Одиночество

Я смотрю на тебя, ты глядишь на меня –

Искра, буря, безумие.

Mary Gu, Безумие (Oxxxymiron, ЛСП cover)©

Все больше расцветал май. Вспоминалось, как ровно два года назад поехали в Швейцарию, что стало моментом слома. Том понимал, что покушение и пережитые во время него растерянность и страх, серьёзное ранение и холодок дыхания смерти, вновь поступившей к нему, на самом деле не провокаторы. Не будь всех тревог и сомнений, что таились под кожей, внутри черепной коробки и истончили психику, покушение не повлекло бы раскол. Но оно стало последней каплей, ударом молоточком по хрупкому стеклу, от которого во все стороны поползла паутина трещин, и стало лишь вопросом времени, когда оно рассыплется, возродив и призвав того, кто создан спасать. Не будь этого удара, продержался бы ещё какое-то время, возможно, годы, и, может быть, смог бы вырасти и переосмыслить себя, их отношения, не выпадая из них. Не случись в его жизни подвала, полный раскол мог бы никогда и не произойти, мог бы всю жизнь прожить с его спящей формой, зародившейся в нём в раннем детстве, не ведая, что с ним не так.

Но не мог думать о том, что бы было, если бы не поехал с Оскаром, следовательно, не попал бы под обстрел. Первая же попытка размыслить споткнулась о единственный вариант не случившейся реальности, и больше не трогал эту тему. Потому что именно он, играя, толкнул Оскара, что отвело его из-под самой первой пули – квинтэссенции неожиданности, летевшей в голову, от которой охрана не защитила. Потом охрана включилась, сделала всё возможное и спасла их, но в ту секунду сыграла случайность одного необдуманного движения. Не будь его рядом в тот день, Оскара не было бы. Сидел бы дома, цельный и похоронил его. От этой мысли мертвящий холод по коже. Том поспешил выбросить её из головы, растворить образы в сознании. Лучше сотню раз разбиться и собраться из осколков, чем потерять навсегда и безвозвратно; чем жить с тем, что мог бы что-то изменить, но не был рядом.

Также Том не думал о том, что вовсе не покушение, которое успешно пережил физически и морально, стало тем самым щелчком. Не мог ответить себе на вопрос: как могли стать последним провокатором не страшные обстоятельства, а возвращение домой с любимым человеком? Но обязательно ответит, не побоится посмотреть правде в глаза. Они вместе обсудят, как так могло получиться, проговорят всё, что нужно было проговорить давно. Через год в лучшем случае. Настроение портилось, когда думал о том, как будут решать проблемы, которые уже незначительны, неактуальны, потому что изменился, повзрослел, многое понял, и вспоминал о времени, что не на его стороне. Через год ему будет двадцать восемь, ближе к двадцати девяти. Какой кошмар. Сколько времени потеряно впустую из-за его глупости.

Май набирает обороты и повышает температуру, пахнет цветущими розами из парка Багатель и смолой дорожных работ, что проходят неподалёку. Днём уже прилично припекает, в последнюю неделю Тому пришлось каждый вечер стирать пропитанную потом футболку, и вечерний душ стал обязательным ритуалом, иногда заменял им принятие водных процедур утром, чтобы поспать чуток дольше, и только чистил зубы. Летом будет ещё хуже. Солнце в зените, разогретый асфальт, источающий токсичный жар, забивающий кожу пылью, под которой невозможно дышать, футболку можно будет выжимать. А зимой что будет? Зимы в Париже, конечно, не финско-злые, но Том человек теплолюбивый, ему много не надо. Восемь часов на открытом воздухе в холодную зимнюю пору, в любую погоду – жуть! От одной мысли хочется сдохнуть прямо сейчас, чтобы в декабре не ходить с соплями по колено. Готов был дать голову на отсечение, что заболеет максимум на третий день. Но продолжит работать, потому что «я в порядке», и что, заработает в итоге пневмонию и попадёт в больницу? Потом это время приплюсуют к сроку наказания, такими темпами оно может растянуться не на один год. Том не знал, что в законе об исправительных работах прописано по поводу больничных, но думал, что ему не повезёт.

