. получилось успешным, мне начали поступать другие рабочие предложения. Я соглашался на всё, ездил туда-сюда, возвращаясь в Лондон, потому что думал, что Джерри не просто так выбрал этот город, он мне очень не нравился, и я хотел его победить...

Том мог рассказывать долго и рассказывал, просто, чтобы Оскар слышал, чтобы знал его правду о том, как он провёл год в разлуке и чем жил. Шулейман слушал его без комментариев и, когда Том замолчал, произнёс:

- Почему бы тебе не есть молча?

- Я не настолько голоден, чтобы думать только о еде.

- Напомни поморить тебя голодом.

- Тогда я буду кусаться.

- Потеряешь зубы.

Тихо, едва слышно, но всё-таки задело отголоском из прошлого, в котором ему четыре взрослых урода грозили повыбивать зубы, если укусит. Том посмотрел на Оскара, выразительно раскрыв глаза. Оскар же знает, что ему нельзя говорить такие вещи. Знает же? Точно знает. Почему он так сказал?

- Не надо на меня так смотреть, - хладнокровно сказал Шулейман, который непонятно как увидел взгляд Тома, поскольку не смотрел в его сторону. – Извиняться не буду. Твои тараканы – твои проблемы.

Том помолчал, подумал, поскольку неприятно, конечно, но не повод глубоко обидеться, встать и уйти. Подсел ближе к Оскару и сказал примирительно:

- Ты всё равно меня не обидишь.

- Видимо, надо переходить от слов к действиям, да? – произнёс в ответ Шулейман, также повернув голову к Тому.

Слишком близко, вне секса так не положено. Шулейман отвернулся обратно к тарелке, на которой ещё оставалась еда. А Том ответил:

- Пожалуй, я обижусь, если ты выбьешь мне зубы. Но если ты потом всё исправишь, мы уладим этот конфликт. Но я буду тебе припоминать, - Том взглянул на Оскара, - потому что самые хорошие искусственные зубы хуже родных.

Шулейман усмехнулся и покачал головой – ну точно, сказочный единорог, не понять его умом, не постигнуть.

- У тебя теперь новое прозвище, - озвучил он свои мысли, - единорог.

- Что? – Том непонятливо нахмурился. - Почему единорог?

- Потому что сказочный.

Том оглядел себя и сказал:

- Я не похож на фею.

- На фею нет, на единорога – очень.

- Почему единорог? – повторил Том, ещё больше не понимая Оскара. – Объясни, пожалуйста. Это что-то пошлое?

- Пошлое? – в свою очередь переспросил Шулейман.

- Ну да. По-моему, единорог какой-то пошлый зверь. Рог этот на лбу... Это отсылка к мужскому половому органу.

Шулейман медленно выгнул брови, одновременно изгибая губы во впечатлённой усмешке.

- Член на лбу? О господи, даже я до этого не додумался! Что у тебя в голове? – со смехом воскликнул он.

- Похоже же. Один прямой торчащий рог – почему он один? Подожди, - Том вновь нахмурил брови. – Ты что, не это имел в виду?

- С чего бы мне иметь в виду это? – посмеиваясь, поинтересовался Оскар. – У тебя на лбу ничего лишнего нет.

- Тогда почему ты назвал меня единорогом?

- Обойдёшься без объяснений. И вообще, отойди от меня, - развеселённый Шулейман упёрся рукой Тому в плечо, отклоняя его от себя, - ты испортился, тебя уже не спасти.

Том завалился на бок, но не полностью, не упал, выпрямился. Глянул на Оскара осуждающе, но тоже с изгибом улыбки на смешно надувшемся лице.

- Единорог, единорог, - будто сам себе говорил Шулейман. – Как перестать думать об этом? – он глянул на Тома. – Я с тобой не для того встречаюсь, чтобы ржать.

- Это приятный бонус, - мило улыбнулся Том.

