Одиночество

Том думал, что Оскар навестит его в выходные, ведь их встречи приобрели регулярный характер, а узнать его адрес Оскару раз плюнуть. Поездка в Версаль отправилась туда же, куда и предыдущие – в топку отменённых планов. Проснувшись в половине одиннадцатого, когда солнце мягким дневным светом заливало спальню, Том ждал звонка в дверь. Необходимые дела закончились на завтраке и мытье, и делать в ожидании стало нечего. Том бесцельно слонялся по квартире, периодически подходя то к одному, то к другому окну. До четырёх часов тупо прожигал время за полным отсутствием занятости, отчего мозг медленно вскипал нерастраченной энергией, энергией ожидания, которое может быть страшной пыткой.

Завернув в ванную комнату, Том поднял майку, оголив живот и крупный синяк на нём, начинающий перецветать в зелененный цвет. Коснулся гематомы кончиками пальцев. Это напоминание об Оскаре, хоть что-то от него на память. Том надавил на кровоподтёк, поморщившись от боли, что не заставило отдёрнуть руку. Как будто специально тревожил повреждённые ткани, чтобы гематома дольше не сходила и сохраняла яркость. Специально? Том сам не знал, не думал, зачем давит на синяк, это этакая глупость, какие иногда поселяются в голове. Но если бы след от удара действительно был последним напоминанием об Оскаре и больше ничего и никогда, Том каждый день бередил кровоподтёк, чтобы сохранить эту недолговечную ниточку связи.

Том мотнул головой, передёрнул плечами, потому что планомерно поступающие импульсы болевых ощущений раздражили нервы и какие-то странные мысли в голову лезут. Перевёл взгляд выше, к шее, где со вчерашнего дня цвели другие метки, два ярких засоса. Том снял майку, провёл пальцами по боковой стороне шее, по следам крепчайших поцелуев, больше не играя в мазохиста. Поймал одну идею.

Перейдя в спальню, Том расчехлил камеру и пошёл по квартире в поисках подходящего фона. В итоге вернулся в ванную. Включил лампы над зеркалом над раковиной, выключил, потому что яркий свет создаёт излишнюю яркость и яркий, не нужный в данном случае контраст. Снял штаны, поправил резинку трусов. Убедился, что трусы не стыдные и по цвету сочетаются с кожей, стенами за спиной и общей концепцией фотографии.

Пришлось отвлечься и снова сходить в спальню за штативом, поскольку с профессиональной камерой не сделать селфи как с телефона. Отыскав штатив, запылившийся снаружи чехла, Том поставил его подле раковины. Установил камеру, проверил кадр, просчитал, на каком уровне будут его бёдра и плечи, и подкрутил настройки в соответствии с этим. Задав камере установку в один автоматический кадр, Том встал перед ней. Поднял руку к лицу, на сантиметр ниже челюсти, изящно выгнул запястье и красиво сложил пальцы в духе тех референсов, что гуляют по сети, и от которых эстетически просвещённые люди пищат. Рука подчёркивала винные засосы на подставленной объективу стороне шеи и как бы невзначай указывала на синяк на животе локтем, расположенным с ним на одной линии.

В фотографии Том делал акцент на тело, в кадре было туловище от верха бёдер, а лица лишь нижняя треть. Стоял на фоне угла, что располагался за левым плечом и неправильным расположением по отношению к центру кадра придавал изображению объёма. Том задержал дыхание, чтобы вдох не смазал момент. Красота боли бездыханна. Есть фото. Том посмотрел, что получилось, второй кадр не требовался. Куда проще было бы щёлкнуться на телефон, но, во-первых, подумал об этом только сейчас; во-вторых, фотография даже на самую продвинутую камеру мобильного телефона никогда не сравнится с работой профессиональной камеры, по крайней мере, Том практически всегда с безошибочной точностью мог определить, при помощи чего сделан снимок.

Перекинув фотографию на телефон, Том оставил её без обработки и опубликовал с подписью: «Иногда любовь причиняет боль». Минуту смотрел на изображение, на собственное тело, помеченное двумя видами гематом: злостью и страстью, после чего заблокировал экран и опустил руку с мобильником. Надо чем-то себя занять, чтобы не свихнуться в ожидании.

