Одиночество

Поскольку Том гражданин Франции, отбывать наказание его выслали на родину с запретом на въезд в Великобританию на срок отбывания наказания плюс полгода, итого полтора года. Чопорное Королевство с удовольствием выплюнуло незаконопослушного гражданина вон, в сторону французской столицы. Деньги, заранее уплаченные вперёд на полгода за аренду квартиры, Тому вернули, но хозяйка тоже знала причину его выселения и отъезда, по глазам было видно. Не при таких обстоятельствах Том планировал покинуть Лондон. Совсем не при таких...

В самолёте Том смотрел в иллюминатор и не слышал ничего вокруг. Думал: что теперь будет и как ему с этим справиться, как выкарабкаться? Добравшись до той ступени успеха, на которой цель, он оступился и упал к основанию лестницы. Он снова на дне, на ещё более глубоком дне, чем в самом начале, снова у разбитого корыта. Оказывается, никакая общественная любовь не даёт гарантий, те, кто тобой восхищались, в любой момент могут от тебя отвернуться, забыв всё хорошее, обнулив. У Тома не осталось никаких рабочих связей, никакой уверенности, что он сможет вновь подняться, что ему есть, куда возвращаться и что его там примут.

Могут и не простить. Лучший пример того, как одна ошибка может поставить крест на талантливом публичном человеке – эпатажный гений недавнего прошлого модельер Джон Гальяно и его антисемитский скандал. Урождённый Хуан Карлос Антонио, известный всему миру как Джон, был признанным Королём Моды, но один роковой вечер, пара неосторожных фраз - и где он сейчас? Бывший Король моды ныне «просто портной», и хоть Джон сумел вернуться в фэшн-индустрию, у него ушли годы на преодоление забвения и прежнего уровня признания он так и не достиг.

Исправительные работы начинаются первого апреля, то есть завтра, неделю дали на переезд и урегулирование всех вопросов. Том снял хорошую квартиру в историческом центре Парижа – чего уж сейчас скупиться? – сел на край кровати, бросив рядом чемодан. Двумя ударами он разрушил всё. Тщательно выстроенный хрустальный замок со шпилями до небес разбитый обрушился к ногам. Не погрёб под собой, но теперь Том стоял не на вершине горы, а на груде бесполезных осколков. Розовый замок, прекрасный розовый замок, который в этот раз даже был реален, а не как всегда... Но и он не выстоял. Много ли нужно хрустальному замку, который только кажется таким же прочным, как вечный лёд? Два удара...

Его отменили, его бойкотировали, обнулив все старания, обнулив год работы, за который достиг всего, но оступился в финальной точке и полетел вниз, обратно на дно щербатой пропасти. Нелепо, если бы не было так трагично. Что дальше? К работе сможет вернуться только по окончании отбывания наказания. Через год. Это будет два года с момента развода. Слишком долго, за это время можно успеть забыть – он не забудет, но Оскар может. За это время можно успеть полюбить, построить отношения и вступить в брак – именно за такой срок у них с Оскаром произошёл прогрессивный скачок в отношениях, два года. Что скажет Оскару через два года в разлуке? Прости за то, что уже отболело? Отболевшее, похороненное не оживёт. Что будет иметь значение через два года?

И два года – это минимальный срок, не срок до встречи. После завершения наказания Тому нужно будет выстроить карьеру заново, с напрочь испорченной репутацией, что не факт, что возможно. Движение вверх может занять и полгода, и год... Это будет три года с развода, слишком отдалённая перспектива, чтобы строить какие-то планы. Том снова облажался, облажался, сделав всё правильно. И хотя не виноват, пострадал по несправедливости и страшной жестокости одного человека, всё равно вина и на нём тоже, потому что жизненные повороты зависят от каждого выбора.

Если бы знал, что так выйдет, переспал бы с Риттером, от имени которого теперь справедливо воротит до слёз на глазах, пусть бы делал, урод, что захочет. Лучше один раз испачкаться и всю оставшуюся жизнь просить за это прощения, чем не суметь попросить прощения вовсе. Если бы знал, согласился бы. Если бы знал, не ударил. Если бы... Какой смысл в если бы да кабы? Жизнь не знает сослагательного наклонения. Но, понимая вредную бессмысленность своих размышлений, Том не мог перестать думать, как шла бы его жизнь, если бы не тот злополучный вечер за две недели до Нового года. Не мог перестать представлять, терзая себя, что на одном из зимних показов, которые пропустил, встретил бы Оскара и уже был счастлив, а не сидел в одинокой съёмной квартире, раздавленный, преданный всеми, в жалких попытках морально подготовиться к очередной неизведанности в своей жизни.

