Одиночество

Но я не буду больше с тобой целоваться,

Больше не буду скучать я, снова забуду тебе позвонить.

Да, я забуду, можешь и не набирать мне,

Только не напоминай, нет.

Любить тебя?

Проще бросить курить.
Nansi, Sidorov, Бросить курить©

Снова, и снова, и снова, и снова... Утром Шулейман спрашивал себя: «Еду?», и ответ был неизменно положительный. Каждый будний день. Каждый день Том уезжал с Оскаром на элитном суперкаре в такой же роскошный отель и затем возвращался убирать улицы; утром ехал на отработку в униформе мусорщика, чтобы в обед снова уехать с Оскаром в его мир высшего класса и вернуться на своё социальное дно. Как принцесса, которая, конечно же, по канону в беде, и на неё сваливается принц на белом коне (коня зачёркиваем, они ныне не в ходу) и решает всё её проблемы, но принцесса гордая, не даётся и вновь и вновь уходит от принца в свою унылую действительность. С той разницей, что Том давался – со всеми потрохами, частями тела и душой в придачу отдавался здесь и сейчас, а прекрасный принц брал его только в кратковременное пользование. Такая себе сказка на новый лад для взрослой аудитории.

Том ожидал, что со временем Оскар выпустит пар и вернётся к прежнему поведению, перестанет быть таким грубым в постели. Но всякий раз его ожидал неприятный сюрприз, удивляющий вопреки частоте повторений. Дискомфорт внизу стал привычным, тело попросту не успевало восстанавливаться после экстрима, это тянулось с первого раза, после которого по-хорошему нужно было дать себе отдохнуть три дня, а лучше неделю. Несколько раз на светлом белье, к которому приобщился после полосатых трусов Эллис, Том обнаруживал мазки крови. Но не начал опасаться секса и не пытался его избегать. Том даже нашёл плюс в том, что между ним и Оскаром происходит – главное, что Оскар не уезжает и хочет его видеть, в конце концов, изначально их отношения как пары начались именно с секса без обязательств. В этот раз тоже может так получиться. Том не мог отказать и не мог отказаться.

Том вспомнил слова Минтту о том, что тампоны ему самому могут пригодиться. Такими темпами однажды ему действительно придётся позвонить одной из сестёр, чтобы спросить, какие прокладки или тампоны лучше для сокрытия временного кровотечения. От этой мысли делалось и ужасно, и смешно. Но Том не верил, что до того может дойти. Маленькая трещинка – не то же самое, что он пережил в подвале, когда сзади была сплошная открытая рана, но это никого не останавливало. И даже после такого он выжил и не остался с физическими проблемами на остаток жизни. Каплю крови точно переживёт. Том готов был потерпеть боль и вообще что угодно. Тем более он не мог сказать, что исключительно мучается и терпит. Это озадачивало и становилось проблемой в его глазах.

Сначала слёзы из глаз, потом стоны и крики наслаждения из горла вплоть до полного экстатического взрыва. Оскар драл его нещадно, имел в глотку, когда вздумается, и целовал в раскрасневшиеся мокрые губы; Оскар ставил его к стенке, бросал на кровать, вертел, как куклу, сворачивал в морской узел; Оскар шлёпал его, бил по щекам, размазывал по телу слюну и сперму. И Том покорно отдавался, складывался в бараний рок, опускался на колени, когда Оскар давил ему на плечо, и после всего, что ещё недавно назвал бы извращением, продолжал смотреть на него глазами самой преданной кошки. Оскар вместе с членом засовывал в него палец, два пальца, и Том протяжно мычал сквозь стиснутые зубы и мотал головой от разрывающего чувства переполнения. И самым страшным было то, что это не предел, растревоженные, взломанные, растянутые мышцы могли раскрыться ещё шире.

Том не понимал себя, не понимал, почему получает удовольствие вопреки боли и от неё самой. Почему он, поломанный, не пугается. Когда-то Оскар показал ему чувственное наслаждение, приручил нежностью, раскрепостил, подсадил. Теперь Оскар ломал его границы, корёжил, выворачивал наизнанку, выдавливал наружу что-то такое, о существовании чего в себе Том не подозревал. С ним Том превращался в агонизирующее, забывающее себя существо, льнущее и царапающееся, одним хрипом заходящееся от боли и удовольствия.

- Нравится тебе? – издевательски спросил Шулейман, вбиваясь сзади в Тома, что еле стоял на широко расставленных коленях. – Нравится, когда тебя дерут?

Том не ответил, мог только скулить и царапать простыни бессмысленно двигающимися пальцами, словно животное, не знающее человеческой речи. Сумев ухватить на короткие волосы, Шулейман потянул, заставив Тома подняться на руках, оттягивая его голову назад.

- Ты должен отвечать, когда я задаю вопрос.

- Нравится... - простонал Том. – Когда это ты.