Розы пьяняще пахли, дополняя гамму оттенков городского воздуха узнаваемым сладким ароматом и почти гарантируя головную боль. Съездить, что ли, в парк Багатель, посмотреть, что там? Да, в субботу и съездит и заодно посетит Булонский лес, частью которого и является самый красивый парк французской столицы. Также можно устроить себе экскурсию в Версаль, там однажды Джерри снимался. Том не знал, может ли обычный человек пройти на дворцовую территорию, но эту информацию наверняка можно уточнить в сети. А другой дворец, Тюильри, что вместе с Лувром составляет единый дворцово-парковый комплекс, Том уже посетил две недели назад, решив не ограничиваться музеем, раз уж он там и никуда не торопится. Впрочем, Тюильри Тома не впечатлил, но о Версале помнил памятью Джерри – в теплое время года это потрясающей красоты место, особенно если находишься в нём не по работе.

В эту субботу Багатель, в следующую Версаль. Есть какой-никакой план, есть маленькая цель, к которой идешь через трудовые будни. А в воскресенье домашний отдых, чтобы набраться сил для новых пяти дней физического труда на улице. Вот как живут обычные люди на пятидневке: ждут выходных, но выходные проходят быстро, и они снова ждут. Бесконечный замкнутый круг, за которым может пролететь вся жизнь, а ты и не заметишь в ожидании «счастливого дня», который никогда не наступит, если остальные дни ты не живёшь, а ждёшь. Давно Том понял, какое это счастье – работать, когда хочется, а не потому, что надо. Но сейчас понял это ещё сильнее, глубже, потому что никогда прежде не был вынужден изо дня в день от звонка до звонка заниматься нелюбимым делом. Исключение – когда он работал домработником у Оскара, но тогда у него и притязаний не было, и сравнивать было не с чем. Но перед миллионами несчастливых людей, запертых в системе дом-работа-отрыв в выходные, Том имел преимущество – у его унылой, вынужденной жизни есть конкретный срок, один год. Выдержать можно что угодно, если известно, когда оно закончится. Другим везёт меньше, они годами, десятилетиями не могут вырваться из спячки, в которую погружает такая жизнь, а потом, на закате жизни, с ужасом и горечью сознают, что и не жили. Том тоже жил бы так, если бы не Оскар, если бы не Джерри. Потому что собственные притязания завелись у него совсем недавно, а без них согласился бы на любую работу и застрял на ней.

Ещё Том хотел бы посетить одно место за пределами Франции – знаменитые бескрайние полосатые поля тюльпанов в Нидерландах, например, в районе Эммелорда или в провинции Северная Голландия. Но это когда закончит отбывать наказание, потому что отпуск во время исправительных работ не предусмотрен, а лететь туда и обратно после трудовой недели и перед началом новой совсем не то удовольствие. Да и цвести тюльпаны заканчивают в середине мая, то есть уже. Закончит исправительную работу и съездит, как раз будет новая весна. А пока можно обратить внимание на другие цветочные поля, что находятся в границах Франции – лавандовые поля в Провансе. Незаслуженно забыл про них, хотя лаванда у Тома любимый цветок, единственный, который нравится не потому, что красив, как и все цветы, а потому, что чувствует к нему какую-то особую, душевную симпатию. Гугл подсказал, что цветёт лаванда в июне-июле, можно поехать в июне после двадцатого.

Прежде Том не бывал в Провансе, оттуда родом Марсель, только название города запамятовал. Марсель... Том скучал по другу, номер которого не знал наизусть, потому не мог позвонить, а адрес тоже «забыл», поскольку Марсель мог привести его к Оскару, не раз провожал его до дома. Джерри всё предусмотрел. Но Том не злился на свою альтер, только грустил из-за того, что, возможно, и друга потеряет, растворится во времени дружба, которой дорожил, несмотря на редкость встреч. И останется только Эллис. Останется ли? После депортации во Францию ни разу ей не написал.

