Одиночество

Умоляю, бэйби, это будто всё в последний раз;

Никаких «наверно», это high fashion, первый класс.

Тебе лучше не медлить, если я хочу начать;

Если я хочу мгновенно, значит, получу сейчас!
Пошлая Молли, Katerina, Мишка©

Шулейман собирался покинуть столицу, но назавтра снова приехал к тому месту, где Том работал. Том остановился с копьём в руках, увидев знакомую яркую машину, вновь ловя ускорение сердцебиения и океан разнообразных мыслей. Сложил инструменты и подошёл к автомобилю, но остановился около дверцы, не уверенный, что должен сесть внутрь, что Оскар это имел в виду.

- Садись, - развеял его сомнения Шулейман.

Том занял пассажирское кресло, Шулейман надавил на газ, перестроился в среднюю полосу, как и вчера, не размениваясь на разговоры, не награждая вниманием. Том ничего не спросил о вчерашнем эпизоде. Потому что Оскар всё ещё не сказал, что простил, а пока он этого не скажет, Том будет виноват перед ним гораздо сильнее, и эта вина будет оправдывать всё.

Как и вчера, Оскар привёз Тома в отель, другой, но того же уровня. Том прошёл в просторную спальню, украдкой оглядывая обстановку, перехватив руку рукой. С немым, ждущим вопросом в глазах повернулся к Оскару, с которым разделяли два метра.

- Снимай штаны, - распорядился Шулейман и бросил на постель вытянутый из шлёвок ремень.

- Оскар, давай поговорим.

Том не испугался повторения того, что можно назвать насилием, но испытал укол тех страха и отчаяния, которые пережил вчера, когда Оскар его не услышал и прогнал.

- Я тебя сюда не для разговоров привёз.

Шулейман сделал шаг к Тому. Том отступил, к кровати, поскольку от Оскара. Сказал:

- Я говорю правду. Это был Джерри, а не я, я бы никогда так не поступил. У меня есть доказательство, - вспомнил Том. – Джерри оставил для меня видео, в котором раскрывает свой план. Мы можем съездить за моим ноутбуком, и ты сам всё увидишь, посмотришь по дате, что это не подделка.

- Как-нибудь в другой раз.

- Ты мне веришь?

- Потом поговорим.

- Ты так говорил вчера.

- И? – Оскар слегка вздёрнул брови.

Ещё несколько шагов, и отступать больше некуда. Зажат в светлой комнате, достаточно большой для свободного бега нескольких человек, но видит перед собой только Оскара и парализован им, не способен на элементарные манёвры.

- И мы не поговорили, - ответил Том. – Ты меня выгнал.

Так странно – не бояться, но ощущать себя загнанным в угол кроликом с заходящимся в биении встревоженным сердцем.

- Ты меня утомляешь. Я тебе уже говорил вчера – не надо, - предупредил Шулейман и вновь сократил расстояние между ними.

Том шагнул от него, забыв, что пространство за спиной закончилось, упёрся в стильную прикроватную тумбочку цвета слоновой кости.

- Оскар, я тоже не против, - озвучил он свои чувства. – Но сначала нам нужно всё обсудить.

- Я больше не хочу ничего обсуждать.

Настиг. Том попытался вывернуться из оплётших объятий, потянувших к жаркому телу, упёрся ладонями в грудь Оскара, но в голове щёлкнуло, и он отдёрнул руки, убрал. Была у него поразительная особенность - в каких бы они ни состояли отношениях, как бы сам ни менялся, когда Оскар определённым тоном одёргивал его, отдавал приказ, Том запоминал его требование раз и навсегда и в последующем как собачка Павлова повиновался выученному рефлексу, идущему мимо разума. Слушался хозяина. Это зародилось в нём ещё в ту пору, когда всецело зависел от Оскара, когда тот был единственным человеком в его жизни, который мог отказаться быть спасением и вышвырнуть на улицу, когда тот на самом деле был ему хозяином, не слишком добрым. Вот и сейчас сработал рефлекс – вчера хозяин запретил трогать его грязными руками и Том не пачкал.

Том опустил глаза в пол. Такой нежный, беззащитный. Как можно обидеть такое создание? Но Шулейман знал, что эта сучка может быть совершенно другой, у него лиц больше, чем у лицедея, и дело не только в клиническом расстройстве идентичности и более чем разносторонней альтер-личности. В повисшем молчании Оскар поддел Тома пальцами за подбородок. А дальше поцелуй.

