Одиночество

Ты был всем, чего я, всем, чего я так хотела;

Мы должны были быть вместе, но всё сгорело.

Воспоминания о нас я прогоняю прочь;

Мир твоей любви был лживый –

Вот такой конец счастливый.

Ai Mori, My happy ending (Avril Lavigne cover)©

- Зачем презерватив? – Том наконец решился задать вопрос, что смущал его.

- Откуда мне знать, где ты шлялся? – резонно вопросил в ответ Шулейман, выдохнув в сторону дым.

- Но я не шлялся.

- Ага, верю, что ты год и четыре месяца на печи сидел, - хмыкнул Оскар.

- Но я не шлялся! – воскликнул Том и подлез к нему, расслабленно устроившемуся на пышных подушках. – Оскар, я говорю правду! За это время я ни разу ни с кем не спал.

Шулейман просканировал его внимательным взглядом, переспросил пытливо:

- Ни с кем?

- Да, - незамедлительно подтвердил Том, ни капли не кривя душой. А о поцелуе с Себастьяном потом расскажет, секса-то не было. – Я не считал правильным спать с кем-то и не хотел этого, я хотел вернуться к тебе и не чувствовать себя изменившим.

- Изменившим? – вновь переспросил Оскар, с лёгким изгибом насмешки на губах и интересом следуя за мыслью Тома, что была ему не совсем понятна. – Поведай-ка мне, как можно изменить, если изменять некому?

Его отчасти насмешливый тон Тома не тронул, со всей искренностью он свёл брови:

- Как это некому? Тебе. Себе.

- Мы с тобой в разводе с прошлого февраля. Забыл?

- И что? Было бы изменой, если бы я хотел вернуться к тебе, а спал с другими.

- То есть в отношениях и браке ты изменял, и совесть твоя была спокойна, а после расставания хранил верность? – сощурился Шулейман. – Какой ты интересный. Я сказал интересный? Прости, хотел сказать – двинутый.

- Так ты меня и двинул.

Несколько секунд Шулейман смотрел на Тома, силясь понять его высказывание. Понял – это отсылка к давнему удару по блондинистой голове Джерри, во что не верилось, что Том ввернул тот эпизод в разговор, причём бесхитростно, без попытки пошутить или припомнить. Не хотел Оскар смеяться, потому что позитив – это про личные отношения, затрагивающие души, в их теперешней связи смех неуместен. Но не сдержался.

- Не надо тебе в юмор, - отсмеиваясь, с усмешкой сказал Шулейман. – Не твоё.

- Ты смеёшься, значит, у меня получается, - с тем же простодушием ответил Том, не отводя от него взгляда.

- Я смеюсь над тобой, это другое.

- Если бы ты смеялся надо мной, то делал это всегда. Но ты не смеёшься, - заметил очевидное Том.

Так умеют только маленькие дети, не обременённые мыслями о том, что говорить, а что нет. И Том. Даже после объединения, даже ближе к тридцати в нём оставались черты, что отличали его от привычной взрослой нормы.

- Ты не всегда смешной, - ответил Оскар.

Том помолчал, подсел ещё ближе, почти под бок, сказал:

- Раз мы выяснили, что я ни с кем не спал, давай впредь без презерватива?

- Ага, бегу и падаю рисковать здоровьем, - фыркнул Шулейман.

- Но я чист.

- У меня нет причин доверять твоим словам.

- Почему? – Том нахмурился. – Я никогда тебе не лгал.

Шулейман посмотрел на него снисходительно, выгнул брови: ты серьёзно утверждаешь, что не лгал?

- Хорошо, лгал, - сказал Том, прочтя посыл в глазах. – Но сейчас я не лгу. Я вообще больше не лгу.

- Рад за тебя, что ты укололся сывороткой правды. Но причин верить тебе у меня всё равно нет.

- Видишь, ты обижен на меня, - подметил Том.

- Закройся, а? – Шулейман жёстко и пренебрежительно глянул на него. – Что-то уж больно ты разговорился.

- Хорошо, я не буду поднимать эту тему, если ты пока не готов её обсуждать, - согласно кивнул Том.