Том не знал, но они оба были тем существом, тянущимся и выпускающим ядовитые шипы, причиняющим боль и зализывающим укусы, теряющим необходимые каждому человеку жёсткие границы, ломающимся ими в другого человека, сиамским близнецом-паразитом вмешавшегося в кровоток, и кажется, что если оторвать его от себя, сойдёшь с крови. И не спасёт супердоктор. Только ты сам можешь себе помочь. Но ты не можешь. Ты Не Хочешь. Ты легко соскочил с кокаина, завалившись в клинику лишь ради забавы, но с этой заразы так просто не слезть, во всех смыслах. И ты снова выбираешь кайф, думая, что сможешь, потом сможешь отказаться от него. Но это будет потом.

Оскар выбирал позы, чтобы не видеть его лицо, ставил Тома раком, нагибал над столом, прижимал щекой к стене, что обезличивает, показывает принимающей стороне, что на её месте может быть любой, важно тело, а не человек. Том не обижался, хотя и обратил внимание на этот грустный, так не похожий на прошлое момент, а Шулейман отворачивал его от себя всякий раз, потому что когда видел лицо – крыло, злило. Хотелось стереть эти глаза и черты со своей сетчатки, отвернуть его лицо, накрыть подушкой – и держать до тех пор, пока не перестанет дышать. Но тело, в котором кончилась жизнь, недолго остаётся тёплым и пригодным для использования, а отказываться от его употребления не хотелось, и некрофилией Оскар не страдал. Потому злой порыв оставался лишь порывом, и укладывал Тома так, чтобы он был на своём месте – лицом в простыню и с членом в заднице.

Шулейман обзывал Тома, называл в постели ебанутым, конченым, сукой, сучкой и даже шлюхой, что всегда очень сильно задевало. Но обзывал он его в такие моменты, когда Том был не в состоянии адекватно воспринимать слова и обижаться. Грубые высказывания не отворачивали, а вплетались в секс на износ. Оскар не снимал с Тома майку, подчёркивая, что его интересует лишь нижняя часть тела, только задирал на нём майку, чтобы облапать, что тоже являлось важной частью удовольствия. Делал с Томом всё, чего захочется, всё, что вздумается, заодно проверяя его на прочность, испытывая его пределы и ломая их. Ломал его, грубостью обижал тело и душу, отдалял его от себя, а их обоих от того, что было, что не требовало особенных, специально производимых действий – лишь дать себе волю быть тем, кому в любви к Тому отказал в существовании. Выдирал чувства из-под кожи у него и у себя, ожидая, когда же Том не выдержит и всё будет кончено. Или не кончено, если захочет оставить его в своей постели ещё на какое-то время.

А Том ни в какую, то ли кремень он, о который кто угодно погнётся, то ли идиот, которому уже не помочь. Не ломался он, не менялся его взгляд. Вскрикивал от боли, потом кричал от удовольствия. Сука! Какой он ненормальный! Абсолютно конченый! Это злило, и завораживало, и раздражало нервы. Входя в раж, Оскар наращивал степени свободы поведения, совмещая приятное с полезным – не сдерживал себя, что так приятно после нескольких лет в завинчивающихся тисках, и давил Тома, чтобы между ними ничего не осталось, чтобы он перегорел, ушёл. То, что Том не сдавался, рождало редкие вспышки ощущения алогичного бессилия перед ним. Что раньше, что сейчас – Шулейман намного сильнее физически и умнее, в его распоряжении деньги, власть и колоссальные возможности, но против Тома он будто бы бессилен. Всё это против него не работает. Можно разрушить его жизнь, отнять возможность работать в рамках своей сферы, но Тому и на дне неплохо. Можно ударить его, он оцепенеет, потом поплачет в тёмном углу, а ещё позже простит, забудет и снова полезет за лаской, не умеет он держать обиду. Можно драть его как подзаборную шлюху, можно даже изнасиловать, игнорируя слезливые просьбы остановиться или хотя бы быть нежнее, а он приноровится и ещё умудрится получить удовольствие. Можно вычеркнуть его из своей жизни, порвать все связи, отсечь все пути возвращения, а он всё равно вернётся, свалится как снег наголову.

Это азарт, зависимость и неразумное желание снова видеть того, кто может убить твоё сердце, пить его. Хождение по острию, самоуверенность и риск. Свобода и желание быть свободным с тем, кто прежде держал поводок, крепящийся к твоей шее и почти задушивший.

А в выходные Том оставался один. Поездку на лавандовые поля Прованса он тоже бросил планировать, уже сейчас понимая, что никуда не поедет. Все планы растворились в Оскаре, в ожидании новой встречи и подспудном страхе, что та, прошлая, была последней, а в понедельник будет обычный рабочий день без него. Все маленькие, но важные шаги по саморазвитию растворились в его состоянии «до востребования». Игрушке, когда хозяин поставит её на полку, не престало жить. Только фотографией Том продолжал заниматься, уделял ей немного времени, чтобы отвлечься от мыслей. И готовил, но из обычных магазинных продуктов, медитируя у плиты. В дни не-встреч Шулейман не отказывал себе в развлечениях и предпочитал одиночеству заполнение своей постели кем-то другим.