Безвольной куклой Том принял поцелуй и отвечал на него, будто не отдавая себе отчёта в своих действиях. Следовал за Оскаром, повторял каждое движение. Оскар не закрывал глаза, смотрел, и Том тоже не мог, не смел закрыть, словно прозвучало требование этого не делать. Зрительный контакт с расстояния в полтора сантиметра под неожиданно неспешный, тягучий поцелуй утягивал в транс. У Тома в глазах плыло, плавилось и текло, и одновременно слёзы наворачивались на глаза, потому что это Оскар, потому что всё так непонятно и его положение рядом с ним шатко, зыбко.

Оскар держал его ладонями за затылок, спустился губами к шее, и Том прикрыл глаза, податливо выгибая горло, не прикасаясь руками, опущенными по швам. По телу прошла дрожь, когда упругий кончик языка, надавливая, обрисовал бьющуюся артерию. Но момент нежности кончился, Шулейман толкнул Тома на кровать, дёрнул с него штаны.

- Оскар, не надо, - очнувшись, Том отползал к изголовью, путаясь в спущенных штанах.

Шулейман потянул его за ноги, укладывая обратно, навис сверху, фиксируя собой. Том дёрнулся, врезавшись в его руку и бедро.

- Мы переспим, - поставил перед фактом Шулейман. – Добровольно или принудительно.

И Том знал, что он не шутит, по голосу и чему-то в глазах понял, что Оскар не отступит. Как вчера не отступил и множество раз в прошлом, когда Том говорил «Нет», но оно превращалось в «Да!». Том опустил руки, которые в оборонительном жесте выставил перед грудью, и расслабил колени, которыми сжимал бёдра Оскара в попытки свести ноги. Но всё равно отворачивал лицо, крутился, потому что это неправильно, после вчерашнего он не хотел так, Оскар его принуждал, затыкая рот, терзая тем, что требовал и брал тело, но отмахивался от души.

- Оскар, у меня со вчера побаливает, - лишившись трусов, Том приподнялся на локтях.

- Тебе не привыкать, - грубо. – Сегодня у меня есть смазка.

Том не обиделся на грубое не по тону, а по смыслу высказывание, вовсе не заметил грубости. Сейчас он всё воспринимал через щемящую в сердце призму, что – это Оскар, его Оскар. Что бы он ни делал, это не будет принуждением в чистом виде, не будет насилием. Даже если Оскар возьмёт его на сто процентов силой, это не будет тем, чем было бы с кем угодно другим, не будет изнасилованием. Потому что Оскар не может причинить ему вред. Потому что не может быть изнасилования там, где в глубине души есть хотя бы один процент согласия. Потому, несмотря на то, что делал Оскар, Том переживал происходящее иначе, чем с тем же Риттером Кимом, возжелавшим его и не услышавшим многократно повторённого отказа, не испытывал ужаса жертвы и не сопротивлялся отчаянно.

- Оскар, ты мне веришь? – говорил Том, отчаянно ловя взглядом его взгляд. – Скажи, что веришь.

Но Шулейман лишь отмахнулся:

- Не нуди.

- Оскар, пожалуйста, скажи, что ты мне веришь, - не замолкал Том. – Всё будет. Но сначала...

Шулейман накрыл его губы ладонью, надёжно зажимая рот. Том издал сдавленный звук удивления, расширил глаза, в непонимании глядя на Оскара. Брови на его лице болезненно сошлись к переносице, когда ощутил в себе палец, щедро смазанный лубрикантом и потом относительно легко проскользнувший внутрь. Часто дышал, отчего ноздри трепетали. Шулейман разрабатывал его, согнул внутри палец, и Том поджался весь, поджимая пальцы на ногах. Мог попробовать сбросить руку Оскара, зажимающую рот, чтобы свободно дышать и сказать, что ему неприятно и становится по-настоящему больно, когда тот давит на мышцы внешнего сфинктера, но не делал этого. Только смотрел большими, влажно блестящими глазами, истово и тупо веря, что Оскар поймёт его, что он не со зла делает это с ним.

Оскар убрал руку с лица Тома, спросил:

- Сам помолчишь или нужно помогать?

Том смолчал, тем самым давая согласие не раздражать разговорами, потупил взгляд. Но закрыл рот он ненадолго. Оскар добавил больше смазки и вновь вставил в него палец, и Том не сдержался и высказался:

- Оскар, мне больно, - он вновь нахмурился и попытался отползти. – Давай не будем? Пожалуйста. У меня давно не было, и ты вчера не был осторожен... Я не готов.