Шулейман вопросительно выгнул брови. У Тома что, свой мир, разительно отличающийся от реальности? Всё ему ни по чём, льнёт, стоит на своих странных в текущей ситуации идеях. Оскар его имеет как последнюю шлюху и прогоняет, прямо говорит – между нами только секс. А Том отряхивается и снова смотрит своим честным взглядом, заводит разговор, если Оскар не указывает ему на дверь раньше, чем он успевает открыть рот.

- Почему ты мне не веришь? – тем временем добавил Том. – Я бы не стал рисковать твоим здоровьем, если бы не был уверен в себе.

- Во-первых – врёшь и не краснеешь, - отбил Шулейман. – Ты так делал: не предохранялся на стороне и потом спал без защиты со мной, и ничего тебе не жало.

- Я изменился. Больше я так не поступлю.

Проигнорировав высказывание Тома, Оскар продолжил свою мысль:

- Во-вторых, объясни, почему ты так против презервативов? Ладно, когда он на тебе, хотя миф о «не тех ощущениях» - бред безответственных людей. Но чем он тебе в заднице мешает?

Том задумался и неровно пожал плечами:

- Без лучше. Мы не чужие друг другу люди, я не хочу, чтобы нас что-то разделяло.

- Мы – чужие люди, - безапелляционно поправил его Шулейман.

- Мы не можем быть чужими после всего, что между нами было.

- Выметайся, - вместо ответа отрезал Оскар.

- Я буду молчать, - Том поспешно стушевался, опустил глаза, приняв покорнейший вид.

- Без разницы. Мне надоело твоё общество. С вещами на выход.

Том без спешки оделся и обернулся в дверях с полным трепетной надежды вопросом:

- До завтра?

Оскар хотел сказать: до никогда, до несвидания. Но понимал, что это будет ложью, которая его же унизит, когда нарушит собственное слово; что назавтра в любом случае приедет и заберёт Тома с собой на час-полтора. Хоть борись с собой, хоть не борись, итог известен – проиграл. Потому что хочет увидеть его ещё один грёбанный раз. И увидит, вопреки разуму, непогоде, всемирному потопу, метеоритной атаке, без рук, без ног доберётся, если останется одна голова да хребет, это страшное существо доползёт змейкой до цели и потом уколет острым костным хвостом, прогоняя вон. Доползёт – потому что ещё не насытился. Может без него, но... Но с ним, как у нормальных людей на кокаине – ошеломительно круче, чем без дозы.

- Посмотрим, - дежурно сказал Оскар.

Посмотрим. Игра, правила которой известны только ему, в том числе заигрывание с собой, как будто не очень-то надо и думает: приехать ли? Действительно думает, и каждый день принимает одинаковое решение. В среду после секса Том задал другой вопрос:

- Так и не спросишь, почему я работаю на улице?

- Я знаю, что у тебя произошло в Лондоне.

На лице Тома отразилось вопрошающее удивление, Шулейман пояснил:

- Когда тебя определили в клинику для психиатрической экспертизы, мне позвонили из центра, чтобы я тобой занялся. Правило у них такое – вновь попавшимся пациентом занимается тот, кто уже успешно работал с ним.

- Ты знал? – с шоком выговорил Том. – Почему ты не приехал?

- Потому что я сложил с себя полномочия твоего лечащего доктора много лет назад.

- Но ты говорил, что навсегда мой доктор, - возразил Том с искренней верой в их нерушимую связь, что выглядела наивной глупостью.

- Говорил, - согласился Оскар. – Но взгляды имеют свойство меняться. Теперь я думаю иначе. Лечить тебя неблагодарное дело.

- Почему ты ничего не сделал? – спросил Том с непониманием, ощущая, как в груди разворачивается обида. – Я два месяца провёл запертым в клинике, меня замучили там. Ты мог мне помочь, если бы просто приехал на час и сказал, что я в порядке. Ты мог помочь, чтобы меня не осудили.

- Вопрос – зачем мне это? – Шулейман смерил его взглядом. – Ответ – незачем. Твоя жизнь – больше не моя забота. Даже если бы ты умирал, мне было бы плевать.

Том не успел подумать, сам от себя не ожидал, но хлёстко и звучно ударил Оскара по щеке. Потому что его слова причинили сильную боль, зацепили под рёбра.

- Дрянь, - выдохнул Шулейман, опасно стискивая челюсти.

Он схватил Тома за руки и дернул с кровати, больно сбросив коленями на пол. Том пружинисто подскочил на ноги, пытался высвободить запястья, которые Шулейман стискивал с такой силой, что обескровленные пальцы практически мгновенно онемели.