Том открыл чемодан, сел перед ним на пятки. Подписчики не совершили массовый исход, но какой от них толк в текущей ситуации? Простые люди не покупают фотографии, не дают работу. Разве что снова организовать сбор средств на какую-нибудь «благую цель». Но, во-первых, в деньгах он сейчас не нуждается; во-вторых, имея одну судимость, не рискнёт подставляться под вторую, которая уже точно отправит в места не столь отдалённые. Том представлял себе тюрьму слабо, абстрактно, как что-то бесконечно далёкое от него, как и все люди, думающие, что это их никогда не коснётся. Но понимал, что в тюрьме будет плохо, на порядок хуже, чем на исправительных работах, и что от его равнодушия не останется и следа, когда услышит приговор: «Осуждён на столько-то лет». Не так уж далека тюрьма от того, кто проходил принудительное лечение за решёткой по факту совершённых преступлений, и кто осуждён прямо сейчас.

Если бы... Восприятие меняется в зависимости от обстоятельств. На протяжении года Том не позволял никому к себе прикоснуться, не допускал такой мысли, маниакально, преданно храня верность физическую и душевную. Но сейчас готов был переспать с тем ублюдком, кто подло его оговорил. Готов с кем угодно, если бы это помогло. Вопрос чести – в цене, за которую готов её продать. Невинный мальчик, покоривший двух представителей элиты тем, что ни за что не покупался, растворился в годах и перестал существовать. В своём нынешнем сознании и состоянии Том был готов продаться и торговать собой. За двадцать семь лет он так и не нажил ничего более эффективного, чем очаровательная смазливая внешность и тело. А надо бы. Потому что – как говорил Эванес? «Тридцатилетний «юноша» с распахнутыми глазами выглядит уже не привлекательно, а жалко». До тридцати ему осталось не много лет.

Сверхцель Тома превратилась в манию, в которой, как известно, можно пойти на всё. Обмануть, украсть, убить, стать шлюхой. Но что бы Оскар сказал, узнав, что ему не чужда расчётливость, да и меркантильность вместе с ней? Наивный невинный мальчик безвозвратно изменился, грустно это осознавать. В последние дни Том многое переосмыслил. Он уже другой, не тот. Дело не только в том, как жизнь его нагнула в самый неподходящий, самый обидный момент. Дело в том, как заматерел за прошедший год. Оценит ли Оскар этого не-невинного-уже-не-мальчика или будет разочарован, потому что он утратил то особенное, что отличало от всех прочих? Сможет ли измениться в обратную сторону, чтобы быть для Оскара тем, кто запал ему в сердце? Какой смысл об этом сейчас думать? В ближайший год они не встретятся, не надо и мечтать, не говоря уже о построении планов. И Том не мечтал, все мечты его были ретроспективны и потому абсолютно несбыточны.

Если бы... И почему не додумался до этого в срок? Заручившись поддержкой Хая, поднялся бы к цели не по лестнице, а на скоростном лифте и был сейчас не несчастным осуждённым в опале с туманным будущем, а счастливым партнёром Оскара с не очень чистой совестью. Но совесть ерунда, её можно отмыть, главное вовремя покаяться и попросить прощения. Сложнее добыть контакты Хая, которого нет ни в одной социальной сети, чтобы хотя бы сейчас окунуться в грязь ради цели.

Совесть легко можно отмыть, совесть гибкий конструкт. Куда сложнее выбраться из ямы, в которую не просто упал, опущен, а закопан чужими усилиями так глубоко, что макушки не видно. Думая о том, как могло бы быть, Том не шевелился в направлении поисков потенциального спасителя, принял как данность, что уже ничего не изменить и остаётся только ждать.