- Ты меня достал уже.

Шулейман рывком перевернул Тома, ставя на колени, и прижал за загривок, придавливая к кровати. Но не переступил последнюю черту и вместо этого поставил перед выбором:

- Либо секс, либо пошёл вон.

Оскар отпустил, давая Тому свободу подняться и уйти. Иллюзию свободы, потому что не собирался его отпускать сейчас, что бы он ни выбрал. Скажи ему такое кто-то другой, возмущению и обиде Тома не было бы предела, и этот кто-то имел бы все шансы получить за своё скотство физические увечья. Но это Оскар, Оскар, перед которым очень виноват и готов на что угодно, чтобы быть рядом. Том поступил благоразумно со своей точки зрения и не сдвинулся с места, подложил под щёку согнутую руку, без слов говоря: «Я отдаюсь, бери». В конце концов, в глубине души он сам хочет, просто не может физически и морально, поскольку молчание и отчуждение Оскара сводят с ума. Поскольку не прощённым, находящимся в подвешенном состоянии неведения, на каком ты свете, невыносимо жить.

Шулейман ограничил растяжку одним пальцем, сбросил одежду на пол, добавил смазки, полив из флакона Тому между ягодиц, подпихнув прозрачный гель внутрь. Том готовился к боли, но не ожидал, что Оскар не будет хоть сколько-нибудь аккуратен. Оставалось только хватать ртом воздух, ронять непроизвольные звуки и цепляться пальцами за простыни. Рефлекторно он пытался отодвинуться, соскочить с члена, распирающего, входящего так глубоко и резко, что, казалось, смещает внутренности, сбивает их куда-то к диафрагме. Оскар всякий раз притягивал его обратно, крепко держал за бёдра, оставляя на белой коже отметины от пальцев, снова придавил за загривок, понимая, что грош цена его словам, что он продолжит вырываться и этим мешать.

Через время Шулейман притормозил и затем совсем остановился. Посмотрел вниз, на раскрасневшееся, натянутое вокруг его члена отверстие. Вышел до головки, проверяя, нет ли на латексе крови, и плавно погрузился до упора. Вышел полностью, погрузился, неспешно, уже не тараня, а растягивая под себя неожиданно узкое тело. В чём прелесть анального секса, так это в том, что какой бы раздолбанной ни была задница, после перерыва мышцы стягиваются до исходного или близкого к тому состояния. Исключением служат только особо запущенные случаи, когда требуется хирургическое восстановление мышц. Интересно, сколько человек так же трахали Тома за время, прошедшее с развода? Драли его, а он стонал и подмахивал. Или не его, а он? Вряд ли, Том создан для того, чтобы его имели. Блядский котёнок с глазами невинного оленёнка. Теперь он на своём месте. Без предупреждения Оскар резко двинул бёдрами, выбив у Тома стон.

Провёл ладонями по спине Тома вверх, вдоль прогнутого позвоночника. Провёл по волосам, за которые не схватиться, короткие прядки проскальзывали между пальцев. А хотелось. Том смаргивал с ресниц выступившую ранее мелкую росу слёз. Передышки ему хватило, чтобы боль утратила огонь и ушла с первого плана; чтобы начать испытывать удовольствие от близости, до этого рвавшей на куски, от расслабляющих, распаляющих прикосновений пальцами по коже, за которыми тянулся. Хотел их вопреки себе. Даже когда Оскар снова набрал темп, врываясь в него нещадно, Том не провалился обратно в боль с головой. Боль была, но было и удовольствие. Том не мог понять: испытывает ли он наслаждение вопреки боли или стал больным и наслаждается ею? Стонал то ли от удовольствия, то ли от боли, жмурил глаза, кусая губы. Совсем чуть-чуть не хватило.

- Оскар, я не всё, - сбито сказал Том, когда Шулейман покинул его.

- А ты заслужил оргазм? – вопросил в ответ Шулейман, вытащив изо рта неприкуренную сигарету. – В другой раз постараешься лучше, и будет тебе счастье.

Это так унизительно. Должен заслужить оргазм? Разве он не полагается каждому по факту участия в сексе? Но обижался Том только на себя – за то, что не мог сказать что-то такое, чтобы Оскар его услышал, чтобы он оттаял и стал прежним. Хлопал глазами, не в силах сообразить, что делать со своим возбуждением, как пережить этот крайне неудобный физически и морально момент, чтобы выйти на осмысленный серьёзный разговор. Глаза его лихорадочно блестели, взгляд абсолютно шалый, тёмный, тягуче затягивающий. Такой сексуальный. Если бы только что не кончил, не удержался. Собственно, почему если бы и нет? Оскар редко ограничивался одним разом и по-прежнему был слишком молод, чтобы не мочь продолжать.