Том завалился с ноутбуком на диван, опёршись спиной на подлокотник и поставив компьютер на согнутые колени. Решил изучить теоретическую базу референсов. Справочные изображения, которые помогают в подготовке к созданию непосредственно своего продукта – полезная вещь. Раз он сейчас ограничен в локациях, будет хорошо научиться лучше работать с собственным телом, в чём могут помочь чужие работы и специально созданные для вдохновения рисунки отдельных частей тела в том или ином положении. Последние больше заинтересовали Тома. Скачав архив рисунков, он приступил к изучению позиций, что было отличным отвлечением.

Но сосредоточиться на полезном деле получилось недолго: взгляд скользил по изображениям, а сознание уходило в сторону, к Оскару, мыслям о том, приедет ли он и когда и к их отношениях, которым в настоящий момент не очень-то подходило определение «отношения», даже свободные, но подходило слово «сложно». Снова и снова Том пытался сосредоточиться на застывших движениях рук, ног и прочего в нюансах и раздражался из-за того, что ничего у него выходило. Мозг хотел думать о насущной проблеме, а не о совершенствовании в искусстве.

Час ушёл на то, чтобы усмирить себя и направить энергию в нужное русло, что не приносило удовольствия, но и изучение редактуры фотографий приятным и занимательным не было, это просто надо делать, чтобы что-то мочь и расти. Том потянулся к телефону и отдельно щёлкнул кисть руки, повторив позицию с рисунка.

Прилетело сообщение от Эллис:

«Привет. Тебя можно поздравить?».

«С чем?», - удивившись и в недоумении сведя брови, напечатал Том в ответ.

«С воссоединением с Оскаром. Вы снова вместе?».

Том ещё больше не понял подругу и быстро написал:

«Откуда ты знаешь, что мы встретились?».

В ответном сообщении Эллис прислала ему репост статьи со сделанной с расстояния фотографией, где он в убогой униформе садится в машину Оскара. Под фото располагался броский заголовок: «Бриллианты и мусор. Оскар Шулейман переключился с домашней прислуги на уборщиков улиц?». Прятавшиеся в кустах журналисты Тома не узнали. Предпочли не узнать, потому что воссоединение скандального миллиардера с бывшим мужем, отбывающим наказание за преступление в виде принудительных работ, это, конечно, интересно, но куда интереснее – связь Шулеймана с неизвестным уборщиком улиц.

- Вот чёрт, - выдохнул Том.

Снова писаки нацелили на него объективы. Конечно, их интерес сейчас нацелен на Оскара, а он лишь дополнение, но это и озаботило.

«Так вы снова вместе?», - не дождавшись внятного ответа, продублировала вопрос Эллис.

«Не совсем. Но я надеюсь, что мы к тому движемся».

«Понятно. Рада за тебя, что ты добился своего. Надеюсь, у вас всё получится. Только скажи, это ведь не Оскар тебя разукрасил?».

«Он», - честно написал Том.

«Том, ты серьёзно? Это ненормально», - Эллис испугалась за него.

«Всё не так, как может показаться. На шее у меня засосы, а то, что Оскар меня ударил, после чего остался синяк, было бы ненормальным, будь я женщиной, но я тоже мужчина. Мы не первый раз дерёмся».

«То есть Оскару тоже досталось?», - со скепсисом написала Эллис.

«Да, - немного приврал Том, но дальше напечатал, как было. – Я ударил Оскара первым и получил за это».

«Том, ты не видишь этого, но я качаю головой. Мне не кажется, что всё в порядке. Ты не обижайся, но ты Оскару не ровня, у вас разная весовая категория. Он тебя с двух ударов убить может, и ему ничего за это не будет».

«Скорее, я убить могу. Я убийца со стажем».

В Лондоне Эллис улыбнулась с нового сообщения от Тома, написала в ответ:

«Твой юмор мне непонятен, но этим он и цепляет».

Как здорово высказать другу часть своей страшной, тёмной тайны, открыть правду, зная, что её сочтут шуткой и потому никаких последствий не будет. Отличную истину вывел Джерри: если хочешь, чтобы никто не узнал правду – озвучь её в шутку.

«Понимаю, что лезу не в своё дело, но я переживаю за тебя. Ты сейчас одержим целью и можешь многого не заметить», - прислала сообщение Лиса.

С подругой Том не согласился и спокойно ответил:

«Эллис, я не одержим. Я могу остановиться, но не смогу забыть. Если я откажусь от Оскара, то всю жизнь буду думать, как мог бы жить с ним, буду проживать две жизни – реальную и в голове, несуществующую, нашу жизнь. На один процент или даже долю процента, но я допускаю, что может не получиться, что Оскар может меня не принять обратно и никакие мои усилия ничего не изменят. Но пока я могу, я буду бороться».