- Ты делаешь мне больно! – выкрикнул Том, как обычно надеясь, что Оскар услышит и отпустит.

- А я хотел сделать тебе приятно, - издевательски, жестоко отозвался тот, не разжимая стальной хватки.

Шулейман не бил, но трепал Тома, тряс, несколько раз ненамеренно ударив ногой об тумбочку. Том извивался, лягался и укусил его за руку, потому что в кончиках пальцев уже пульсируют иголки и сработал инстинкт борьбы, но слабенько сработал, позволяя не драться как с противником-врагом, а только кусаться растревоженным мелким животным. За укус Шулейман ударил его кулаком в живот, на чём и закончилась потасовка.

Колени подогнулись, Том снова упал на пол, как подкошенный наклонился грудью на кровать, хрипя и держась за живот. Зря ударил. Оскар не жалел его, как прежде, но думал, что переборщил, не стоило так жёстко отвечать. В голове всплыло, что достаточно сильный и меткий удар под дых может убить. Только не знал, как выглядит такая смерть и как быстро наступает. Смерти Тома он не хотел. Но и как-то исправить ситуацию рука не поднималась, потому что это будет слабина. В итоге Шулейман стоял и смотрел, как Том корчится, попутно думая, как будет его откачивать, если он вздумает отойти в мир иной.

Но Том живучий котёнок, его топишь, топишь, а он выплывает. Приноровившись к булыжнику боли, что медленно, но становился легче, продышавшись чуть-чуть, Том упёрся руками в постель и обернулся:

- За что?

Справедливый вопрос, поскольку применённое друг к другу физическое воздействие несоразмерно.

- Заслужил, - ответил Шулейман, за холодностью пряча то, что сам не рад, что ударил так жёстко, и что рад, что Тому не понадобилась реанимация.

На следующий день он не приехал. Том прождал от девяти до шести, не ходил на обед, думая, что Оскар задерживается и обязательно приедет. Гордость, которая могла бы отвернуть, спала в нём мёртвым сном. Какая может быть гордость? Если бы Оскар отправил его в травматологию с переломами, всё равно простил и ждал, с надеждой самой преданной собаки вглядываясь вдаль. С концом рабочего дня Том стоял на месте и заламывал руки. Не приехал. Вдруг уехал, решив, что всё? Он всё испортил, делал всё правильно, но что-то пошло не так, и хрупкие мостики между ними треснули.

Да, нет? Том обнимал себя, впиваясь пальцами в плечи, и в семь всё-таки поехал домой с опущенной головой и настроением утопшего. В пятницу он уже не смотрел по сторонам. Как это всегда бывает, когда напряжение чрезмерно велико, больше, чем могут выдержать нервы, контакты перегорают. Вот и Том выгорел, грудная клетка и черепная коробка изнутри покрылись чёрной копотью. Ждал, тосковал, думал, что должен был поступить иначе, не провоцировать, но тихо, немного отстранённо.

А Оскар приехал. Остановил машину напротив, опустил стекло. Том поднял голову, но не подошёл.

- Обижаешься? – спросил Шулейман через минуту.

- Обижаюсь, - ответил Том честно, но без эмоций.

Потому что да, всё-таки ему неприятно. И пусть сомневался, посчитал, что будет правильнее об этом сказать, раз Оскар спрашивает.

- Сядешь в машину? – задал второй вопрос Шулейман.

- Сяду.

Сложив инвентарь, Том занял переднее пассажирское кресло. Положил сцепленные в замок руки на бёдра и не смотрел на Оскара, ждал, когда машина поедет. Шулейман не трогал автомобиль с места и, также не глядя на Тома, через паузу сказал:

- Я погорячился. Но это не значит, что я попрошу прощения или в другой раз поступлю иначе, - добавил веско, чтобы Том не выпрыгнул в облака и не расслаблялся, повернув к нему голову и смерив взглядом.

В его неоднозначном высказывании Том услышал только признание, что Оскар тоже не считает, что поступил правильно, и обещание новых встреч, общего будущего, заключённое в словах «в другой раз». Шулейман надавил на газ, и через пару минут Том спросил:

- Ты дал мне время прийти в себя?

- Вроде того.

«Себе тоже».