Бросив на тумбочку сигарету, которую так и не зажёг, Шулейман ловко поднялся и снова нагнул Тома, уткнув лицом в постель. Налёг на его спину, искусительно спросив над ухом:

- Хочешь ещё?

Том всхлипнул, дёрнулся, ненамеренно сильнее прижавшись к его горячим и жёстким бёдрам. Не понимал себя. Не понимал, почему после причинённой боли у него стоит колом и течёт; почему не стыдно от того, что у него, как у последней сучки, течёт спереди и сзади. По промежности и внутренней стороне разведённых бёдер медленно, вязко стекала смазка, которой Оскар не пожалел. Раскатав на себе новый презерватив, Шулейман въехал в растянутую, скользкую дырку, навалился на Тома, обхватив медвежьими объятиями поперёк живота, куснул в ямочку между плечом и шеей. Том упёрся лбом в матрас. Жмурил глаза, всхлипывал, хрипел и стонал. Сходил с ума от того, что сходит с ума. Как сходит – камнем по склону в бездну.

Вчера Том кончал тихо, но сейчас стонал громко и гулко, несдержанно. Так Шулейману определённо нравилось больше, всё-таки бьющие через край эмоции Тома – это отдельный вид искусства и отдельное удовольствие в постели с ним. Дождавшись последней его судороги, Оскар вышел, стянул резинку и рукой довёл себя до разрядки, излившись туда же, Тому между ягодиц, где и так было очень мокро. Хотелось бы спустить внутрь или сунуть сейчас, растянуть масляное послевкусие оргазма, но безопасность превыше всего.

Том упал на спину и лежал с подогнутой ногой, с глазами в потолок, тщетно пытаясь выровнять загнанное дыхание, от которого ходуном ходила грудная клетка под форменной майкой, которую Оскар с него не снял. Потом повернул голову к Оскару, привстал, всё ещё немного задыхаясь.

- Оскар, теперь мы поговорим?

- Говорят ещё, что только женщин тянет на разговоры после секса, - хмыкнул Шулейман и взял с тумбочки брошенную сигарету. Взглянул на Тома. – Тебе повторить вчерашний текст или помнишь?

- Ты меня опять прогоняешь?

- Нет. Я указываю, что ты должен сделать. В данной конкретной ситуации ты должен уйти, - разъяснил Оскар.

- Почему? – спросил Том с искренним грустным непониманием и надеждой, что Оскар хоть что-то объяснит, что-то скажет, чтобы он мог за это зацепиться.

- Давай не будем доводить до применения силы? – произнёс в ответ Шулейман. – Собирайся и уходи.

Том не стал спорить. Встал и взял свои штаны и трусы, но не начал одеваться, переступил с ноги на ногу. Потому что сзади и между ног мокро и липко, это и сейчас приносит дискомфорт, а потом будет хуже, всё засохнет и будет липнуть до конца рабочего дня, способствуя ощущению себя грязным, оттраханным и выброшенным, что по факту является правдой.

- Ты приедешь завтра? – подняв взгляд к Оскару, спросил Том.

Тот не дал никакого однозначного ответа:

- Посмотрим.

Но этого слова Тому хватило для надежды на будущее, что даёт силы принять что угодно. Шулейман великодушно разрешил:

- Можешь принять душ. Но потом уйдёшь, - подчеркнул он.

Слегка кивнув, Том ушёл в сторону ванной комнаты. Помылся под тёплыми, почти горячими струями, расслабившими мышцы и снявшими часть неприятных ощущений в нижней части тела. Хотелось растянуть этот момент, но, увы, невозможно мыться бесконечно. Перекрыв воду, Том переступил порог душевой кабины и обернул вокруг бёдер теплое к телу белоснежное полотенце. Прошёл по замкнутой комнате, оставляя на полу следы, которым суждено исчезнуть. Том положил ладонь на стену, приятно тёплую благодаря встроенному обогреву, узорчато каменную, гладкую. Прикоснулся к части Оскара, к его миру, который по большой глупости считал себе чуждым. Но больше Том не убежит. Лучше поздно, чем никогда понять себя.