Хорошо, что скоро перерыв на обед, поскольку небо поджаривает лопатки. Уже пять месяцев любимая камера томилась в темноте сумки. Но Том сделал то, чего не делал давно. Достал телефон и, зажмурив правый глаз от яркого света, сделал фотографию так, чтобы кадр получился трёхэтажным по возрастанию: цвета розового цветок распустившегося куста, монохромный монумент здания и озарённое солнцем небо. Опубликовал сразу с подписью: «Весна пахнет розами и дорожными работами; моя весна в резиновых перчатках уборщика». Вторая часть подписи к фотографии своей руки, которую опубликовал в том же посте. Раз не может создавать профессиональное искусство, будет поэтичным и честным. Дождавшись первого лайка, что не заставил себя ждать, Том заблокировал экран, убрал телефон обратно в карман и вернулся к неуважаемой грязной работе.

Всё повторяется, правда, что жизнь циклична. Том прошёл путь от прислуги, работающей за кров и еду, до супруга Оскара Шулеймана, до того, кто и сам всё смог, создал себе громкое имя и капитал, и вернулся к низшей социальной ступени и самой грязной обслуживающей работе, которую более благополучными гражданами принято не замечать. Круг зациклился, пошёл новый виток. Только новый круг той же спирали проходит без Оскара.

Как опостылели эти мешающие, парящие кисти перчатки, эта униформа, явно разработанная для причинения моральных и физических страданий, чтобы преступники эффективнее исправлялись. Том утёр предплечьем лоб, который и не был мокрым, но уже привычка, неприятно проведя резиной по коже. Зубами поправил загнувшийся край резиновой перчатки, скривился, запоздало подумав, какую грязь неосмысленно потянул в рот, сплюнул в урну. Том сделал минутный перерыв, чтобы глотнуть воды из бутылки, что брал с собой. Отвратительно. Когда уже обеденный перерыв? Есть на удивление не хотелось, но хотелось уйти отсюда и не возвращаться. Не возвращаться не предлагалось и не представлялось возможным, но можно будет хотя бы уйти, переключиться на нормальные условия с кондиционером, с удобными стульями. Одна беда – на обед ходили в униформе, в которую переодевались не где-то поблизости, а дома, потому и в кафе чувствовал себя униженным и маргиналом, ловя на себе соответствующие взгляды. Том научился искусно думать матом и разговаривать тоже им, наедине с собой, но всё же.

Том посмотрел время на телефоне и, вздохнув о том, что до обеда ещё полчаса, продолжил уборку вверенной территории, которую какие-то сволочи исправно загаживали вновь и вновь. В метре от него плюхнулся большой стаканчик из-под кофе, выброшенный из проезжающей мимо машины. Подхватив стакан, Том со всего отмаха бросил его вслед владельцу.

- Свинья! Я здесь убираю!

Психанул. Тома всегда задевало, когда кто-то не ценил чужой труд, смотрел свысока, на почве чего не раз спорил с Оскаром и обижался на него, потому что Шулейман привык вести себя как та самая барская свинья и не считал нужным меняться или извиняться. И сейчас его особенно задевало то, что кто-то плюёт на – его работу. Не надо осложнять ему и без того дерьмовую жизнь. Как Оскар когда-то схлопотал грязной половой тряпкой по лицу за скотство, так и этот неизвестный козёл заслужил.

Стаканчик достиг цели, ударился в заднее стекло суперкара от Феррари необычного кричащего цвета «красный апельсин». Открылся от удара, плюнул остаточными каплями кофе. Тома не волновала ни запредельная предполагаемая цена подбитого автомобиля, ни то, кто может быть за рулём такой тачки. Знает такие, ездил, ничего особенного. И водят их не боги, а тоже люди с возможностями полубогов.

Машина остановилась, не доехав до перекрёстка. Опустилось тонированное стекло. Том ничуть не струсил и сжимал кулаки, готовый дать словесный бой за свою правоту. В окне автомобиля появилась рука, легла предплечьем на поверхность дверцы, куда уходит стекло, и, наконец, взору предстало лицо водителя.

- Кто ещё мог так поступить? – произнёс Шулейман.