Больше они не разговаривали до отеля, потом до номера, который Оскар закрепил за собой, хоть и проводил там не больше трёх часов в день.

Остановившись подле изножья королевской кровати, Том несколько минут смотрел на Оскара, что не подходил ближе и не нарушал громкого молчания, и начал раздеваться, не произнеся ни слова. Потому что и так всё понятно, они оба этого хотят, пускай сам он хотел бы немного по-другому. Наступая на задники, Том разулся и ногой отодвинул слипоны в сторону. Не отводя взгляда от Оскара, снял форменную майку, спустил с ног штаны и затем трусы и остался перед ним обнажённым, неприкрытым.

Шулейман обвёл Тома взглядом от ступней до головы. Подошёл близко. Когда ты голый стоишь перед полностью одетым человеком, неизменно появляется чувство уязвимости, но если прежде Том протестовал в подобные моменты, то сейчас лишь потупил взгляд и обнял себя одной рукой, непроизвольно хоть так закрывая беззащитное тело. Оскар коснулся его сжатой на плече руки и убрал её, чтобы не прикрывался. Пальцами провёл по шее Тома, плечу, не касаясь кожи. Наполовину прикрыв глаза, Том глубоко, протяжно вдохнул и выдохнул. Чувствовал прикосновение, которого нет, и от кончиков его, Оскара, пальцев, по телу текло тепло, собиралось внизу живота ещё не возбуждением, но ожиданием.

Положив ладонь Тому на затылок, запустив пальцы в короткие волосы, Шулейман приблизился к его лицу, к губам, доверчиво, податливо раскрывшимся ему навстречу, но не совершил обещанный поцелуй. Снова почти коснулся губ, что опять разомкнулись, сдаваясь ему без боя. Повторял этот танец, коснулся носом его носа, потёрся кончиком, не совсем понимая, что делает, и ладонью чувствуя, как у Тома стучит пульс. Помешательство какое-то. Алло, разум, ты почему так быстро сдался и покинул? Оскар точно понимал, что глаза у него сейчас такие же чёрные, как обычно бывают у Тома.

Откинув морок, что в ту же секунду начал вновь обступать, проникая в сознание темнотой, Шулейман не грубо, но директивно надавил Тому на грудь, побуждая сделать шаг назад. Том отступил, сел на край кровати и плавно откинулся на спину, закинув руки за голову. Оскар навис над ним, опираясь на руки, всё такой же одетый, раздражающий джинсовой тканью голую кожу. Он опустил взгляд вниз по торсу Тома, кончиками пальцев провёл линию через грудь и живот, остановившись на расплывшемся кровоподтёке. Чуть надавил не ради причинения боли, а чтобы... проверить что-то? Сам не знал, зачем делает это. Плоть под его пальцами дрогнула, уходя от боли, Том поморщился, не проронив ни звука. Шулейман не усилил давление ни на толику и убрал руку. Поднялся к лицу Тома, но вновь обманул, поцеловал не в губы, а в щёку, через косточку на нижней челюсти спустился к шее, припадал вампиром, оставив на тонкой коже пару винных засосов.

Выгибая горло, Том скользил пятками по покрывалу, не специально притираясь внутренней стороной бёдер к бёдрам Оскара, спрятанным под джинсами, что давало дополнительную стимуляцию. Отстранившись, Шулейман вновь провёл пальцами по телу Тома вниз, в этот раз ниже, между ног, слегка надавил подушечкой в центр сфинктера. Затем поднёс руку к лицу Тома:

- Оближи.

Том послушно вобрал два его пальца в рот, обхватил губами. Убрав руку, Шулейман сел между ног Том на пятки и плавно, но одним уверенным движением ввёл в него смоченный слюной палец. Том закусил губы от вроде бы ожидаемых и даже желанных, но в эту секунду всё равно не самых приятных ощущений. Надеялся, что Оскар не скажет снова облизать пальцы, побывавшие внутри, поскольку вроде бы у него там всё в порядке, но не почистился только что и вообще не делал этого. Шулейман не потребовал повторения, ему этот рот ещё целовать.

Два пальца, три, что на удивление с трудом вошли в Тома. Шулейман сбросил рубашку, приспустил джинсы с бельём и, не забыв о защите и смазке, снова навис над Томом. Наконец-то поцеловал в губы и параллельно с этим совершил долгое движение бёдрами, почти на всю длину проникнув в горячее тело, налёг на него, прижимая собой. Том зажмурил глаза, впился пальцами в плечи Оскара.