Поскольку их встречи носили регулярный характер, Том собрался с мужеством и зашёл в аптеку купить клизму, так как пока обходилось без неприятнейших сюрпризов, но мало ли. Опозориться таким образом не хотелось категорически, от одной мысли об этом хотелось зажмуриться и погибнуть путём самовоспламенения от стыда. Клизму Том ненавидел всей душой, сам не знал, за что, но данный предмет вызывал зубовный скрежет. Но деваться некуда.

Том начал просыпаться на полчаса раньше, чтобы провести очистительную процедуру, потом вернулся к обычному времени подъёма и урезал время завтрака. Ради экономии времени пару раз вовсе ел в душе, одной рукой мылся, второй держал и запихивал в рот бутерброд. Однажды в процессе несильно подавился от смеха, подумав о том, что бы Оскар сказал, увидь он его свинство. Также Том приобрёл противовоспалительную обезболивающую мазь и, дико смущаясь, упаковку микроклизм, которые могли облегчить жизнь после особенно жёстких встреч, когда использовать задний проход по природой предусмотренному назначению оказывалось проблематично, там саднило и ныло.

Том взял с собой ноутбук. Работать с сумкой через плечо неудобно, но Оскар ему не верил, не доверял, а значит, он должен предоставить единственное неопровержимое доказательство своей честности, того, что не было с его стороны предательства и желания больно ударить в сердце уж точно не было. В гостиной номера отеля Том включал ноутбук, не прекращая что-то говорить от волнения. Старался держаться от Оскара подальше, обходил его по широкой дуге, потому что если подойдёт близко, попадётся под руку, велик риск, что займутся они вовсе не просмотром видео, и не вырвется ведь.

Запустив видео, Том сел на подлокотник с противоположного от Оскара конца дивана. Закусывал губы, смотря уже просмотренное однажды видео, что всё изменило, подвело итог изменениям, произошедшим без его участия, но по его вине.

- Думаешь, я соскучился по нему? – взглянув на Тома, поинтересовался Шулейман на середине записи.

- Ему? – переспросил Том, затаив дыхание от счастья, которому страшно поверить.

И оживился ещё сильнее, засуетился, подхватил со стола ноутбук, подсел к Оскару, кликнул «свойства файла».

- Видишь? – торопливо говорил Том, вертя головой от экрана к Оскару и обратно. – Видео было сделано и загружено в день развода, на следующее утро я проснулся в Лондоне. Зачем мне прикидываться Джерри и делать такую запись, когда мы только развелись, если я хотел от тебя уйти? – Том пристально посмотрел Оскару в глаза. – Такие характеристики файла не подделать. По крайней мере, я не представляю, как это сделать. Посмотри дальше, Джерри всё расскажет.

Том потянулся к тачпаду, чтобы перемотать назад, к тому моменту, на котором они отвлеклись на разговор. Но Шулейман его остановил:

- Достаточно.

- Нет, Оскар, посмотри, - Том качнул головой. – Ты должен быть уверен, что я говорю правду. Это единственное моё доказательство.

- С чего ты взял, что я тебе не верю? – задал контрольный вопрос Оскар.

Том удивлённо раскрыл глаза, спросил в ответ:

- Веришь?

Шулейман кивнул.

- Видео убедило тебя? – Том не замолкал, его практически трясло от эмоций, от того, что вот он, момент, которого добивался. – Я же говорил, что надо его посмотреть, и ты всё поймёшь! Оскар, я так рад!

Шулейман прервал его пламенную речь вопросом:

- Кто тебе сказал, что я не верил?

Том закрыл рот, растерянно дважды моргнул.

- Ты не только что поверил? – переспросил он.

- Нет, - спокойно ответил Оскар, смотрел в лицо внимательно, изучающе.

- А когда?

- Когда ты в первый день сел в мою машину и начал говорить.

Несколько секунд Том молчал, переваривая услышанное, пытаясь уложить полученную информацию в картину мира, которую она в корне меняла, и, нахмурив брови, спросил в искреннем непонимании:

- Тогда почему ты так себя ведёшь?

Не имел он никаких предположений, в голове разом воцарился потерянный вакуум. Старое объяснение больше не актуально, а новое не мог притянуть.

- Потому что я так хочу, - просто пожал плечами Шулейман.

- Но ты не такой, - возразил Том.

- Какой же я? – осведомился Оскар.

- Ты хороший, - ответил Том с чистой, лишённой крупицы сомнений верой в то, о чём говорит. – Но если ты не считаешься меня предателем, я не понимаю, почему ты так себя ведёшь.