Его слова впечатлили Эллис. Она не отвечала какое-то время, задумалась. Каждые свои отношения она считала любовью, но когда они подходили к концу, отпускала и спокойно жила дальше, вступала в новую связь. Том был прав и говорил об этом, сказав однажды, что она никогда не любила? Это и есть любовь, та, которую она, кажется, ещё не познала? Когда до последнего борешься за то, чтобы существовали «мы».

«Ты прямо-таки философ. Меня проняло, - написала Эллис. – Но всё-таки будь осторожен».

«Обязательно. Помни – у меня есть нож», - улыбаясь, Том перешёл на шутливый тон переписки.

Лиса поддержала, прислала ответное сообщение:

«Детская игра камень-ножницы-бумага на новый лад. Кулак бьёт человека, нож бьёт кулак...».

«А пистолет бьёт всё», - Том внёс свою лепту в правила несуществующей игры.

«У тебя и пистолет есть?».

«Сейчас нет. Они остались в квартире Оскара».

«Они? У тебя что, был чемодан оружия? Ты сейчас серьёзно?», - Эллис удивилась ещё больше.

«У меня было четыре. Джерри одно время увлекался боевыми искусствами, в том числе оттачивал владение огнестрельным оружием. Пистолеты достались мне в наследство от него, и я забрал их с собой, когда в последний раз переезжал к Оскару».

«Офигеть. Не сочти за насмешку над твоей болезнью, но хотела бы я иметь такую крутую альтер-личность!», - сообщение дополнила тройка улыбающихся во все зубы смайликов.

«Готов дать свою в аренду».

Эллис тоже улыбнулась экрану телефона и спросила:

«Как ты вообще? Как твоя отработка?».

«Я нормально, когда попа не болит. А отработка приятной быть не может, я улицы убираю с девяти утра до шести вечера и понял, что большинство парижан – свиньи».

«До сих пор не могу поверить, что тебя осудили. Я верю, что всё было так, как ты сказал».

«Спасибо, - печатая, Том улыбнулся уголками губ. – Приятно, что хоть кто-то верит в мою невиновность».

В воскресенье он не пошёл на рынок, ещё один приятный, нужный пункт жизни отвалился, вытесненный Оскаром. Решил ограничить пополнение холодильника походом в обычный супермаркет, куда зайдёт завтра после работы, чтобы сегодня не выходить из квартиры. Правда, ближе к шести всё-таки собрался на улицу, потому что так красиво зачинался закат и так тяжело сидеть в четырёх стенах в пышущие жизнью последние весенние дни. Но перед уходом Том написал записку со своим нынешним номером телефона и словами: «Если ты приехал, позвони» и засунул её под дверной глазок с внешней стороны двери. Оскар и сам раздобыл бы его номер при желании, но на это нужно время, и вдруг Оскар, не застав Тома на месте, не поймёт, что он ждёт и готов в любой момент побежать обратно? Только скажи.

До восьми Том слонялся по улицам, впитывая красоту всё ещё солнечного вечера, думая о своём, разном, о прошлом, настоящем и будущем. Вернувшись домой, он нашёл записку нетронутой на том же месте. Такая щемящая, наивная глупость, что оставил её, Том и сам подумал, что выглядит жалко, но это чувство не вызывало протеста или негативных эмоций. Забрав записку, он зашёл в квартиру, разулся, поставил кипятиться воду для спагетти и пошёл переодеваться, думая, с чем приготовить пасту. И о том думая, что очень хотел бы приготовить порции для двоих и поужинать вместе, но, видимо, не сегодня.

Вода забурлила. Том отправил в неё спагетти, положил на тумбочку разделочную доску и достал ягодно-яркие помидоры черри, один традиционно отправив в рот. Также собирался добавить в соус вяленые томаты в ароматном масле и базилик. Взяв из холодильника маленький букетик зелени, что уже начала увядать, Том поднёс его к лицу, понюхал – по-прежнему потрясающе пахнет. Опустив руку, он обернулся к квартире за спиной, в которой тихо-тихо, когда ты дома один и не работает никакая техника.