Но и в ванной тоже не останешься жить. Том оделся и вышел в коридор, остановился и обернулся около входной двери. Посетила мысль и желание – спрятаться где-нибудь в номере, дождаться ночи, тихонько лечь к Оскару под бок, и тогда он точно не прогонит, потому что это тоже рефлекс – обнять и оставить рядом, чтобы утром проснуться вместе. Но Том отказался от этой идеи, потому что он виноват, а значит, должен играть по правилам Оскара. Если Оскару нужно время, Том ему его даст.

Шулейман вышел в коридор, привалился плечом к стене, скрестив руки на груди. Том думал, что надо открыть дверь и выйти из номера, но оставался на месте и не поворачивался к двери лицом. Обвёл взглядом тело Оскара, прикрытое лишь трусами, и сглотнул – не от вновь проснувшегося вожделения – от голода, который есть жажда до человека, жажда не расставаться, кожей чувствовать тепло и иметь возможность прикоснуться в любой, любой момент.

Между ними протянулось молчание, не привычное, упокоенное, а натянутое струной, что обязана не выдержать и сорваться. Том шагнул навстречу и поцеловал, обвив Оскара руками за шею. Но только в мыслях, в другом измерении, которое не увидеть глазом, но которое оба прочувствовали. В свою очередь Шулейман тоже смотрел на Тома, что в паре шагов от него, цеплялся за масленичный честный взгляд. Как он это делает? Шагнул бы к нему, подхватил под бёдра и впечатал в стену, чтобы ногами обвил за поясницу, вгрызся поцелуем в податливые губы. Стиснул бы в объятиях и не отпустил, поселил в своей постели, посадил на цепь рядом.

Шулейман кивком указал на дверь, напоминая, что Том кое-что забыл. Том послушно отвернулся и вышел за порог. Играя крышкой стальной зажигалки, Оскар с прищуром смотрел на закрывшуюся за ним дверь. Том. Что в нём такого особенного? Внешность? Да, Том красивый, но и красивее знал и имел. Он интересная личность? Скорее – больная и двинутая на всю голову личность, с которой рядом гарантирован инфаркт в пятьдесят. Интересный собеседник? Нет. Умный? Нет. Кроме смазливой кукольной мордашки сплошные минусы. Но на него, сука, стоит так, как ни на кого и никогда ни до, ни после.

С металлическим щелчком захлопнув зажигалку, Шулейман вернулся в спальню и вальяжно развалился на подушках, наконец-то закурил, щурясь и глядя туда же, в сторону двери, за которую вышел Том.

Вчера они управились за обеденный перерыв, но сегодня Том опоздал на сорок минут. Хорошо, что проверяли далеко не каждый день, в исправительной системе упор делался не на жёсткий контроль, а на сознательность самих преступников. Вернувшись на свой участок, Том надел перчатки, взял копьё и приступил к работе. В отличие от вчерашнего дня, сегодня Том мог продолжать работать, хотя и чувствовал себя вымотанным и растерянным от того, что Оскар обращался с ним совсем не так, как он привык. Потому что у него есть надежда и цель – добраться до следующего дня и новой, почти обещанной встречи.

Том будет ждать столько, сколько потребуется. Ждать он умеет. Наверное. Никогда прежде ждать чего-то ему не приходилось, чаще впадал в шок от того, что нечто случилось слишком резко, например, как в тот раз, когда Оскар в душе признался ему в любви. Или в то утро, когда Оскар преподнёс ему кольцо, которое он необдуманно надел, не додумавшись, что оно означает, и хотел скорее снять, когда Оскар озвучил предложение вступить в брак. Теперь Том мыслил иначе и ни за что бы не испугался. Взглянул на безымянный палец левой руки, на котором после развода ощущал пустоту, нехватку. Скоро всё будет по-прежнему, с кольцами на пальцах и официальной семьёй. Больше никогда он не будет одиноким. Том улыбнулся уголками губ собственным светлым мыслям о том, что ему на самом деле нужно.

***

Шулейман хотел ограничиться двумя встречами, но на третий день был в том же месте и в то же время. Поставив локоть на дверцу, смотрел на Тома через открытое окно, ждал, когда он поймёт призыв. Том понял, оставил инструменты, подошёл и, как и в прошлый раз, остановился, ожидая подтверждения правильности своих мыслей. Оскар махнул рукой в приглашающем жесте и положил правую руку обратно на руль. Хлопнула закрывшаяся дверца, машина поехала в сторону уже знакомого отеля.