- Ага, бонус, - фыркнул Оскар. – У меня теперь в голове белые кони с членами на лбах и ты среди них резвишься на волшебной поляне.

Раньше они почти никогда не смеялись вместе, чаще Том приносил Оскару неприятные или сложные эмоции, а не веселье. Почему сейчас по-другому? Хитрый план, чтобы умаслить, усыпить бдительность и втянуть в отношения? Или Том вправду изменился? Шулейман взглянул на Тома и решил проверить – задать один вопрос.

- О чём ты сейчас думаешь?

Ответит честно – можно ему верить – не доверять, не соглашаться на то, чего он хочет, но поверить, что Том на самом деле пересмотрел свои былые ошибки и не играет сейчас ради достижения некой цели, что неизменно должно привести к тому, что рано или поздно его бабахнет. Как понять, что он искренен – другой вопрос. Но обычно Оскар видел, когда Том что-то утаивает, если речь идёт не о глобальной проблеме, с какими он предпочитает мучиться один на один.

- О твоём десерте, - подняв взгляд, честно ответил Том.

Не подумал заказать себе что-нибудь сладкое, а сейчас очень-очень захотелось, десерт в руках Оскара такой аппетитный – с нежным творожным кремом, воздушным светлым бисквитом и кусочками жёлтых фруктов, предположительно персиков, по виду точно определить не мог. Том смотрел на него и глотал слюну. Шулейман посмотрел на вазочку у себя в руках, из которой не успел попробовать.

- Можно попробовать? – попросил Том, тяня руку.

- Почему себе не заказал, если хочешь? – спросил в ответ Шулейман и зачерпнул маленькой ложкой лакомство, чтобы отправить в рот.

- Я не подумал. А если сейчас заказать, надо будет ждать, пока приготовят. Давай на двоих? – Том подлез к Оскару, сев на пятки, полностью повернувшись к нему, нацеленный полакомиться и не понимающий отказа.

- Отстань от меня и моего десерта, - чётко сказал Шулейман, отодвинув от него вазочку. – Не подумал – сиди без сладкого.

- Оскар...

- У меня Космос так не выпрашивает еду, как ты.

- Космос вообще не просит еду со стола, - внёс правку Том.

- Бери с него пример.

- Оскар, дай хоть попробовать.

Шулейман пробовал игнорировать Тома, но не мог удержаться и не поглядывать на него, поскольку его просительный вид феноменален. Эти глаза голодного щенка – как человек может так смотреть? Взрослый, мать его, человек, который не голодает. Уникальный он, в основном в плохом или комичном смысле, но милый - как тот щенок, которого то прибить хочется, потому что бесит, то затискать. Вечно голодное недоразумение. Оскар не разжалобился, но находил ситуацию занимательной и, зачерпнув ложечкой десерт, обратился к Тому:

- Хочешь?

Том с готовностью кивнул. Шулейман поднёс ложку к его рту, но в последний момент увёл руку в сторону и вместо того, чтобы покормить, мазнул кремом ему по носу. Не поняв этот момент, Том смешно наморщился, и Оскар тут же слизнул десерт с его носа. Что он делает? Непонятно, но весело. Надо продолжать. Зачерпнув новую порцию десерта, Шулейман ложкой провёл вертикальную линию по щеке недоумевающего, не поспевающего за его действиями, застывшего Тома и с улыбкой облизнул. Опрокинул Тома на спину, навис над ним, подтянув вазочку ближе, всё больше распаляясь игрой, итог которой для самого загадка. Он не планировал и не думал, а делал.

Мазал десерт на кожу и слизывал. Том крутился под ним, вертел головой, пытаясь поймать ложку и получить хоть что-то в рот, но Оскар всякий раз уводил от него руку и продолжал игру себе на забаву.

- Оскар, ну... - заныл голодный Том, которому никак не давали сладкого, дразнили.