- Наверное, потому, что я так хочу? Упс, я повторяюсь. Но, может быть, до тебя со второго раза дойдёт.

- Не дойдёт, - Том мотнул головой. – Ты хороший. Плохой человек не помог бы мне.

- Людям моего круга свойственно заниматься благотворительностью, я не исключение. – Оскар выдержал секундную паузу, обведя Тома взглядом. – Только я за свои добрые дела не получил никакого бонуса. Не моё, видимо.

- Оскар, зачем ты так говоришь? – Том смотрел на него с непониманием. – Зачем пытаешься обесценить то, что ты делал для меня?

- Я не обесцениваю, а объясняю, потому что ты как был тугой на голову, так и остался.

Том покачал головой:

- Можешь обзывать меня сколько угодно, это не изменит моего мнения о тебе. Я знаю, какой ты, ты совсем не плохой человек, жёсткий иногда, но не жестокий.

Оскар усмехнулся:

- Думаешь, что знаешь меня лучше, чем я сам?

- Да, - самоуверенно утвердил Том. – Как и ты знаешь меня лучше, чем я сам. Ты во всём был прав, а я дурак.

- Ты ни в чём не прав, и да, ты дурак, - без усилий, практически скучающе отбил Шулейман. – Открыть тебе секрет? – спросил он и тут же продолжил. – Открою. Настоящий я – такой, как сейчас, каким был в начале нашего знакомства и до тех пор, пока не заболел любовью к тебе и не превратился в тряпку. Со временем я сам забыл, какой я, поверил, что все те изменения естественны, но в наших отношениях и браке я не был собой – я давил себя, чтобы тебя не обидеть. А настоящий я – грубый, циничный и не щадящий ничьи чувства. Как тебе правда? Можешь поплакать, салфетки там, - разрешил Оскар, махнув рукой на тумбочку, и взял из пачки сигарету, щёлкнул зажигалкой.

Том сидел и смотрел на него не в силах понять и поверить, огорошенный его словами. Тем временем Шулейман скурил треть сигареты и добавил:

- Знаешь, я даже рад, что твоя крысиная половина всё это устроила. Наш брак был ошибкой, ты в нём потерял свободу, а я себя, и всё закончилось бы для меня куда хуже, если бы он продолжался. Моя ошибка в том, что я потащил тебя под венец, нельзя с такими людьми, как ты, строить семью, по маме своей знаю. Но я повторил папину ошибку и получил закономерный итог. Теперь же все проблемы решены – ты свободен, как и хотел, я тоже, от тебя, и снова живу в своё удовольствие.

Тому было неприятно, горько слышать, как Оскар говорит об их недолгой, неудачной, но дорогой сердцу семейной жизни.

- Наш брак не был ошибкой, - сказал он. – Просто он случился не в то время. Я должен был сказать, что пока не готов к этому шагу, и попросить подождать, и через год или два я был бы счастлив получить кольцо на палец и статус твоего мужа. Теперь так и будет.

- Теперь не будет никак, - равнодушно отрезал Шулейман и встал с кровати, зажав в зубах фильтр сигареты и начиная одеваться.

- Оскар, почему ты всё время уходишь от разговора? – Том переполз к краю кровати.

- Неприятно, да? – оскалился в ответ тот.

Пару секунд Том помолчал, не отводя от Оскара взгляда, и его озарило:

- Ты мстишь мне? Оскар, ты всё равно злишься на меня, хоть и знаешь, что я, именно я не предавал тебя. Ты обвиняешь меня в том, что я болен? Правильно, - он неожиданно решительно кивнул, - обвиняй. Моей вины нет в том, что я болею, но я виноват в том, что у меня случился рецидив, я собственным дурацким поведением спровоцировал его.

- Я мщу тебе? – Шулейман удивлённо приподнял брови. – Отнюдь. Но есть определённая справедливость в том, что жизнь поменяла нас местами.

- Я и говорю – мстишь, - резко качнув головой, гнул свою линию Том, потому что неважно, что Оскар говорит сейчас. Важно – что он сказал, как он поступает. – Ты причиняешь мне боль за то, что я сделал тебе больно, отыгрываешься. Но это пройдёт. Ты не можешь отрицать, что у тебя есть ко мне чувства. Любовь не может пройти так быстро – значит её вовсе не было. Но она была, без большой любви никто не станет меня терпеть. Я понимаю, что не подарок, более того – я наказание. Но я всё осознал и готов меняться.

- Я уже говорил – рад за тебя. А меняться ради кого-то не надо, тебя это до добра не доводит. Если соберёшься быстро, могу подбросить на работу, - сказал Шулейман, застёгивая ремень.

- Оскар, почему ты не хочешь поговорить? – повторил Том, глядя на него снизу. – Ты меня не слушаешь?

- Тебе повторить? – осадил его Оскар. – Или отсутствие шевеления с твоей стороны означает, что ты выбираешь добираться самостоятельно?