У Тома выбило воздух из лёгких, мысли из головы, ощущение почвы под ногами, а сжатые в кулаки пальцы безвольно расслабились. Широко раскрывшимися глазами он смотрел на Оскара, пригвождённый его взглядом к месту. Это Оскар, живой, настоящий, в каких-то пятнадцати метрах от него, заговоривший с ним. Оскар, ради встречи с которым за год всеми правдами и неправдами вскарабкался на вершину, на встречу с которым не надеялся в ближайший год, потому что нет шансов. Но встреча случилась. Вот он, перед ним, смотрит внимательно и с лёгкой небрежностью, прошивает взглядом.

- Оскар... - слетело с губ.

Если он сейчас уедет, Том не догонит, даже если отберёт чью-нибудь машину, не догонит, и снова останется только ждать. От понимания, что Оскар может просто уехать, и он никак не сможет его остановить, эйфория оторвавшего от земли счастья столкнулось с чёрным отчаянием вероятного падения, что ещё не случилось, но страшно уже. Страшно до встающего в груди сердца, а ноги вросли в твердь, которую не чуют, не откликаются на ничтожные искры импульса: «Беги к нему, пока не поздно». Том сглотнул, не в силах отвести взгляд, не в силах сделать шаг. Забыл моргать, только ресницы неровно дрожали.

Шулейман не слышал, но узнал движения губ, выговаривающих его имя коверкано, с двойными ударением на обе гласные, потому что Том забылся. Дай ему сейчас пистолет и скажи застрелиться, и Том ничего не сделает, просто не поймёт, чего от него хотят. Мир схлопнулся, поблек, обратился беззвучным вакуумом застывшего мгновения, осталась только рука с узнаваемой яркой татуировкой, оголенной закатанным рукавом, и самое родное лицо, будто из видения, из самой смелой сумасшедшей мечты, поскольку в реальности так не бывает. Их свели не колоссальные усилия, не успех, а беда и стакан из-под кофе.

Оскар обвёл Тома взглядом с головы до ног и махнул рукой:

- Садись в машину, - и скрылся в салоне.

Сердце споткнулось и сорвалось в такой галоп, что впору задохнуться, разреветься, сделать тройной кульбит через голову. Стянув резиновые перчатки, Том бросил их на газон вместе с копьём и поспешил к красно-оранжевому автомобилю. Открыл дверцу, до последнего боясь, что машина сорвётся с места и переедет ему ногу и сердце, и захлопнул её за собой, приземлившись в удобнейшее кожаное кресло. Всё, можно выдохнуть. Но выдохнуть не получалось, разве что вовсе перестать дышать, оставить телу работать на каком-нибудь другом ресурсе, сейчас оно справится, не заметит, что лёгкие опустели. Сердце колотилось – во всём теле, в каждой клеточке, даже в костях, казалось, ощущал его пульсацию, а кончики пальцев нервно покалывало. В противовес ему Оскар был спокоен и невозмутимо тронул машину с места.

Внутри взорвалась сверхновая, но вместо света принесла пропитанную светом темноту, пожирающую способность быть рациональным. Каламбур, бессмыслица, но так Том ощущал, и если бы попросили описать свои чувства, изошёлся на слова и сошёл на них с ума. Вместе. Они едут куда-то вместе. Вот так, посреди рабочего весеннего дня, в котором ни на что не надеялся. В голове роились, жужжали, доводили извилины до перевозбуждённого зуда мысли и все слова, которые планировал сказать, которые должен сказать, отчего накатывало головокружение и дереализация. Раз за разом сталкивались, высекая обжигающие искры, безумное, почти болезненное счастье и страх от того, что не имеет права на ошибку, что сказка может передумать, вильнуть хвостом и упорхнуть из-под носа.

Том повернул голову к Оскару и, посмотрев на него минуту, сказал то, что всё в себе умещало.

- Ты всё понял?

- Да, - односложно ответил Шулейман, не отвлекаясь от дороги, за которой следил с серьёзным лицом.