- Я голоден, - жалобно сказал Том после изнуряющего, снова вывернувшего наизнанку секса, из-за которого третий день не попадал на обед.

- Зайди куда-нибудь по дороге, - Шулейман отвлёкся от застёгивания джинсов и достал из бумажника деньги.

В неприятном удивлении Том посмотрел на брошенные на постель сотенные купюры и поднял взгляд обратно к Оскару.

- Мне не нужны деньги, они у меня есть. Я думал, мы закажем еду в номер и пообедаем вместе.

- Я уезжаю, - ответил Оскар и надел рубашку, снизу вверх застёгивая пуговицы.

- Куда? – Том быстро сел, испугался того, что Оскар бросит его, уедет из города.

- В свой отель.

Том в недоумении свёл брови, спросил:

- Ты живёшь не здесь?

- Нет, я остановился в другом отеле, том, где мы были позавчера.

Ответ Оскара не прояснил ситуацию, но добавил вопросов. Не обращая внимания на дискомфорт внизу, Том придвинулся ближе к краю кровати, ближе к Оскару.

- Почему ты привозишь меня не в тот отель, где живёшь? – не мог понять Том.

- Потому что там я живу, а здесь развлекаюсь с тобой, - удостоив его беглым взглядом, отозвался Шулейман. – Не хочу смешивать.

- Оскар...

Том вытянулся к парню, начал движение, чтобы встать с кровати, но Шулейман остановил его словами:

- Всё, я поехал. Можешь остаться и заказать что-нибудь. Номер оплачен, - и ушёл.

Потеряв в его лице тянущий вверх стимул, Том обмяк, сев на пятки, опустив плечи. С грустью смотрел в сторону двери, разделившей его с счастьем до... До завтра?

Но сидеть так бесконечно нельзя, нет смысла, поскольку Оскар ясно дал понять, что не вернётся сегодня. Том оделся и, оставив деньги на кровати, покинул номер. По дороге купил большой бутерброд с румяной пухлой булкой и, натянув на одну руку резиновую перчатку, второй обедал, попутно собирая мусор.

Наступившие выходные стали для Тома испытанием. Ни в какой парк Багатель он не поехал, хотел следовать плану, почти собрался на выход, но понял, что это не то, не хочет он никуда ехать, не сможет наслаждаться красотой и заметить новые впечатления. Просто в других декорациях будет думать о том же, об Оскаре, о том, что между ними происходит и что это совсем не то, чего ожидал от долгожданной, выстраданной встречи. Но не то временно, временно ведь? Тем более вдруг Оскар приедет, Том должен быть дома.

Том ждал Оскара каждый час, каждую минуту. Не включал телевизор, чтобы не заглушал, в ожидании смотрел на дверь, но дверной звонок не звонил. Том кругами ходил по квартире и возвращался на синий диван, откуда видно входную дверь. Прислушивался во время приёмов пищи, вкуса которой не ощущал толком, поскольку всё внимание отвлечено и сосредоточено на другом. В тишине так громко стучали столовые приборы об тарелку.

Вечером субботы Том выглядывал в окна. Высматривал кричащую яркую машину красно-оранжевого цвета, но всё не то, все мимо. Утром воскресенья он всё-таки сходил на рынок за свежими продуктами, что стало традиционным для выходного дня. Потом к часу, когда обычно Оскар приезжал, отправился на рабочее место в надежде, что тот приедет, несмотря на выходной. Час прождал, обнимая себя за локти, но Оскар не приехал. Пришлось признать, что они, наверное, не увидятся до конца выходных.

Перед сном Том истово надеялся, что понедельник принесёт новую встречу, и одновременно боялся, что её не случится. Что завтра будет обычный рабочий день, каких, одинаковых абсолютно, было много до прошедшего вторника. Что Оскар просто уехал и больше не вернётся, и ему снова останется лишь неопределённость ожидания и бесконечные мысли о том, что будет, когда они смогут поговорить и будет ли в этом тогда какой-нибудь смысл.

Том не думал, что когда-нибудь будет так сильно ждать начала трудовой недели. Ничего больше ему не оставалось, как верить, что понедельник принесёт счастье. Утром понедельника Том приехал на участок даже раньше начала рабочего дня, работал исправно, но механически, а сам смотрел, смотрел, смотрел по сторонам.