Том мог много чего ещё сказать, но предпочёл заткнуться, одеться и поехать с ним, чтобы побыть с ним ещё немного и иметь возможность поговорить, поскольку понимал, что сейчас Оскар уже не станет его слушать – просто выйдет за дверь, если он продолжит попытки выяснить отношения. Но в машине он молчал, сидел, опустив взгляд, и только спросил примерно на середине пути:

- Сколько?

- Чего сколько?

- Сколько мне ждать, чтобы ты меня принял обратно? Я готов ждать, но мне нужна хоть какая-то конкретика, чтобы знать, что всё не зря, - пояснил Том. – Скажешь год – буду ждать год.

- Вечность, - ответил Шулейман. – Устраивает тебя такой ответ?

Нет, не устраивает. Ждать можно бесконечно долго, но только когда знаешь, что тяжёлое время закончится. А если без шансов, то... какой смысл? До конца пути Том ничего не говорил и, негромко попрощавшись, покинул машину Оскара, обременённый непростыми, нерадостными мыслями, заволакивающими солнце.

Но была новая встреча. Новая сцепка в страсти, от которой не отказаться. Оскар смотрел на Тома, сидящего в ворохе одеяла чуть дальше от изголовья, на своей половине кровати, условной срединной линией разделённой на две половины. Изучал его взглядом. С этой самой обычной короткой стрижкой Том похож на себя семнадцатилетнего, каким Оскар его узнал. Удивительно, но ему идёт, есть что-то в сочетании образа простого парня, далёкого от всяких изысков, и незаурядной, нехарактерной для особи мужского пола внешности. Что-то, что цепляет и заставляет снова и снова смотреть на этого вроде бы ничем не примечательного парня, который при желании может быть сексуальной до неприличия звездой, но ему не надо. И то, что Том похож на себя на момент их знакомства, вызывало определённые особенные чувства – ощущение, что жизнь зациклилась, они начинают сначала.

Шулейман опустил взгляд к плечам Тома, проследил разворот лопаток в обе стороны. Почему он такой? Плечи острые, раздались, конечно, по сравнению с восемнадцатью годами, но незначительно, руки тонкие, грудь по-юношески плоская абсолютно. Шея тоже тонкая, длинная, лебединая, чёрт её дери. Будто создана, чтобы к ней припадать губами, напрашивается. Это же самое можно сказать про всё его тело – напрашивается. Если бывают люди, созданные для любви, то это Том. Его надо беречь, кормить, любить и не забывать гладить. Бесполезное декоративное создание – как те диванные коты, которые не несут никакой практической пользы, один вред, но кошатники сходят по ним с ума и готовы целовать под хвост.

Оскар не кошатник, он кошек терпеть не может. Но что-то пошло не так. Снова шло.

Опустив взгляд вниз по линии позвоночника до поясницы, Шулейман поднял его обратно к затылку Тома. Почему он такой? Бессмысленный вопрос, не дающий покоя жужжащей мухой. Тридцатилетний, мать его, мальчик. Через три с половиной месяца Тому двадцать восемь. Шансы на то, что его телосложение согласно взрослению изменится в сторону более стандартного мужского, стремятся к нулю. А жаль. Будь Том равным ему, было бы проще. У Оскара не срабатывал бы внутренний стоп-сигнал, что нельзя к нему применять полную силу и вовсе обращаться по-мужски, прибить может одним ударом, поломать. Не жил бы с пониманием на подкорке, что Том по определению намного слабее и с ним надо по-другому.

Шулеймана посещала мысль избить Тома, всерьёз, по-настоящему, чтобы до кровавых соплей, синей кожи, заплывшего лица и трещин в костях. Чтобы точно – всё кончено. Вот только всё кончено будет не точно. Если захочет его увидеть, Оскара не остановит то, что изувечил Тома, и неважно, что Том по этому поводу будет думать. Он может себе позволить держать Тома при себе против его воли.

Оскар подобрался к Тому сзади и запустил пальцы ему в волосы, проводя против роста, отчего от затылка вниз и в стороны побежали мурашки, Том передёрнул плечами, но не обернулся. Красивый. Дурной. Грустный, как наказанный щенок. Шулейман поцеловал его в плечо, как непреодолимо влекло делать в прошлом и потянуло в настоящем. От плеча перебрался к шее, обласкал губами нежную кожу на боковой стороне. Поднялся к уху, обхватил губами мочку, лизнул, обрисовал кончиком языка изгибы ушной раковины.

Что он, собственно, делает? А к чёрту! Шулейман опрокинул Тома лицом в постель, прижался бёдрами к его ягодицам.

- Оскар, уже половина третьего. Я опаздываю, - приподняв голову, попытался донести до него Том.

Ответ ему был лаконичным и весёлым:

- Плевать.