Бросив ложку, Шулейман зачерпнул десерт пальцами и снизу вверх намазал на торс Тома, склонился и неспешным движением слизнул. Том вздрогнул – приятно, и щекотно, и липко, и странно, потому что они никогда раньше не делали ничего подобного и ощущение еды на коже непривычно. Улыбнулся.

- Оскар, дай мне.

Оскар выловил из вазочки кусочек персика и поднёс к губам Тома, скормил ему и, дав прожевать, но не проглотить, вжался в губы, вторгся в рот отвязным поцелуем. Мазал крем на кожу и собирал языком, то спускаясь ниже, то поднимаясь выше. Том поймал его испачканную руку после очередного нырка в вазочку и сунул пальцы в рот, обсасывая сладость. Ммм, десерт оказался ещё вкуснее и нежнее, чем ожидал. При этом он смотрел на Оскара – смотрел так, что смешно, восторг, защемило во всех возможных местах и в паху прихватило.

Шулейман брал десерт в рот и целовал. Давал ложку Тому и целовал. Внезапно наличие еды во рту во время поцелуев стало не неприятным и странным. Целоваться и есть одновременно сложно, но, оказывается, возможно. Оскар положил кусочек бисквита Тому в пупок, посадив на крем, забрал его губами, облизал, упруго вдавливая язык в кожу. Том содрогнулся, засопел сбито от щекотки и иголочек удовольствия, что в крови вели себя как пузырьки шампанского – кружили голову. Когда Оскар поднимался к его лицу, Том уже сам отчаянно целовал, улыбаясь в губы, обнимая за шею. И Оскар в поцелуе тоже улыбался, как и всегда с примесью ухмылки.

Сладко, вкусно и одурительно здорово. Зачем думать, если можно делать? Полагая, что игры с едой Тому точно понравятся, Шулейман хотел попробовать это ещё их последней совместной весной. Но то, сё, поездка в Швейцарию, будь она неладна, лечение Тома, а потом вернулся Джерри, и стало не до сексуальных игр, не сойти бы с ума и удержать в руках их рассыпающуюся на осколки жизнь. Сейчас Оскар затеял игру с едой не ради Тома, ему самому она пришлась весьма по вкусу. Изначально он и не имел коварного плана, просто баловался, но возня приобретала всё более и более взрослое направление, потому что снова стояло крепко и не у него одного. Сдобренной кремом и бисквитом прелюдией они не ограничились и теперь действительно имели все шансы слипнуться.

- Девять двадцать, - надевая джинсы, озвучил Шулейман время на часах. – Поздно уже, я тебя отвезу.

Том не попросился в душ, оделся на липкое от смазки, спермы, сахара и слюны тело, что как-то совершенно не волновало, и вместе с Оскаром покинул номер. Доехали слишком быстро, чтобы не загрустить, что пришло время расставаться. Выйдя из машины, Том повернулся к ней и с затаённой надеждой предложил:

- Поднимешься со мной?

- Обойдусь.

Хоть как-то подбивало потянуть время – неосмысленно, необходимо. Том наклонился к окну и Оскару в салоне с новым вопросом:

- Поцелуешь меня?

Оставив его слова без ответа, Шулейман потянулся к Тому, близко, но не коснулся губами губ, скользнул взглядом по щеке. От его кожи пахло слюной, сладким творожным кремом, персиком и – им, Оскаром, сексом, что прикрыто другими, более сильными ароматами. Шулейман усмехнулся и вместо почти обещанного поцелуя похлопал Тома по щеке:

- Помойся, когда будешь дома. До завтра.

Вот чёрт. Это уже конкретное обещание новой встречи, само вырвалось. Но, подумав, Шулейман не пожалел об оброненной фразе, потому что в ней правда. Даже не кладя руку на сердце, он мог признать перед собой, что хочет видеть Тома завтра и это не очень-то новость.

Уезжая, Оскар усмехнулся себе под нос и не посмотрел в зеркало заднего вида. Скорость выше, край ближе.

Так, а что там с Терри?