Вздохнув, Том отвернулся обратно к доске. Быстро дорезал всё, часть помидоров отложил, чтобы использовать свежими, часть сбросил в небольшую сковороду, поджарил, затем потушил, уварил. Выложил на тарелку спагетти, вылил сверху густой томатный соус, добавил кусочки свежих помидоров, немного вяленых, полив блюдо маслом из их банки, и завершил всё тремя листиками базилика. Положил к пасте покупную колбаску, что вкуснее в холодном виде, и сел за стол, взглянул на его противоположную пустую сторону, где при нём никто ни разу не сидел.

- Приятного аппетита, - тихо сказал Том, глядя в пустоту на стуле напротив, и приступил к ужину.

Джерри много чего хотел сказать по поводу убогого поведения Тома – и как они могут быть двумя частями одного целого? – но оставлял разочарование и возмущение при себе. Поскольку если вмешается, Том не пройдёт свой путь до конца и потом может сказать, что это Джерри виноват, он хотел бы по-другому, а ему снова не дали волю.

В понедельник Оскар забрал Тома, приехали в отель, поднялись в номер. Том поднял волнующую его тему:

- Оскар, о нас написали.

Шулейман взглянул на него без особого интереса:

- Что написали?

Достав из кармана мобильник, Том открыл переписку с Эллис и показал Оскару заглавную страницу посвящённой им статьи.

- О как, - усмехнулся Шулейман, прочтя заголовок, в котором бриллианты смешались с мусором и освещались его, как выяснилось, необычные предпочтения. – Конкретно эту статью я не видел. – Он посмотрел на Тома. – Но в целом знаю, что говорят.

- Тебя это не волнует? – спросил Том в некоторой растерянности, он-то переживал и думал, что это важно.

- Почему меня это должно волновать?

- Я думал, что у тебя могут быть проблемы, пострадает репутация.

Шулейман вновь, от души, усмехнулся и сказал:

- Я не для того столько лет нарабатывал репутацию, с которой позволительно всё, чтобы ей что-то могло навредить. Мне разве что детей трахать нельзя, потому что это в принципе порицается среди нормальных людей, всему остальному от меня не удивятся.

- Хорошо, - Том выдохнул, отпуская груз этой проблемы.

Ещё раз глянув на заголовок статьи, Шулейман нашёл её со своего телефона, сделал скриншот и опубликовал его у себя, сдобрив ироничной надписью: «Оскомину набили уже эти фифы гламурные, благоухающие дорогими духами. Скууучно. То ли дело – уборщик улиц с соответствующими ароматами! Следующая цель – бомж. Как раз я сейчас в Париже, тут водятся колоритные персонажи без определённого места жительства».

Заглянув ему через плечо, Том улыбнулся:

- Если захочешь бомжа, скажи мне, я спущу все деньги, выселюсь из квартиры и дам знать, на какой помойке буду обитать.

Шулейман его нежную шутку без шутки не поддержал, удостоил коротким взглядом:

- Ты в образе бомжа у меня уже был. Хочется чего-нибудь новенького.

В секунду изменившись в лице, сведя брови и обиженно надув губы, Том ударил Оскара ладонью по плечу не всерьёз, но вполне ощутимо. Шулейман отреагировал мгновенно: перехватил его руку, повалил на спину, свергнув в позу побеждённого, больно сжимая тонкое запястье. Том испуганно распахнул глаза. Но, Оскар видел, страх его поверхностный, а за ним блядское принятие. Не принятие бляди, которой уже всё равно, а всеобъемлющее, безусловное доверие, что никак не получается подорвать. Не сказать, что Оскар стремился к этому, но раздражало, когда Том так на него смотрел. Это словно вызов: «Ты сильный, но я сильнее, потому что не боюсь тебя, и ты не в силах что-либо с этим сделать». И так было всегда, ещё в начале их знакомства Том боялся его, но никогда не боялся так, как другие.

Шулейман дотронулся до лица Тома и сильно сдавил пальцами щёки, отчего губы его вытянулись и раскрылись карикатурной утиной мордочкой.

- Не боишься?

Том повёл головой, чтобы сбросить руку Оскара и нормально ответить:

- Боюсь. Как и любому человеку, мне неприятны побои.

Серьёзно? Человек, для которого любое насилие страшнейший триггер, говорит, что ему побои всего лишь неприятны? Или так и есть? Шулейман давно уже запутался в том, что в Томе осталось от старого образца его личности, а что полностью изменилось. Это непостижимая загадка, поскольку элементы её то и дело меняются местами, его психика по-прежнему крайне пластична.