Удивительно, но Том скучал по лондонской квартире, она вдруг понравилась ему больше, чем эта, приличная, с отличным видом из окон, а не с вечным полумраком в комнатах. Потому что не так, совершенно не так планировал вернуться во Францию. Должен был вернуться победителем, верил, что иначе быть не может, но вернулся даже не проигравшим, а сбитым с дистанции аутсайдером. Том бросил обратно в чемодан сложенный свитер, как будто тот в чём-то виноват. Но через полминуты снова взял вещь, поднялся на ноги, двигаясь в сторону шкафа. Раскрыл дверцы, окидывая взглядом пустые недра деревянной конструкции, что ещё хранила особенный благородный запах древесины. Надо разобрать чемодан и развесить, разложить вещи, поскольку здесь он задержится как минимум на год. Вздохнув, Том приступил к делу, погружённый в тяжёлые безрадостные мысли.

Зачинался закат, заливая просторную спальню расплавленным красным золотом. Расправившись с переносом одежды в шкаф, Том перешёл в ванную комнату. Расставил все гигиенические принадлежности и присел на широкий бортик белоснежной глубокой ванны, разглядывая флакончики. Надо будет купить шампунь, заканчивается.

Том сходил в магазин, поскольку высокий, сияющий холодильник был девственно пуст. Приготовил незамысловатый ужин. Потом принял душ, чтобы смыть с себя неизбежную липкую дорожную усталость и остатки атмосферы Лондона. Растерев полотенцем вымытые волосы, Том соорудил на голове тюрбан и вышел на балкон, прямоугольный, такой же просторный, как и все помещения в этой квартире, разве что кухня была средней в сравнении с остальными комнатами, вытянутой, выполненной в графитовых тонах. И эта квартира, несмотря на расположение и наполнение, сдавалась за относительно небольшие деньги, всего за четыре с половиной тысячи в месяц. Как будто с ней что-то не так, но это не было правдой.

Опёршись на каменные перила, Том смотрел на небо над линией горизонта, что темнело и темнело, готовясь стать ночным, на Сену, по левую сторону которой поселился. Видел знаменитую, узнаваемую пирамиду Лувра и само здание музея, в котором никогда не был. Почему не был? Потому что никогда не возникало мысли его посетить. Том был в Эрмитаже, был в нескольких музеях в Германии и в Италии, но не посетил ни одного культурного места в родной Франции.

Родной ли? С Парижем у Тома непростые отношения. Париж – это город, о котором мечтал в детстве. Город, о котором продолжал мечтать, уже находясь в нём, наивно вглядываясь вдаль, потому что центр располагается за чертой города, откуда не разглядеть Эйфелеву башню и вообще ничего про Париж. Это город, в котором проснулся четыре года спустя, в чужой жизни знаменитой модели и был вынужден оставаться. Это город, из которого бежал после объединения, бежал от того, что было до. Сложные эмоции вызывало вынужденное возвращение в Париж, неудивительно, что вернулся сюда именно при таких нерадостных обстоятельствах. Париж только Джерри любил, у него здесь была квартира, в которой мечтал жить, и здесь у него случилась сказка. Том его симпатию к столице не разделял, он выбирал море и солнце, а не мегаполис, но его не спросили и в ближайший год не спросят.

Кроме языка, Том не ощущал никакой связи с Францией, не испытывал радости от возвращения домой, потому что домой он не вернулся. Только из-за Оскара выбрал Францию домом, потому что так чувствовал, потому что только в ней был город, а в нём место, где с сердечной уверенностью мог сказать: «Я дома». Без Оскара Франция всего лишь ещё одна страна, где он чужой. Француз, но не француз, вечное перекати-поле, не имеющее связей, которыми люди прорастают в определённом месте.

Холодает. Весна, но ночами температура падает ниже десяти. Том потёр ладони, постоял ещё немного и вернулся в комнату. Подумал, что будет есть на завтрак, исходя из имеющегося набора продуктов, выпил стакан воды и лёг спать.

Утром Том проснулся по будильнику, принял душ, съел завтрак. И, подумав, никуда не пошёл. Не заставят. Плохо он знал исправительную систему и не сознавал в полной мере, насколько попал. В обеденный час к нему пожаловал гость – представитель органов надзора за исполнением наказания, представился, первым вопросом дежурно уточнил, Том ли Каулиц перед ним, а вторым осведомился:

- По какой причине вы не явились сегодня?

- Разве сегодня надо было? – изображая овечку, захлопал ресницами Том в идеально разыгранном удивлении.

Но представитель закона и порядка не умилился и не купился.

- Да, сегодня. Какова причина вашего отсутствия?