***

Очередные выходные Том провёл в одиночестве, брошенный, не предупреждённый, когда будет новая встреча и будет ли. Ни разу Оскар не удосужился предупредить, что в выходные они отдыхают друг от друга, Том может не ждать. Грустно, голову занимают вопросы без ответов. Нужен ли он Оскару? Есть ли смысл бороться? Том чувствовал себя уставшим от всего этого, он так сильно хотел всё исправить и вернуть, а в ответ получал лишь грубость и пренебрежение. А в другие, более редкие моменты Оскар давал надежду чувственными поцелуями по коже, руками по телу, взглядами, в которых намного больше и глубже, чем похоть. Сводил с ума, не давая ни пропитаться болью и отверженностью насквозь и остыть, ни получить весомое подтверждение, что их настоящее продолжение прошлого, а не его смерть.

В понедельник Том вышел из дома пораньше и отправился в распределительный центр, где попросил, чтобы его перевели работать на другой участок, потому что так больше не могло продолжаться. Ему нужна определённость. Оскар подбирал его по дороге, на привычном маршруте, что не требовало никаких усилий. Но если Оскар приедет на новое место, значит – нужен. А если не приедет... Если не приедет, то головой об стену и голову в петлю.

Кажется, Том скатывался в ту одержимость, о которой писала Эллис. Или всё это время лгал себе, что может жить без Оскара, но выбирает быть с ним. Да нет, вправду может без него. Только сейчас отчаяние простреливает нутро навылет, слёзы на глазах и дрожь в руках от одной мысли, что больше ничего не будет, он своим горделивым, рискованным поступком поставил точку.

Том перевёлся поближе к дому. Тянуло, ломало немедленно бежать обратно, пока не поздно, не выделываться, быть послушным мальчиком. Но по-другому никак. Кто-то должен быть смелым. Том стискивал в руках копьё и занимался своей неблагодарной работой; в историческом центре мусора оказалось ещё больше, поскольку место туристическое, популярное. Сегодня всё станет ясно: нужен, не нужен? Если ответ отрицательный, он не заплачет, нет, не заплачет, не погибнет. Будет жить дальше без надежды на возвращение домой, построит себе какой-нибудь другой дом, свой собственный. Отчасти Том даже хотел, чтобы Оскар не приехал, поскольку что угодно лучше морящей неизвестности.

Без двадцати час Шулейман приехал и не обнаружил Тома на обычном месте, но не придал этому внимания. Прождал пятнадцать минут: мало ли, Том в туалет отошёл или купить перекусить, ведь на обед он стабильно не попадает. Оскар заглушил двигатель, постукивал пальцами по рулю, поджимая и кривя губы, поскольку ждать он не любил. Не любил, но не уезжал.

Прошли ещё пятнадцать минут. Через полчаса стало понятно, что Том не придёт. Тома здесь нет. На это указывало и отсутствие в поле видимости его рабочего инвентаря. Вроде бы этого Шулейман хотел, добивался – повода уехать. Красный свет на дороге «я и он», зелёный свет «Оскар, уезжай домой, тебя там, вообще-то, ждут». Но рука не спешила тянуться к замку зажигания, а напрягшимися мышцами стянуло рёбра. Исполнившееся желание внезапно вызвало раздражение и злостное, концентрированное неприятие. Оскар был не готов отказаться от Тома, не хотел быть снова им брошенным. Хотел, чтобы Том отказался от него, но Том не имеет права отказываться!

В придачу к негодованию Оскар испытывал какую-то глупую, незрелую обиду ребёнка, которому впервые не дали любимую конфету по первому требованию. Оставалось только ногой топнуть для полного сходства, а руки натурально зачесались от желания немедленно забрать то, что его. Нет, Том не бросит его снова, и плевать, что в прошлый раз то был Джерри. Заведя двигатель, Шулейман вдавил педаль газа и резко крутанул руль, врываясь в дорожное движение.

Вот найдёт это недоразумение, возомнившее что-то о себе, бросит в лицо, что всё кончено, он уезжает, и поедет домой. Или поимеет его напоследок, выставит за дверь и уедет. Или... Нет, всё не то. Шулейман проехал всю улицу в одну сторону, потом в обратном направлении, медленно, выискивая взглядом по тротуарам знакомую полудохлую фигуру. Потом поехал искать по городу, попутно думая, к кому из знакомых при чинах лучше обратиться, чтобы узнать новое рабочее место Тома, если не найдёт его сейчас. В этот раз не хотел подключать свою службу безопасности. Голос разума твердил: «Том ушёл. Уезжай. Это повод! Это знак! Ты этого хотел». Но хотел Оскар совсем не этого.

Том обратил внимание на появление Оскара, но не сдвинулся с места. Опустив стекло и поставив локоть на дверцу, Шулейман смерил Тома взглядом и бросил фразу:

- Я тебя не отпускал.

- Я не спрашивал твоего разрешения, - не теряясь, серьёзно сказал в ответ Том.