Шулейман опять стиснул щёки Тома, положил подушечку указательного пальца на оттопыренную нижнюю губу. Думал – прикусит? Этот ход с его стороны виделся ожидаемым, хотя и нелогичным. Но Том ожиданий не оправдал, снова лежал, смотрел, хлопал ресницами. Странный он, неправильный, словно собранный из частей совершенно разных людей, противоположных, лишённых гармонии. То льнёт, то выбивает дистанцию; то шугается, то следует за грубостью; то плачет от боли, то ловит кайф; то покорный и готов снести всё, то задирается. Странный, странный, странный... И эта загадка будоражит разум, дразнит и злит тем, что он такой, непробиваемый.

- Лучше бы ты вместо болтовни быстрее снимал штаны. – Оскар поднялся и шлёпнул Тома по бедру: - Вставай.

Том принял сидячее положение, но не начал раздеваться. Смотрел, как Оскар расстегивает пуговицы на рубашке, ремень, джинсы. Шулейман глянул на него:

- Тебе особое приглашение надо?

- Почему ты не спрашиваешь: хочу ли я? – в ответ спросил Том.

Не имел возражений против близости, но счёл нужным затребовать ответ, почему Оскар ведёт себя так, словно он всегда и по умолчанию готов. Коротко взглянув на него, Шулейман быстро и ловко схватил Тома, бросил на постель на четвереньки, лицом в покрывало. Том дёрнулся, желая выпрямиться, и Шулейман заломил ему руку. Локтем надавил Тому на позвоночник чуть ниже лопаток, присмиряя, когда тот обронил звук от удивления и явно неприятных ощущений в заломленной руке и запротестовал. Том затих, особо сопротивляться и не мог, потому что локтевой сустав вывернутой руки и так болезненно ныл, а от каждого резкого движения становилось хуже.

Выпрямившись, но не отпуская захвата, Шулейман провёл пятернёй по пояснице Тома, сдвигая вверх майку. Стянул с него штаны с трусами до колен, облапал маленькие ягодицы, взглядом следя за своими движениями, и шлёпнул по левой половинке. Какой вид, глаза блестели и кровь в венах грелась и ускоряла бег. Оскар ещё раз прошёлся пальцами по заднице Тома, пощипал несильно, потряс одну, вторую ягодицу.

Как хорошо, что не успел снять джинсы. Потому что упаковка презервативов в кармане, а если бы пришлось тянуться за джинсами, это бы разрушило момент. Хотелось всё сделать в рамках одного движения, не разрывая контакта. Одной свободной рукой Шулейман вытащил из кармана презерватив, зубами надорвал фольгу, раскатал кондом по себе. Приставил головку к входу и буквально вдавился внутрь.

Из горла Тома вырвалась смесь протяжного стона и крика от того, что Оскар снова забил на всякую подготовку, въехал на всю длину, остановившись в самой глубокой точке. На анальном презервативе, которыми Шулейман заменил обычные, осознав, что первая встреча не будет единственной, имелась смазка, но её было ничтожно мало для комфортна нижнего. Том дёрнулся вперёд, но Оскар тотчас притянул его обратно, столкнув их бёдрами, насадив ещё глубже, отчего Том подавился вдохом. Отпустил уже заломленную руку, но обхватил под животом, навалился на спину и вбивался в него так, что у Тома глаза лезли на лоб, он мог только хватать ртом воздух, роняя разнообразные отрывистые звуки, и царапать покрывало и потом простынь под ним, когда край покрывала сбился.

Резко вытащив через бесконечные для Тома минуты, Шулейман подхватил из верхнего ящика тумбочки флакон смазки, вылил в руку целую ладонь бесцветного геля. Размазал поставленному на колени Тому между ягодиц, несколько раз вставил в него два пальца, загоняя гель внутрь, размазывая по стенкам. Дважды провёл кулаком по члену, сдабривая латекс смазкой, и, опрокинув Тома обратно на четвереньки толчком в плечо, снова ворвался в него. Мышцы растянулись, приноровились к грубому проникновению, и с добавлением смазки Тому показалось, будто у него между ног дыра, в которой слишком легко скользит член. Неприятное ощущение. Но Оскар планомерно выбивал мысли из его головы.