Понял. Конечно понял, Оскар же такой умный и знает его лучше, чем кто-либо другой! Но Том не остановился, прорванной платиной сбивчиво изливал Оскару правду, объяснял, что то был не он, а Джерри, что не предавал, что любит и хочет быть с ним, какие усилия прилагал, чтобы вернуться. Шулейман ничего не отвечал. За минуту успев рассказать всё самое важное, Том замолчал, но дышал сбито, сидел как на иголках, ёрзал, бросал на Оскара взгляды в не стихающем предельном шторме эмоций.

- Останови машину, - попросил Том.

И испугался неосмысленной просьбы, когда Оскар послушался и свернул к обочине, но поворачивать назад поздно, потому что толкнуло вперёд. Отстегнув ремень безопасности, Том приблизился к Оскару для поцелуя, но не поцеловал. Поскольку не услышал «Прощаю», ситуация непонятная и он не в лучшем виде, душ бы хотя бы принять. Том замер в десяти сантиметрах от лица Оскара, ни туда, ни обратно, лишь губы приоткрывались и смыкались в безмолвном чём-то и облизывал губы.

Невыносимо долго Шулейман разглядывал его лицо и, наконец, положил ладонь на затылок и наклонил к себе, стерев разделяющее расстояние, прижимаясь губами к губам. Ещё один взрыв, кувырок ополоумевшего сердца, в груди беззвучный стон, всплеск влаги на ресницы, потому что запредельно. Том и не думал смыкать зубы, позволял языку Оскара орудовать у себя во рту и вылизывал в ответ, в одичалом, голодном чувстве нестерпимого счастья всем телом тянулся, толкался навстречу. Хотел обнять, но Оскар убрал его руку со своего плеча и вскоре прервал поцелуй. Вывел машину обратно на дорожную полосу.

Том сидел с лихорадочным блеском в глазах, расфокусированным бегающим взглядом. Сердце долбилось так, что можно записать на свой счёт три микроинфаркта. Пытался выдохнуть, перевести дыхание, чтобы не задохнуться, не упасть в темноту, лишившись чувств. Немного придя в себя, глянул на Шулеймана.

- Оскар, ты веришь мне? Это был не... - по новой заговорил Том.

- Потом поговорим, - остановил его Шулейман.

Том послушно закрыл рот, потому что, в самом деле, сейчас не самое подходящее время для откровенных разговоров, главное уже сказал, а остальное лучше обсудить в более спокойной обстановке, дома. Но немного ошибся с пунктом назначения: они приехали в отель, что, впрочем, не расстроило, только заставило почувствовать себя ещё чуть более растерянным. До Ниццы ехать не один час, и логично, что раз Оскар в Париже, то он где-то остановился.

На четырёх мраморных ступнях роскошного вестибюля отеля Том умудрился споткнуться, потому что ноги ватные, а голова никакая от всех волнений и опьянившего счастья. Шулейман поддержал его под локоть, не дав упасть. Блондинка с конским хвостом за полукруглой стойкой регистрации, мягко говоря, удивилась, увидев в их статусном заведении человека в униформе уборщика улиц на исправительных работах, но не позволила себе и тени подозрительного взгляда, поскольку рядом с парнем был Оскар Шулейман. Хочешь продолжать работать и получать зарплату – делай вид, что всё в порядке, и красиво улыбайся.

То ли отвык, то ли из-за понимания, как выглядит, Том чувствовал себя некомфортно в этой дорогой обстановке и понимал, что на дверь ему не указали только из-за Оскара рядом. Зеркальный лифт, работающий неощутимо. Коридор, устланный бардовой ковровой дорожкой с утонченным узором по краям. Апартаменты-люкс на четвёртом этаже из пяти. Сердце не успокаивалось.

Пройдя в номер, Том повернулся к Оскару, но не успел сказать и слова. Как только закрылась дверь, Шулейман налетел на него, схватил за задницу так, что Том против воли выгнулся бёдрами вперёд, вжимаясь в него. Губы немели, болели от диких, сминающих, кусающих поцелуев. Сталкивались зубами, задевали клыками, сплетаясь до глотки, а крепкие, ухватистые ладони так наминали ягодицы, что сердце потеряло последнюю надежду на здоровый ритм.

- Оскар, подожди. Давай поговорим, - пытался остановить их Том.

- Потом.

- Оскар...