- Точно сегодня? Вы ничего не перепутали? – гнул свою линию Том, понимал, что бесполезно, но из принципа продолжал. – Я более чем уверен, что работы начинаются завтра.

- Месье Каулиц, я ничего не путаю, - ответил молодой мужчина в форме, не показывая раздражения от комедии осуждённого. У него и так работа тяжёлая, а тут этот парень зубы ему заговаривает да хлопает ресницами-опахалами. – Сегодняшний день будет добавлен к сроку вашего наказания.

- Что? Но я же не знал!

- Незнание не освобождает от ответственности, запомните это, - посоветовал представитель закона. – Я заеду за вами завтра в семь тридцать. Будьте готовы.

- Что? – теперь уже искренне удивился, не понял Том и нахмурился. – Зачем вам за мной заезжать?

- Вы самовольно и без веской на то причины не явились в распределительный центр и уклонились от начала работы. Мы должны проконтролировать, что этого не повторится. Будьте готовы в семь тридцать.

- Почему так рано?

- Начало работа в девять. Но прежде чем приступить к работе, вы должны пройти инструктаж.

- Инструктаж длится час?

- У вас могут возникнуть вопросы. Всего доброго, месье Каулиц. Больше не уклоняйтесь, в противном случае вас определят в исправительное учреждение.

Саботировать наказание не получилось. И на что надеялся? Неосознанно рассчитывал, что всё простят за красивые глаза; что жизнь, нагнув носом в глубочайшую беспросветную яму, как обычно сжалится и обеспечит более лёгкие условия. Но не в этот раз.

Назавтра пришлось проснуться в шесть тридцать. Досыпая на ходу, Том сделал все утренние дела, оделся и в половине восьмого с недовольным лицом и поджатыми губами встретил прибывшего за ним гостя. Не поздоровался, проигнорировав приветствие служащего, и, вздёрнув подбородок, покинул квартиру. В машине ехали молча, Том сидел на переднем пассажирском оскорблённой королевской особой, не опускал головы, не расслаблял поджатого рта и смотрел строго на дорогу. Взглянув на него несколько раз, хорошо слыша тихое, но всё равно различимое недовольное сопение, служащий произнёс:

- Вы не должны на меня злиться, у вас нет причин. Если бы вы не пропустили вчерашний день, сегодня вам не пришлось бы просыпаться так рано.

Том наградил его недобрым, тяжёлым взглядом, но ответил:

- Я злюсь не на вас, а на систему в вашем лице. Другого лица передо мной нет.

- На систему? Обычная реакция.

- Нет, не обычная. Я невиновен, меня осудили несправедливо.

- Не в обиду вам, месье Каулиц, но так все говорят.

- Но я – не все, - Том даже повернулся к мужчине, чтобы это заявить. – Меня пытались изнасиловать, я защищался, а меня осудили и приговорили к наказанию, потому что тот человек обиделся и оговорил меня. Скажете, что это не несправедливо?

- Не думаю, что лондонская правоохранительная система и лондонский суд ошиблись на ваш счёт. Им это не свойственно.

- Представьте себе, ваш дорогой закон иногда ошибается, - огрызнулся Том и порывисто сел прямо, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди.

- Месье Каулиц, не выражайтесь в адрес закона, - порекомендовал служащий.

Том хотел снова плюнуть ядом, но внутренний голос подсказал придержать язык, пока он до ещё большей беды не довёл, и Том, сжав в кулаке остатки благоразумия, его послушался. Снова сидел помесью сыча и гордой королевы, которую ведут на казнь.

- Вам не обязательно молчать, можете говорить, но немного следите за словами, - сказал служащий через некоторое время.

- Зачем мне что-то говорить? Вы мне не верите.

- У меня нет оснований вам верить.

- Ни у кого нет, только потому, что я не смог предъявить физические доказательства того, что со мной хотели сделать что-то нехорошее, и бывшие соседи не лучшего обо мне мнения. Поэтому я и говорю, что закон не всегда прав. В четырнадцать лет меня похитили, неоднократно изнасиловали группой и бросили запертым в подвале, где я едва не умер. Кого-то наказали? Нет, не нашли. В двадцать четыре года меня снова изнасиловали, другой человек – это другое, но всё же. А когда я сам себя защитил от насилия, закон тут как тут, приговорил меня к наказанию.

- Вас столько раз насиловали? – в голосе служащего проскользнул скепсис.