Не выходя из него, Шулейман поднял Тома, прижав спиной к своей груди, обхватив поперёк живота. Совершал толчки снизу, отчего Том вздрагивал при каждом его движении и всё чаще ронял с раскрытых губ хрипящее дыхание, коснулся губами острого изгиба позвонков внизу склонённой шеи, мазнул по натянутой коже острым влажным краем зубов. Оскар перехватил Тома под шеей, чтобы поднял голову, взял за горло, чтобы без шансов снова голову уронить.

- Давай, скажи, чего хочешь, - говорил отрывисто, задевая край уха усмешкой, более медленными, мощными толчками вбиваясь в Тома. – Скажи: «Выдери меня».

- Выдери меня, - послушно, практически бездумно повторил Том.

Сам не понял, в какой момент начал получать удовольствие от того, что практически изнасилование. Фактически изнасилование, если бы не Оскар совершал с ним эти действия. Оскар целовал и покусывал его в изгиб шеи, шарил ладонью по груди и щипал соски, что было новым ощущением, болезненным, но парадоксально подстёгивало возбуждение. Боль и удовольствие сзади и внутри, боль и удовольствие на груди и бежит под кожу импульсами. Том бился между этими противоречивыми ощущениями, теряя самоконтроль, и откинул голову ему на плечо.

Шулейман швырнул его назад, к подушкам, стянул презерватив и без предупреждения, хотя его намерения и так были кристально ясны, сунул член Тому в рот. Никогда Оскара не прельщал нереалистичный секс как в порно, но неожиданно ему это понравилось: как Том давится, хрипит и всё равно заглатывает под корень, истекая вязкой слюной. Особенно последнее нравилось, кажется, у него завёлся кинк. Но именно на этом лице, на любом другом потёки слюны вызовут максимум снисходительно-брезгливое желание бросить носителю лица салфетки, чтобы утёрся и не капал жидкостями организма. А с Томом прям кайф, кто бы мог подумать, что текущая по подбородку слюна – это так сексуально.

Прерывая секс, Оскар хлёстко хлопал Тома по щекам, брал за мокрый подбородок, заставляя открыть рот, размазывал слюну по коже и снова загонял до упора в глотку. У Тома болели и пылали щёки от того, что Оскар с ним творил, болело горло, но взгляд мутный, тёмный, принимающий всё это, что причиняет боль, унижает и почему-то не отменяет желания.

Вновь не словом, а физическим воздействием Шулейман вернул Тома в коленно-локтевую позицию. Сбавил темп, сверху вниз провёл ладонями по его спине, надавил на поясницу, побуждая Тома прогнуться глубже, ещё глубже. Тому уже было всё равно, что и как, голова никакая, тяжёлая. Оскар схватил его за плечо, прогибая до острого угла, за которым перелом позвоночника. Том подавился стоном, опирался уже не на локти, а на вытянутые руки. Впервые Том сунул руку между ног, чтобы помочь себе достичь разрядки. Чувствовал, что как обычно, без рук, не выйдет, не от недостатка возбуждения, а благодаря его избытку. И так, наверное, смог бы кончить, но разрядка будет вымученной, механической, а перегревшийся мозг требовал наслаждения. Вцепившись в себя, Том остервенело двигал кулаком, пока сперма не забрызгала пальцы. Пульсирующее сокращение мышц подстегнуло искрящее наслаждение. Том мычал от приязни, подавался бёдрами назад, насаживаясь и раскачиваясь на крепком члене.

- Ещё... Пожалуйста, ещё... - выстанывал Том, совсем забывшись, извиваясь в отходящем экстазе.

Оскар даже удивился. Остановиться бы и обломать его, чтобы понял, что не имеет права ни о чём просить, но в таком случае придётся себя лишить оргазма, а на это Шулейман пойти никак не мог. Стиснул бёдра Тома и продолжил трахать его под громкие стоны неприкрыто кайфующей мелочи.

- Ты помнишь, о чём мы говорили в прошлый четверг? – спросил Том, когда Оскар докуривал сигарету после секса.

- Ты ещё не понял, что говорить у нас не получается? – глянув на него, неласково произнёс Шулейман и раздавил окурок в пепельнице.