Том быстро оставил слабые попытки сопротивляться ломающей страсти и напору Оскара. Сам тоже хотел, год и четыре месяца был лишён его, и если бы после этих поцелуев между ними ничего не случилось, если бы вернулся сегодня в квартиру в историческом центре города, точно стёр бы ладонь. Не отходя от двери, Шулейман развернул Тома лицом к стене, спустил с него мешковатые форменные штаны вместе с бельём. Как-то очень быстро, резко, это несколько сбило Тома с толку. Немного не так он видел их первый раз после разлуки, не представлял, как это случится, но не впопыхах в прихожей номера отеля.

- Оскар, давай пойдём в спальню? – сбито предложил Том, оглядываясь через плечо.

В ответ Шулейман надавил ему между лопаток, прижимая грудью и щекой к стене. Том замолчал. Пусть так. Какая, собственно разница? Не в первый раз, они оба хотят и знают друг друга наизусть, что исключает неудачный опыт. Том завёл руки за спину, ведя ладонями по бокам Оскара, чтобы ближе контакт, чтобы больше чувствовать.

- Руки убери, - осадил его Оскар. – Они у тебя грязные.

Хоть был не совсем согласен с его утверждением, ведь работал строго в перчатках, ни мусор, ни инструменты не касались кожи, Том послушно опустил руки вдоль тела, склонил голову, покорно подставляя шею. Шулейман расстегнул ширинку, пошелестел фольгой упаковки презерватива и, взяв Тома за бедро, толкнулся внутрь. Том распахнул глаза и раскрыл рот в беззвучном изумлённом и болезненном стоне. Не ожидал, что Оскар одним движением грубо вломится в него. Второе движение, проталкивающее толстый, обжигающе твёрдый член глубже в неподготовленное, сжимающееся тело. С губ Том сорвался вскрик:

- Оскар, больно!

Забыв о приказе не трогать руками, Том цеплялся пальцами за бёдра Оскар в попытке остановить его, затормозить, но тот не остановился, не сбавил напор, что распирает и может сломать что-то внутри.

- Больно!

- Заткнись и потерпи, - отрывистая фраза Оскара хриплым голосом в затылок.

Больно. Год и четыре месяца у Тома не было секса, брать его без смазки и растяжки, безо всякой подготовки и осторожности жестоко. Ресницы слиплись стрелками от невольных слёз. Том бился недолго, перестав сопротивляться, он зажмурился и упёрся лбом в стену, сотрясаясь под ударами сзади. Шулейман держал его одной рукой поперёк живота, чтобы не вырвался. Второй рукой обхватил за шею захватом, взял за подбородок, поворачивая лицо Тома к себе. Властно целовал, кусал раскрасневшиеся губы, шею, загривок, вжимаясь в его тело. Лизнул трогательный костяной изгиб нижних шейных позвонков, ощущая солоноватый вкус пота. Сомкнул зубы на тонкой коже. Раз разом сверху вниз, снизу вверх обводил взглядом тонкую, всё равно подставленную ему шею, открытую короткой стрижкой. Такую хрупкую и манящую, что можно переломить одним ударом, хочется вцепиться зубами.

Том дышал хрипло, позволял всё. Постепенно боль притупилась, тело вспомнило, как расслабляться и принимать. Том так и не смог снова возбудиться, но к своему большому удивлению всё равно кончил. Испытал странный, ненормальный, вымученный оргазм, потому что это всё-таки они, это всё-таки Оскар. От Шулеймана не укрылось, что дыхание его сбилось ещё больше, смешалось с тихими, глухими стонами, как вокруг него сжались мышцы, как напряглось всё стройное тело. А Том, когда восприятие реальности вернулось, чувствовал, как Оскар продолжает двигаться в нём, как кончает, но не ощутил привычной влаги внутри, так непривычно было с презервативом.

Получив свободу, Том повернулся, не предпринимая попыток подтянуть штаны, мешком болтающиеся на щиколотках. Сердце продолжало надрываться в висках. Что это было? Неважно. Важно – что будет.

- Одевайся и уходи, - бросил Шулейман, застёгивая ширинку.

- Что?