- Ты чего зажимаешься, как в первый раз? – не двигаясь, сказал Шулейман у Тома над ухом. – Расслабься.

Том и рад бы, но сжимал зубы от невозможности расслабить мышцы, стиснувшие член внутри. Крепко жмурил глаза до полной темноты под веками, чем делал себе хуже, так как телу свойственная цепная реакция: осознанное напряжение в какой-либо части тела вызывает напряжение всех мышц. Происходящее внизу отражалось напряжением на лице, и стискивание зубов и зажмуривание глаз посылало мышцам внизу сигнал не расслабляться.

- Подожди немного, пожалуйста, - шёпотом попросил Том.

- Ждать я не буду, - в ответ обозначил свою позицию Шулейман. – У меня есть другая идея.

Оскар надавил на щёки Тома, принуждая разжать челюсти. Вынужденно приоткрыв рот, Том распахнул глаза, не понимая, чего Оскар от него хочет.

- Можешь облизать, если хочешь, - усмехнулся тот. – Но это не моя идея.

Шулейман опустил руку между их телами и надавил между задним проходом, заполненным его членом, и гениталиями, точно найдя нужную точку. Тома под ним подкинуло, по телу будто прошёл разряд тока, за которым пришли приятные ощущения. Это стало для него неожиданностью и потрясением, поскольку привык к прямой стимуляции простаты, а не наружной, но внешняя оказалась не менее ошеломляющей. Распахнув глаза, Том изумлённо хлопал ресницами, позабыв о том, что внутри всё сжимается и болезненно ноет. Выгнулся, упёршись затылком и пятками в постель, когда Оскар повторил действие, с большим давлением, по кругу. С губ сорвался прерывистый хриплый выдох.

Оскар переключился на его мошонку, захватил в кулак, сжимал, массировал яички, начав двигаться. Том снова вжался затылком в матрас, растопыривая пальцы на беспокойных ногах. Очень приятно и противоречиво. С одной стороны, ублажающая ласка подчёркнуто мужской части тела; с другой стороны, ниже яиц и мнущей их руки в заднице скользит член, что уже делает пародией на женщину как на принимающую сторону.

Далее вниманием удостоился член, и Шулейман услышал первый стон Тома и почувствовал, как у него внутри снова сокращаются мышцы, но по-другому: волнообразно, жадно. Какова сучка. Но долго мучить Тома двойной стимуляцией Оскар не стал, напоследок собрав с головки выступивший прозрачный потёк и размазав влагу по его же коже. Наклонился ниже к лицу, глубже вжимаясь в тело под собой.

Лицом к лицу – это жестоко. Блядкие шоколадные глаза, которые Том как назло не закрывал. Смотрел, тревожа сердце, забираясь под кожу. Шулейман подхватил его под колено, загнул ногу к подмышке, раскладывая под собой, раскрывая, ускорял и ужесточал темп, выбивая из него и из себя эту дурь. Том охал, стонал, вскрикивал, скользил по его спине руками, схватил за задницу, вжимая в себя.

Сука.

- Мало тебе? – проскрежетал Шулейман.

Том не успел ответить, не успел понять, чего ему мало, посмотрел мутным взглядом. Не выдержав зрительного контакта, Оскар перевернул его, поставив раком, и сразу взял такой темп, что бёдра их сталкивались с громкими хлопками. Столкновения были столь ощутимы, что Тому казалось, будто Оскар его не только дерёт жёстко, но и порет.

- Так тебе надо, да? – отрывисто произнёс Шулейман.

Таким сексом можно выпотрошить. Боль вернулась, проникала глубже, но, как и в один из прошлых раз, не могла занять ведущую роль. Том скулил от удовольствия, роняя из лёгких воздух от вышибающих дух толчков, под которыми с каждой секундой сложнее устоять. Колени немели, дрожали, разъезжались, если бы Оскар не держал накрепко, вдавливая пальцы в кожу, распластался перед ним. Резко упёршись в постель руками, Том поднялся, выгнулся, вскрикивая, и обессилено упал лицом в покрывало. Краем выгоревшего, временно ставшего равнодушным ко всему сознания чувствовал, как Оскар продолжает вбиваться в его размякшее, несопротивляющееся тело. Совсем скоро он вновь начал поскуливать, буквально хныкал, поскольку для его обострённо чувствительного после оргазма нутра стимуляция невыносима, будто по голым нервам током и удовольствие уже болезненно, чрезмерно.