- Вы мне не верите? – Тома задел его тон. - О том, что со мной произошло в четырнадцать, знают все, можете прогуглить.

- Немного странным выглядит то, что вы говорите о многих эпизодах сексуального насилия в вашей жизни и утверждаете, что вас осудили несправедливо, потому что вы защищались, когда вас вновь пытались изнасиловать.

Тянет на выдумку. Так подумал не только собеседник Тома, но и его английские коллеги в погонах. Не могут с человеком в обычной свободной жизни происходить столько случаев сексуального насилия от разных, ничем не связанных друг с другом людей. Каулиц симпатичный, но одной внешности мало, чтобы на тебя кидались. Плохо они все знали, что такое виктимная личность* и что пережитое насилие как раз повышает шансы человека стать жертвой вновь, а не наоборот.

Том возмутился, но больше обиделся:

- Думаете, я придумываю, мне нравится говорить, что меня изнасиловали? Человек, хоть раз переживший насилие, никогда не станет прикрываться этой темой, - сказал он и отвернулся к окну.

- Прощу прощения, если я вас обидел.

В распределительном центре Тому провели инструктаж, рассказали, где ему предстоит отбывать работу, и выдали унизительную униформу. Его исправительная работа заключалась в уборке вверенного участка улицы. Стоило сначала узнать, где предстоит отбывать наказание, а потом уже выбирать жильё, потому что «рабочее место» оказалось не близко от дома.

Переодевшись, взяв рабочий инвентарь, Том отправился к месту, на котором предстоит проработать год. Его напарником оказалась женщина – украинка, в начале нулевых годов эмигрировавшая в Германию замуж, а после развода перебравшаяся во Францию, где её жизнь складывалась с переменным успехом. Осуждена за избиение любовника.

- Привет, я Татьяна, - женщина первой завязала знакомство и протянула Тому руку.

Том тоже представился, ответил на рукопожатие и в этот момент вспомнил то, чему его по его просьбе учил Маркис. «Способ приветствия всегда выбирает женщина, мужчине следует ориентироваться на неё. Рукопожатие не считается приемлемым, если его инициирует мужчина, но если дама протягивает руку для рукопожатия, не ответить на него будет оскорблением». Зачем эта информация всплыла? Зачем ему знание правил этикета в текущей обстановке?

- До меня дошёл слушок, что наши ряды пополнит знаменитость. Это случайно не ты? – с хитрой улыбкой поинтересовалась Татьяна.

- Если в группе нет никого более знаменитого, то, наверное, это я, - ответил Том без энтузиазма поддерживать диалог.

- Вот так да. – Татьяна упёрла руки в бока и обошла парня по кругу, с интересом разглядывая. – И кто ты?

- В недавнем прошлом фотограф и иногда по совместительству модель. Сейчас уборщик улиц.

- А ты смешной! – махнув рукой, посмеялась женщина. – Не теряй оптимизма. Всё будет хорошо, подумаешь, суд не согласился с тем, что мы правы. За что ты?

- Официально за нападение на Риттера Кима, это ведущий дизайнер модного дома Ив Сен Лоран. Неофициально ни за что.

- Я тоже за нападение, - кивнула Татьяна.

- Я не тоже. Меня осудили по ложному обвинению, тот человек оговорил меня, потому что я ему отказал.

- У нас у всех так, - улыбнулась женщина и похлопала Тома по плечу.

Том одарил её тяжелым взглядом. Подобных фривольностей от посторонних он в принципе не любил, а сейчас особенно не хотел, чтобы его трогали. Татьяна поняла, что парень не в духе, но не замолчала, она вообще любила поговорить, по делу и без, с близкими и с едва знакомыми, хоть с людьми в очереди на кассу.

- Я думала, ты белоручка, - без желания оскорбить сказала Татьяна, когда Том надел перчатки и взялся за работу. – Похож.

- Я и есть белоручка. До восемнадцати лет я ничего не делал по дому, не ходил в магазины, потом пришлось научиться.

- Родители выперли из дома во взрослую жизнь? – с улыбкой поинтересовалась Татьяна.

- Нет. Но пришлось научиться что-то делать для того, чтобы жить.