- Ты плохо расслышал? – Оскар удостоил Тома взглядом. – Говорю – одевайся и уходи.

В полном недоумении Том хлопал широко раскрытыми глазами, спросил:

- А ты?

- Я остаюсь.

- Как это? Мы разве не поедем домой?

- С тобой? – усмехнулся Шулейман. – Нет.

У Тома в глазах отразились шок, растерянность, страх. Дошло, что указание на дверь – буквально означает указание на дверь.

- Почему ты меня прогоняешь? – проговорил он, отказываясь верить. - Оскар, я же всё объяснил, ты сказал, что понял.

- Что с того? – резонно вопросил в ответ Шулейман. – Я хотел тебя трахнуть, я тебя трахнул и далее в твоём обществе не нуждаюсь. Свободен. Давай скорее, не утомляй меня.

- Но это был не я! – в отчаянии выкрикнул Том. – У тебя нет причин меня прогонять!

- Мне охрану вызвать, чтобы тебя выставили?

Охрану Оскар не позвал, но взял Тома за локоть и вышвырнул из номера. Стоя в коридоре со спущенными штанами, Том смотрел на захлопнувшуюся дверь и не мог поверить, что это правда. Но почему-то не бросился молотить кулаками в дверь и кричать, кричать, кричать, пока Оскар не откроет, пока не скажет что-то другое.

На рабочее место Том вернулся на автопилоте. Почему-то сказал таксисту остановиться раньше и остаток пути шёл пешком, походкой убитого зомби с неприятными ощущениями в определённой части тела. Татьяна ждала около брошенного им инвентаря.

- Ты извини, но выглядишь так, как будто тебя только что того, - с улыбкой не смолчала напарница.

- Чего того? – не понял Том.

- Ну, того, этого, - Татьяна выразительно округлила глаза.

Том нахмурился, силясь её понять, но через секунду бросил попытку и мотнул головой.

- Чего того этого? Я не понимаю.

- Поимели! – громким шёпотом расшифровала Татьяна, сбоку прикрыв рот ладонью.

- А. Да, того, - устало подтвердил Том, не имея сил на ложь, спор и растягивание разговора и не видя в этом смысла.

- Ты что, этот? – удивилась Татьяна, но ненадолго. – А, ну да, логично. И с кем? Только не говори, что с тем красавчиком на обалденной тачке, - снова улыбнулась она, полагая, что пошутила.

- Да, с ним.

- Да ладно! – воскликнула Татьяна. – Никогда не думала, что буду просить об этом парня, но – научи меня клеить мужиков! – добавила и хлопнула Тома по плечу.

Тому захотелось заковать себя в литые непроницаемые доспехи, чтобы Татьяна и кто-либо другой больше не достал его, и, желательно, пустить внутрь газ, чтобы не мучиться.

- Сомневаюсь, что я могу чему-то научить. Он как-то сам приклеился... - пробормотал в ответ Том.

- Прям сам? – хитро улыбнулась женщина. – Ехал мимо и не устоял.

- Это мой бывший муж.

Глаза Татьяны округлились.

- У меня нет слов, - произнесла она.

«Наконец-то», - подумал Том, но рано обрадовался, Татьяна себя оговорила, что сказать ей нечего.

- Кто бы знал, что я буду с такой цацой улицы убирать. Эх, правду пели у нас в нулевых, что нормальных мужчин не осталось, одни папуасы*. Том, ты не обижайся, я ж любя. Ты хороший, а вот насчёт красавчика на Феррари я в шоке.

«Высокопарной» аналогии папуасов с куда более грубым словом, воспетой одной женской музыкальной группой с российской эстрады начала века, Том не понял, потому обижаться и не собирался. Занялся работой. Но через полчаса понял, что работать сегодня нет никаких сил. Из-за ощутимого, усиливающегося при ходьбе дискомфорта ниже крестца; из-за того, что чувствовал себя пережеванным и выплюнутым, пропущенным через мясорубку. Хотелось лечь, и казалось, что если не сделает этого, упадёт посреди улицы, посреди рабочего дня, неожиданно разворотившего грустную упорядоченную жизнь, поскольку нет никакого стимула быть сильным и превозмогать себя.