Шулейман дёрнул бровью. Наглеет котёнок. Опять. Через паузу Том пошёл на диалог:

- Хочешь, чтобы я поехал с тобой?

Не торопясь с ответом Шулейман обвёл его взглядом, будто прицениваясь, надо ли ему это, стоит ли оно его времени. Пока есть возможность отказаться от него и уйти. Но Оскар, не отводя глаз, ответил честно:

- Хочу.

Том без спешки сложил инвентарь, снял перчатки, и на этом его движения закончились, он направил на Оскара ожидающий взгляд. Прождав пять секунд каких-то действий, Шулейман вопросительно выгнул брови:

- Что?

- Ты не пригласил меня сесть в машину.

Шулейману захотелось ударить рукой по рулю, следующей эмоцией был истерический смех, воздушным пузырём застрявший в лёгких и не добравшийся до рта, и, наконец, он сказал:

- Садись.

Том занял переднее пассажирское кресло, пристегнулся и украдкой покосился на Оскара. Тот тронул машину с места, сохраняя молчание. Снова Том оказался сильнее его. Том смог уйти, а он, Оскар, нет.

- Теперь ты не можешь сказать, что тебе всё равно, - заговорил Том. - Было бы всё равно – не приехал.

- Да, мне не всё равно, - следя за дорогой, признал Шулейман. – У меня есть к тебе чувства, и это не только злость от того, что ты с завидным постоянством врываешься в мою жизнь. Но они ничего не меняют.

- Они меняют всё, - Том улыбнулся.

Шулейман не смотрел на него, потому не видел счастливого, победного света, которым лучились глаза. А когда взглянул, сказал:

- Убери это дебильное счастливое выражение со своего лица. Я тебя везу не домой, а в отель.

- Всему своё время, - Том не перестал светло, мило улыбаться. – Я готов ждать. Главное, я знаю, что у меня есть все шансы.

- Как будто с деревом разговариваю, - Оскар покачал головой. – Нет у тебя никаких шансов. Я предлагаю секс и ничего больше.

- Пусть будет так, - Том согласно кивнул. – В прошлый раз наши отношения тоже начались с секса.

- Наши отношения закончились, новых не будет, - напомнил Шулейман, ставя точку в разговоре.

Но разговор не закончился, хотя немного изменилась тема.

- Оскар, я хотел сказать это в другой раз, но ты не слушал. Послушай сейчас. Оскар, ты сказал, что мне не надо меняться ради кого-то, потому что у меня это плохо получается. Но я уже изменился, я многое понял. Я хочу ходить с тобой на приёмы и носить смокинги, я скучал по ним. Личный самолёт – это не блажь, а то, что значительно улучшает качество жизни. Это свобода – работать не ради денег и по расписанию, а потому, что хочется творить. Здорово путешествовать без каких-либо ограничений. Охрана – не ограничивает свободу, а очень полезна, я оценил это одной ночью в Лондоне, тогда я смог за себя постоять, но очень испугался.

Шулейман усмехнулся:

- Ты точно хочешь вернуться ко мне, а не к моему состоянию?

Лицо Тома приобрело обиженное выражение.

- Точно, - ответил он. – Просто я не знаю, как развёрнуто и красиво сказать отдельно о тебе, у меня так не получится. А все эти вещи, что я перечислил – неотъемлемые части тебя, и они были камнем преткновения между нами, поэтому я говорю о них. Сам по себе мир роскоши меня не манит, но с тобой – да, я хочу в него вернуться.

Немного приврал. Не вчера он понял, что мир простых людей ему уже не подходит, не хочется жить в небольшой квартире – бетонной коробке, в которой не расправить крылья, делить салон самолёта с множеством незнакомцев и планировать отдых по средствам и по возможности взять отпуск от работы. Но в целом и не солгал. Том спокойно мог существовать в среднестатистических условиях, просто хотел бы вернуться к жизни, к которой привык с Оскаром.

- Не первый раз ты говоришь о том, что я тебе давал, но ни разу не сказал обо мне, - заметил Шулейман.

- Я уже объяснил, почему так. Оскар, ты что, думаешь, будто я скучал не по тебе, а по уровню жизни с тобой? – Том нахмурился, но не ограничился этим вопросом. – Ты же сам удивлялся, что мне абсолютно всё равно на деньги, и хотел, чтобы я пользовался тем, что ты можешь мне дать.

- Ты типа прислушался ко мне? – Оскар вновь усмехнулся. – Мило. Жаль, что уже не актуально.

- Нет, не прислушался, - Том посчитал нужным объяснить. – Я повзрослел, многого я не мог оценить в силу того, что не знал разницы. Но я попробовал по-другому и многое понял. И не говори, что это не актуально. Ты приехал, ты признал, что у тебя есть ко мне чувства, разве это не доказательство, что наша история продолжается? Это именно оно, а остальное – нюансы, которые мы преодолеем.