Только вырваться Том не пытался. Шулейман слышал издаваемые им звуки, чувствовал возобновившиеся волнующиеся, словно втягивающие сокращения внутренних мышц. Вместе с ним Том кончил во второй раз. Подался бёдрами назад, глубже насаживаясь на член, что недавно причиняло боль. Увереннее, дольше, зажмурив глаза.

- Какой же ты ебанутый... - выговорил Шулейман, совершая последние рваные толчки и слушая, как Том поднывает от переизбытка ощущений.

И укусил за плечо. Замер, навалившись, уткнувшись носом Тому в затылок, отчего невольно [ли?] вдыхал воздух с его запахом. Бесит, что Том не пользуется парфюмом и потому пахнет исключительно собой – ничем, если не потом, простым свежим шампунем или не более замысловатым гелем для душа. Сейчас от него не пахло ничем, лишь кожей и волосами от волос, которые сами по себе ничем не пахнут, но при этом каждый человек имеет свой собственный запах. Шулейман провёл носом по загривку Тома, ища след какого-нибудь понятного запаха, и нашёл лишь сладкую нотку пота. Почему сладкую? С каких это пор пот имеет сладкий запах? Какие «важные» вопросы. Но ведь интересно.

- Ты ел сегодня что-то сладкое?

- Упаковку мармеладных мишек, - ответил Том, у которого уже спина ныла от скрюченной позы, но он об этом молчал, потому что инициированный Оскаром тесный контакт с лихвой перекрывал некоторое неудобство.

- Чувствуется, - хмыкнул Шулейман и, отпустив его, поднялся.

Но остался на месте, заметив кое-что, и положил ладонь Тому на поясницу:

- Не дёргайся.

Вопреки его слову Том дёрнулся, потому что за такой просьбой обязательно следует что-то нехорошее. Но он не успел ничего сказать или спросить, так как почувствовал что-то очень и очень странное – как нечто длинное выскальзывает из заднего прохода. Вытаращив глаза, Том обернулся через плечо.

- Расслабься. Твои внутренности по-прежнему внутри. Это презерватив спал, - сказал Шулейман и, завязав резинку в узел, бросил на пол.

- Видишь, лучше без презерватива, тогда ничего лишнего нигде не застрянет, - не очень смело высказался в ответ Том и сел на смятом покрывале.

- Когда принесёшь мне справку от венеролога, тогда и подумаю, - веско отозвался Оскар и щёлкнул зажигалкой, прикуривая. Глянул на Тома. – Хотя нет, не подумаю, потому что ты анализы сдашь, а потом можешь сделать что угодно, и результаты уже будет не актуальны.

- Оскар, я тебе не изменял и не буду, - Том подполз к нему, упёрся руками в его бедро. Говорил нормальным тоном, но с затаённым криком, ловя взгляд Оскара – За всё время с развода я ни с кем не спал. Только один поцелуй был. Признаюсь – был. Тот мужчина нравился мне как человек, он был действительно приятный и очень хорошо ко мне относился, но я отказался от продолжения. Потому что я люблю тебя. Я так ему и сказал – я люблю другого и хочу к нему вернуться. Веришь? – Том сделал паузу, с отчаянной самоотверженностью вглядываясь в глаза Оскара. – Если ты хочешь, я не буду выходить из дома никуда, кроме работы. Если ты мне не доверяешь и хочешь быть уверен, что я не буду ни с кем другим, скажи мне остаться, и я останусь. Только скажи.

- Мда, - произнёс Шулейман, разглядывая его лицо лишённым нежности взором. – Гордости у тебя совсем нет.

- Если быть очень гордым, можно остаться одиноким и несчастным, - озвучил Том в ответ не глупую мысль. – Ты тоже поступался гордостью ради меня. Теперь моя очередь.

В преувеличенном удивлении Шулейман выгнул брови:

- Когда это я поступался гордостью?

- Ты ждал меня, - начал перечислять Том, то опуская, то поднимая взгляд. – Ты входил в моё положение и принимал все мои недостатки и странности.