- Подожди, - Том качнул головой. – Послушай. Меня осудили за преступление, которого я не совершал. Я действительно ударил якобы потерпевшего по голове, но совсем не по той причине, которую он назвал полиции, и которую следствие сочло настоящей. С тем человеком, Риттером Кимом, ведущим дизайнером Ив Сен Лоран, я познакомился, когда заключал контракт с брендом на работу, которая должна была состояться в феврале. Риттер приглашал меня на встречи, чтобы обсудить все детали, я не хотел проводить с ним время, но соглашался, потому что он не последний человек в модном мире, я поступал как Джерри – устанавливал связи. Тем вечером Риттер напросился ко мне в гости, мы в основном разговаривали о работе, а потом он начал ко мне приставать. Я сказал – нет, но он не послушал, пошёл за мной в спальню и повалил на кровать. Я просил его опустить меня, но он не останавливался, он думал, что это игра – так он сказал. Я всерьёз испугался, что он сделает это, и дважды ударил его по голове ночником. Он потерял сознание, а наутро пошёл в полицию и заявил, что я на него напал.

- И зачем ты мне это рассказываешь? – осведомился Шулейман.

- Чтобы ты знал и не думал, что я совершил что-то плохое. Ты веришь, что я не виноват?

- Я не суд, чтобы выносить вердикт касательно твоей вины/невиновности, - уклонился от прямого ответа Оскар.

- Оскар, ты веришь мне? – надавил Том, наклонившись к нему. – Ты же знаешь меня, разве я способен на преступление?

- Дай-ка подумать. Ты только на моих глазах отправил в ад шесть человек. Пожалуй, да, ты способен.

- Но это другое, - сказал Том. – Про насильников ты и сам всё знаешь и понимаешь, а те двое хотели убить тебя, я не мог поступить иначе.

«Всё у тебя другое», - Шулейман хотел по привычке ткнуть Тома, но это фраза из их общего прошлого, которую не нужно тащить в настоящее.

- Это то же самое, - озвучил он, по сути, тот же самый ответ, но иными словами. – Преступление – есть преступление вне зависимости от мотива. Человек либо способен на него, либо нет. Ты способен.

- Оскар, ты что, не веришь мне? – Том свёл брови, не понимая, почему Оскар так говорит.

- Я воздерживаюсь от оценки твоих действий.

- Оскар, скажи, что веришь мне, - настоял Том, не веря, что тот может ему не верить.

- Какая тебе разница, верю я тебе или нет?

- Большая. Меня уже не оправдают – если ты не вмешаешься. Но я хочу знать, что ты знаешь правду и веришь в неё. Можешь считать меня за что-то плохим, но не за то, чего я не совершал.

Некоторое время Шулейман пристально смотрел на Тома и, цокнув языком и вздохнув, снизошёл до ответа:

- Окей. Я тебе верю. Ты не преступник, а неудачник, которому в очередной раз попало без вины.

Унижающая формулировка Тому не понравилась, но он кивнул, потому что важны не слова, а смысл.

- Теперь собирайся, тебе пора, - добавил Шулейман.

Том встал с кровати, оделся и остановился, посмотрел на Оскара. И решился проявить инициативу по сближению: подошёл и наклонился к Оскару, чтобы поцеловать на прощание, но тот остановил его, упёршись пальцами в губы:

- После секса с левыми людьми я не целуюсь.

- Так забери меня домой, и мы больше не будем левыми.

Шулейман усмехнулся, поведя подбородком, и вместо ответа кивнул в сторону выхода из спальни:

- Дверь там.

Том вздохнул и послушался, покинул номер. Шулейман смотрел ему вслед и крутил между пальцев зажигалку, на губах играл изгиб усмешки. Забери меня домой. Какой хитрый. И ведь совершенно невинно сказал.

Как здорово иметь Тома в распоряжении и не думать о нём, позволять себе всё, что вздумается. Как будто тебе на одну ладонь положили желаемую вещь, на вторую тоже и предложили выбрать, а ты соединил руки вместе и сорвал комбо. Кайф. Жизнь играет новыми красками, которые Оскару очень и очень нравились. Теперь всё так, как должно быть – он берёт от жизни всё, чего хочет. И всё, это законченное утверждение. Тем более оказалось, что Том не очень-то и страдает от того, что Оскар следует исключительно своим желаниям. Столько времени берёг его, жалел, думал, как не пошатнуть его нежную нервную систему, а вон, как оказалось – Том сам кайфует от жёсткого обращения и не стесняется. Не такая уж он нежная фиалка – сюрприз. Ошибочка вышла в выстраивании своего поведения в прошлом. Но лучше понять ошибку запоздало, чем никогда.