За выходные Шулейман оторвался в понедельник: едва переступив порог номера, нагнул Тома над столиком у двери, отполированным до холодной гладкости. Всё со стола сыпалось на пол, лужей разлилась вода из разбившейся вазы, в которой стояли свежие белые каллы. Не нарочно Том наступил на один цветок, сломав нежный стебель. Хватался за рёбра столика, наполовину сорвал со стены молдинг, за который цеплялся пальцами в поисках точки опоры под сокрушающими точками. Потом сам упал, когда Оскар отпустил и отстранился. Сел голым задом на мокрый пол – повезло, что не на осколки, - потому что ноги отказались держать, мышцы размякли бесполезным желе. Сидел с взломанным, развороченным нутром, тяжело дыша ртом, и снизу смотрел на Оскара без капли злости, лишь налёт растерянности отражался в глазах, что стала уже обычным, главным чувством.

Шулейман стиснул в кулаке майку на его плече и потянул вверх, вздёргивая на ноги. Бесцеремонно стащил с Тома болтающиеся на щиколотках штаны с трусами, туда же, в кучу, обувь и повёл за собой. Том путался в ногах, шёл как пьяный, но шёл послушно, бездумно. Шулейман толкнул его, усадив на край кровати, встал перед ним, пахом у лица, и велел:

- Соси.

На секунду Том вскинул к лицу Оскара удивлённый взгляд и разомкнул губы, провёл кончиком языка по терпкой на вкус головке ещё не опавшего члена. Придержал пальцами у основания, взял на треть длины, плотно сомкнув губы, втянув щёки, прикрыв глаза с подрагивающими ресницами. Сейчас без презерватива. Во рту тоже всякая зараза может водиться, но... Но. Продолжить мысль Шулейман не мог и не хотел, потому что может получиться что-то такое, что самому не понравится. Он надавил Тому на затылок, побуждая не юлить при помощи рук и брать до конца.

Под давлением Том убрал руку и подался вперёд, и ещё, и ещё, пока не уткнулся носом в подстриженные тёмные волосы в паху, пока член не проскользнул в горло. Больше Оскар не отпускал, держал за затылок, давил, директивно направлял движения его головы, не позволяя отстраниться. То ли отвык, то ли от неожиданности и того, что не сам управлял процессом, но Том давился и периодически кашлял, распахивал рефлекторно мокнущие глаза. Но не пытался вырвать себе хоть сантиметр свободы, лишь непроизвольно пару раз подался назад.

Шулейман драл его в горло, не обращая внимания на давящиеся хрипы, получая от них удовольствие, потому что слёзы на глазах не настоящие, а рефлекторные, это видно. Оскар освободил рот Тома, позволяя продышаться. Провёл головкой по губам, по щеке, прорисовывая кривую улыбку до скулы. И снова надавил на его губы, сунул за щёку. А ему идёт. Насладившись лицом Тома с оттопыренной щекой, за которой ходил его член, и мягкой, горячей слизистой, что во всём организме плюс-минус одинакова, он вернулся к глубокому и жёсткому сексу.

Кончив, Шулейман отстранился, провёл большим пальцем по подбородку Тома с бело-вязкими, скользкими потёками смеси слюны и спермы, коснулся подушечкой пухлой нижней губы. Ожидал, что Том лизнёт его палец, но тот не шелохнулся и только смотрел на него снизу с каким-то непонятным, пробирающим ожиданием в глазах. Что происходит в его голове, как понять? Не сейчас, сейчас это уже не его проблема, но в принципе. Том простой так придорожная ромашка и одновременно сложный, как недоказуемые физические теории.

Оскар наклонился и поцеловал Тома, пробуя собственный вкус с его податливых губ и языка. Он первый и последний, кого Шулейман целовал после минета, потому что целовать чей-то рот после своего члена не фу, но ниже его достоинства. Зачем целовать кого-то после секса? А с Томом по-другому. Гадость мелкая, всё с ним по-другому, всё с ним ярче и вкуснее. Закончив поцелуй, Шулейман обошёл кровать и сел на противоположный край, подогнув под себя ногу. Закурил.

- Мы там бардак устроили. Надо убрать, - произнёс Том.

- Уборщик – это прямо твоё, - в ответ высказался Шулейман.

Том проглотил обижающее замечание, лишь грустным взглядом дал понять, что ему неприятно. Надел трусы и пошёл к входной двери, где всё перевёрнуто и рассыпано. Аккуратно, стараясь не порезать руки, собрал осколки некогда красивой вазы. По одному собрал нежные белые цветы, источающие тонкий сладкий аромат, ощутив укол печали от того, что один цветок погиб, растоптан, пусть всем им, срезанным, жить оставалось недолго. Но Том не отправился на поиски другой вазы, а сложил букет на столик и вернулся в спальню, чтобы задать вопрос.