- Да уж, - Оскар цокнул языком. – Жаль, я не знал, чем всё закончится. Не старался бы.

- Если бы я знал, что так получится, я бы не молчал.

- Это бы ничего не изменило, - сказал в ответ Шулейман без горечи сожаления, с простой спокойной серьёзностью. – Просто мы не подходим друг другу.

- Подходим, - Том без сомнений качнул головой. – Мне подходит всё, что ты для меня делал, это было благом для меня, просто мне потребовалось время, чтобы это понять. Я всё осознал. Оскар, я изменился.

- Поздравляю. Но мне этого больше не нужно, - сказал Шулейман и встал с кровати, начиная одеваться.

Его отдаление, разорвавшее близость, причинило боль и холод. Том спешно перебрался к краю постели, потянулся руками к Оскару:

- Оскар, подожди. Пожалуйста, не уходи...

Том тоже подскочил с кровати, когда Оскар отошёл от неё в сторону двери, побежал за ним, не обращая внимания на свою наготу, которую не было времени чем-то прикрыть.

- Оскар!..

Но Шулейман, сохраняя равнодушие к его надрыву и мольбе, только сказал на прощание:

- Увидимся, - и вышел из номера.

Без конкретики, без даты, надежда, которая может жить, а может быть уже мертва, как чёртов кот Шрёдингера. Том упёрся руками в дверь и опустил голову, ощущая жёсткое напряжение мышц. Ударил по двери кулаком. Оскар не верит, не доверяет. Имеет полное право после того, что было, но ничего не было, не было! Не предавал его! А Оскар не верит и отгораживается стеной. Что же сделать, чтобы пробить его лёд, как заслужить прощения?

Мысль о том, что за льдом и подчас жестоким пренебрежением может ничего и не быть, в голове Тома не появлялась. Потому что верил, что в этой истории есть смысл, верил истово, непоколебимо, как во что-то само собой разумеющееся, как религиозные фанатики верят в Бога. И потому не допускал такой мысли, что в глазах Оскара видел кое-что важное, сильное – что его к нему тоже тянет, и это не только секс. Похожее во взгляде его Том видел не единожды в прошлом и ярче всего в те минуты, когда позапрошлой осенью Оскар сбивчивым потоком изливал ему душу, сжимая руками плечи.

Это не просто так. Оскар не забыл, но и забыть предательство не может. Иного объяснения его поведению Том не находил, иного и не требовалось, потому что данная причина максимально логична.

Придя вечером с работы, Том остановился напротив зеркала на стене. Несколько минут разглядывал собственные черты, смотрел в глаза в отражении и обратился к своей тёмной стороне:

- Джерри, ты что-то упустил, когда раскрывал мне свой план. Ты должен бороться за моё благополучие, но вследствие твоих действий я несчастлив, мне плохо, потому что Оскар не прощает меня и он тоже несчастлив из-за того, что ты сделал. Что я не понял в твоей задумке? Подскажи.

Но Том не обвинял Джерри в творящихся бедах, не клял. Поскольку, как бы ни было тяжело в прошедший год и сейчас, благодаря его вмешательству, Том многое понял, понял самое главное – чего он хочет и что ему нужно в жизни. Сделал осознанный выбор – быть с Оскаром. Их отношения больше не то, что случилось потому, что они годами были рядом, а потом наступила любовь; Оскар больше не тот, с кем Том остался от отсутствия альтернатив, потому что он первый, единственный и с ним удобно. Оскар тот, с кем Том хочет быть, отдавая ему предпочтение среди всех прочих, возможно, более хороших; их отношения то, ради чего Том готов бороться.

Без Оскара Том может быть счастливым, может, потому это не болезнь. Но без Оскара в его жизни не будет кое-чего очень важного – не будет Оскара.

Джерри отмалчивался. Как бы ему ни претило нынешнее поведение Тома, и какими бы печальными последствиями оно ни обернулось, это его выбор и его жизнь. Если Том счастлив быть униженным, Джерри ничего не остаётся, как принять его выбор, и не вмешиваться, пока его жизни и психическому благополучию ничего не угрожает. А вопреки всем потрясением и эмоциональным всплескам сейчас психика Тома крепка и стабильна. Парадокс Тома.

Не получив ответа, Том вздохнул и направился в сторону кухни, чтобы поставить что-нибудь готовиться и поужинать после душа.