Том опустил копьё и обратился к Татьяне:

- Скажите, что я ушёл домой, если придёт смотрящий.

- Что? Но нельзя же, у тебя будут проблемы, - обеспокоилась напарница.

- Мне всё равно. Соврите что-нибудь. Скажите, что у меня сильное отравление и мне нужно быть поближе к унитазу, в противном случае пришлось бы убирать ещё и за собой, - равнодушно сказал Том и, сняв перчатки, пошёл прочь.

Как добрался домой, Том тоже не особо запомнил. Закрыв за собой дверь квартиры, он разулся и прошёл мимо ванной комнаты, которую хотел посетить – потом помоется. В несвежей форменной одежде лёг на кровать и свернулся калачиком спиной к окну и свету. Долгожданная встреча принесла не счастье и ясность, а ещё большее непонимание. Встреча, ослепившая случившимся чудом, принесла боль и оставила множество вопросов, главный из которых – что дальше?

Том закрыл глаза. Может быть, если сейчас поспит, потом сможет собраться и что-то делать. Иначе от мыслей просто закончится.

Шулейман сел на кровать, застеленную чуть шелестящим покрывалом цвета сиреневого капучино, и закурил. Том. Опять. Бежал от него, ограждался, стремился забыть и построить свою жизнь без него, что успешно удавалось, но увидел – и всё. Попал, пропал, поймал искру безумия. Мог отвернуться и уехать. Мог, хватило бы сил. Но понимал, что если не даст себе того, чего хочет, непременно вернётся, это невозможно контролировать, никакой силы воли не хватит, чтобы бороться с тем, что воле и разуму не подвластно. Потому что от мелкой дряни по-прежнему вставляет так, что сводит диафрагму и яйца. Оскар думал, что ему плевать, ровно до того момента, пока не увидел вживую. Может пройти хоть десяток лет, но одна встреча, и вернётся в стартовую точку, в которой совсем не забыл, какова на ощупь его кожа. Не справился, поскольку не захотел бороться с искушением, заведомо зная, что проиграет.

Никогда не боролся с собой и был вполне счастлив, так зачем начинать? Отличная тактика – бери от жизни, что хочешь и не думай о последствиях. Никогда она Шулеймана не подводила, и сейчас тоже чувствовал себя удовлетворенным, внутри ничего не бушевало. Нужно было изначально, в самый первый раз, не церемониться, когда непонятно, с какого перепоя, захотел его и дал слабину, которая через годы, по крупицам привела к краху и поставила перед Томом на колени. Нужно было не церемониться, не заботиться о том, что он будет чувствовать, когда возжелал Тома всерьёз, нося это желания в себе день за днём, месяц за месяцем. Том бы поплакал и привык, он же ко всему привыкает. В таком случае, скорее всего, вожделение не переродилось бы в одержимость, сместившую самого Оскара с пьедестала человека номер один в собственной жизни. Всё не закончилось бы так, как случилось в прошлом феврале.

Оскар стряхивал пепел на пол, как и всегда, не заботясь о том, что кому-то за ним убирать и что может прожечь овальный ковёр в тон покрывалу или паркетный пол.

Говорят, от судьбы не уйдёшь. Правду говорят. Она всё равно догонит и настигнет стаканчиком из-под кофе. Урок на всю жизнь – не мусори на улице. Иначе придёт вечно борющееся за справедливость красивое чудовище и снова перевернёт твою жизнь в хлам, разворотит грудную клетку.

Но в этот раз всё будет иначе, Оскар о том позаботился. Этого раза падения в безумие вовсе не будет. Гештальт последнего раза закрыт, бросили не его, а он, можно уезжать из Парижа, в котором проездом. Уехать и перевернуть страницу, забыть по-настоящему, а не по собственному принуждению, потому что цикл завершён и наконец-то сделал то, что должен был сделать давно, чтобы не убивать сердце страданиями. Можно спокойно, с чувством удовлетворения жить дальше.

*Имеется в виду песня «Папуасы» группы «Шпильки», выпущенная в 2005 году.