Да, у Тома определённо свой мир. И он в него не просто верит, он в нём живёт. Сказочный, блин, единорог! Всё ему ни по чём, сидит, улыбается снова.

- Кончай улыбаться, - бросил ему Шулейман. – На моём признании, что ты мне не безразличен, хорошие новости для тебя заканчиваются. В остальном наши «отношения» остаются прежними.

- Мне этого достаточно, - ответил Том, не теряя света черт. – Пока.

Его несокрушимая вера ребёнка, не знающего зла, стала последней каплей в чаше творящегося сумасшествия. Шулейман затормозил и, поставив предплечья на руль, упёршись в него лбом, рассмеялся. С Томом невозможно бороться, невозможно его победить! Это хилое, слабоумное недоразумение всё время уделывает его! И это уже даже не удивляет и не злит, а вызывает приступ истерического хохота. Кто бы мог подумать, что так получится. Оскар мог. Ещё сидя в машине в момент первой встречи, решая, уехать ему или позволить себе ещё немного Тома, Оскар понимал, что контакт с ним будет игрой с огнём. Но это та бездна, за край которой до зуда тянет заглянуть.

- Я сказал что-то смешное? – спросил Том, не совсем понимая поведение Оскара.

- Я смеюсь с тебя, - сквозь смех пояснил тот и утёр выступившие в уголках глаз слёзы.

Том вновь просиял улыбкой, чуть наклонил голову к плечу.

- Видишь, тебе весело со мной.

- Это истерический смех, - ответил Шулейман, с трудом успокаиваясь и тоже улыбаясь. – Ты разжижаешь мне мозг.

Том не обиделся, наоборот – с учётом его слов и с не гаснущей улыбкой, приобретшей толику хитринки, подчеркнул свою исключительность:

- Кто ещё будет делать это так хорошо, если не я?

Правду говорят, что искренний, неудержимый смех – один из лучших способов разрядки. Напряжение ушло, сменившись приподнято-пофигистическим настроением. Наконец отсмеявшись, выдохнув, Шулейман не поехал дальше, а сунул в рот сигарету и щёлкнул зажигалкой. После стольких эмоций необходим перекур. Щурясь, Оскар курил с блуждающей на губах ухмылкой и поглядывал на Тома. Он осознанно и с нарастающим ускорением нёсся к краю обрыва, но ему это нравилось.

В номере отеля Том чувствовал себя растерянно, не знал, что ему делать, что говорить. Потому что теперь всё по-другому, а как именно – непонятно. Том жевал губы и перехватил руку рукой. Шулейман указал ему идти на застеклённый балкон, зашёл следом и притворил за ними дверь. Провёл ладонью вверх по позвоночнику Тома, не грубо, но доходчиво притискивая к стеклу, заставив прижаться к нему грудью и отставить зад.

- Всегда хотел сделать это с тобой с видом на улицу, - сказал Оскар, ведя между его лопаток, горящим взглядом оглядывая сзади. – Но на двадцатом этаже неинтересно. Сейчас как раз лето, тепло.

От его долгого, подчиняющего прикосновения у Тома заторопился пульс, во все стороны побежали мурашки и дыхание сбилось влёт. Покорно прижавшись щекой к стеклу, он прогнулся и томным взором заглядывал через плечо. Оскар влажно провёл губами по его шее, задел острым краем зубов в направлении чувствительной ямочки за ухом, отчего у Тома дрожь ослабила колени. Том сомневался насчёт секса на балконе, где их с лёгкостью могут увидеть с улицы не редкие прохожие, если поднимут голову, но не имел сил воспротивиться хоть словом. Одним касанием Оскар полностью подчинил его волю.

Шулейман дёрнул его в сторону, открыл фрамугу, поставил Тома к окну, локтями на нижнюю часть рамы. Том задохнулся, испуганно занервничал, обернулся к нему со сбитым, просящим голосом:

- Оскар...

- Тихо.

Оскар присмирил его лёгким нажатием между лопаток, практически простым прикосновением, прошёлся губами по загривку, переходя на боковую сторону шеи. Том хотел сказать, что не надо, для него это слишком, но онемел. Поцелуи в шею плавили, отбирали слова и разум, от них закатывались глаза. Том сжимал пальцами раму и бессмысленно переступал на месте. Не хотел, боялся до колотящего изнутри отчаяния и хотел с той же безумной силой, взведённый умелыми ласками и хрипловатым насмешливым голосом.

Понимал, что сейчас всё начнётся, надо что-то делать, но ничего не мог. Оскар оголил его попу, звякнул пряжкой ремня. Столкнувшись взглядом с юной девушкой на улице, Том захлёбывался дыханием, шевелил дрожащими губами, и на глаза наворачивались слёзы от отчаяния. Между ягодиц скользнула головка, ткнулась, вдавилась, растягивая мышцы. Том выгнулся в обхвативших его руках, чувствуя, как глубже проникает твёрдая плоть. Оскар ломал очередной его предел.