- Оскар, ты обижен на меня?

- Похоже на то? – в ответ поинтересовался Шулейман, наградив его внимательным взглядом.

- Да. Ты как будто специально отыгрываешься за ту боль, которую я тебе причинил. Твоя злость обоснована, и я тебя не осуждаю за неё. Но знай – я невиновен перед тобой. Если только в том я виноват, что болен, но в этом я не могу быть виноват, потому что не могу это контролировать. Оскар, у тебя нет причин злиться и обижаться на меня, я тебя не предавал и не бросал.

- Какая речь. Жаль, что мимо, - подпирая кулаком щёку, скучающе сказал Шулейман.

Непонятно откуда набравшись смелости, Том твёрдо качнул головой:

- Не мимо. Оскар, я ничего не имею против секса, я его тоже люблю. Но я не хочу тупо трахаться.

- Либо мы тупо трахаемся, либо я уезжаю, - поставил ультиматум Оскар.

Том подошёл, забрался на кровать, сев перед ним на пятки, уперев руки в колени.

- Посмотри на меня и скажи, что ничего ко мне не чувствуешь.

- Смотрю и говорю – мне на тебя плевать, - честно глядя на Тома, произнёс Шулейман тем же скучающим тоном. – Но я никогда не откажусь от секса и не прочь скоротать время с тобой.

Несколько секунд Том в молчании рассматривал его лицо и неожиданно самоуверенно сказал:

- Лжёшь. Секс ты можешь получить от кого угодно, но ты возвращаешься за мной.

Оскар удивлённо приподнял брови, не став скрывать, что внезапная наглость тощего недоразумения произвела на него некоторое впечатление.

- Окей, подловил, - сказал он. – Секс с тобой нравится мне немного больше, чем с другими. Но не настолько больше, чтобы ради него терпеть твою болтовню. Так что повторю – либо тупо трахаемся, либо я возвращаюсь в Ниццу.

Том хотел возразить, стоять на своём, потому что не имел сомнений, что на уровне чувств между ними не только секс. Шулейман вновь выгнул брови, смотрел с провоцирующим ожиданием в глазах: «Давай, говори, дай мне повод исполнить угрозу». Том благоразумно отступил, потупил взгляд, показывая, что сдаётся.

- Так-то лучше, - произнёс Шулейман, - и больше не совокупляй мне мозг. А теперь – на выход.

- Но я же замолчал? – Том вскинул к нему взгляд.

- И что? Дважды я уже кончил, пока мне больше не надо. Вперёд, - Шулейман вытянутой рукой указал в сторону двери и взял из пачки вторую сигарету.

Том поджал губы, но без пререканий собрался и ушёл, не сказав больше ни одного слова. Шулейман не провожал. После ухода Тома он долго сидел на кровати, курил и задумчиво смотрел в сторону двери.

Пошла вторая неделя в Париже. Шулейману пришлось признать, что быстро и просто он не уедет. Тому он мог лгать, что ничего особенного его не держит, а себе – тоже мог, но не видел смысла. Держит, ещё как, влечёт, привязывает, приклеивает. Если уедет, внутренности вывернет наружу и потянет туда, куда отказался пойти целиком. Рассудив о плюсах и минусах, Оскар предпочёл менее опасный для здоровья вариант и решил остаться в столице на неопределённое время. Пока не попустит. Пока... Потом будет видно, до каких пор.

Оскар привык брать от жизни всё самое лучшее, и если Том даёт ему что-то, чего не может получить ни с кем другим, тоже надо брать. И будь, что будет. Простая мораль: хочется – делается. Не нужно усложнять, пускай прошлый опыт подсказывает: «Повернись в противоположную от него сторону и беги, сотри себе память о встрече глубоким запоем, запрещёнными препаратами, беспорядочными связями». Сейчас всё по-другому. Может быть, ему и хочется Тома, но эта паскудная немощь больше не имеет над ним власти.

Желание повременить с возвращением домой Шулейман принял без боя. Только существовало одно маленькое но. Оскар позвонил тому, кто ждал его дома, и сказал, что задержится в Париже на некоторое время. Потом позвонил отцу. Не зная подоплёки его просьбы, Пальтиэль с радостью согласился помочь сыну.