Рабочий день с девяти до шести, час на обед. Каждый день Том просыпался не позже восьми, добирался до «рабочего места», на протяжении восьми часов занимался физическим трудом и после шести ехал домой, уставший, несвежий, иногда пахнущий потом, липкий, нечистый от дорожной пыли. Ныли руки, забывшие, что такое тупая физическая работа. Нежная кожа ладоней страдала от постоянно воздействия и ежедневного восьмичасового нахождения в резиновых перчатках, не пропускающих ни воздух, ни влагу. Том разогнулся, предплечьем утёр со лба испарину.

Унизительная униформа издали кричала: «Осудите меня, я преступил закон!». Прохожие либо не замечали их, принуждённых уборщиков, либо смотрели свысока, иногда даже с налётом брезгливости. Том чувствовал себя дерьмово и полным дерьмом. Он пробил дно, под которым оказалась выгребная яма. Любая работа не зазорна и заслуживает уважения, Том так считал. Но унизительно – делать самую грязную работу по принуждению, по несправедливости, в гадкой униформе, не оставляющей возможности выглядеть нормальным человеком, а не отбросом общества.

Унизительно вчера быть известным, востребованным фотографом, а сегодня убирать улицы в «мешке», от вида которого большинство модельеров хватил бы удар. Летом он делал съёмку на фоне гонок, которую единицы смогли бы провести, он званым гостем присутствовал на вечере для избранных в Монако. Осенью он покорил Гуччи, должен был стать лицом Барберри и блистать на показе Версаче, а вместо этого дышит дорожной пылью и подбирает за людьми мусор. Том видел, как в центре города закрашивают рекламу Эстеллы С. с его фотографией. Иллюстрация отмены и бойкота. И оставалось только горько вздыхать и идти дальше, убирать улицу.

Они каждый день проходили по одному маршруту, всё убирали, но новым утром мусор появлялся снова. Том не мог понять – откуда? Что за блядство со стороны горожан и туристов, не видящих тех, кто поддерживает порядок, не ценящих их труд? Том втыкал копьё – палку с острым железным концом – в стаканчик/бумажку/обёртку от мороженого и отправлял в мешок, втыкал, отправлял, втыкал, отправлял. Отупляющая, неблагодарная работа.

- Мадам, ваша собачка прекрасна, но имейте совесть, уберите за ней, - пристыдил Том девушку с мопсом, потому что иначе убирать придётся ему.

Девушка обернулась, по лицу было видно, что она собиралась скрыться с места преступления против чистоты газонов и не ожидала, что её уличат в том, что поступает не так, как должно. Она послушно убрала и поспешила удалиться, потому что стыдно. В другой раз Тому повезло меньше: широкоплечий парень с боксёром как смотрел в телефон, так и продолжил смотреть и просто ушёл, игнорируя попытки призвать его к ответственности за животное. Чего они здесь шастают со своими собаками?! Есть же специально отведённые места! За три недели исправительной работы Том столкнулся только с двумя случаями нежелания убирать за питомцем, но начал смотреть на собачников как на потенциальных вредителей.

От взрыва мозга от словоохотливости коллеги по несчастью спасало только то, что с Татьяной они не проводили весь день бок о бок, они начинали работу в разных точках участка и бывали дни, когда вовсе не встречались. Татьяна говорила обо всём: о себе, о своих детских мечтах, одной из которых было побывать в Париже (галочка – сделано), о жизни в родном городском посёлке, который ласково звала «Задрипинск», о летах в деревне у бабушки, у которой была любимая корова Бурька, что ослепла под старость, но доиться продолжала до последнего дня. Помимо болтливости была у неё и другая особенность – Татьяна активно использовала в речи дословно переведённые привычные русские и украинские выражения, что иной раз отправляло мозг европейцев в ступор, и Том не стал исключением.

С одной стороны, отчасти Том даже проникся к напарнице, её беспрерывное простодушное жужжание в моменты встреч помогало не чувствовать себя бесконечно одиноким, отрезанным от мира тем, что без вины провинился. С другой стороны, иной раз от неё хотелось сбежать. В один из дней Том не выдержал планомерного разжижения мозга и в конце концов попросил:

- Татьяна, пожалуйста, помолчите. У меня сильно болит голова, - добавил, чтобы не быть грубым.

- Болит голова? Так сядь, отдохни, я пока тут сама.

- Вы не должны за меня работать, - покачал головой Том.

- Да что там, от одного раза не развалюсь, - махнула рукой женщина. – Отдохни. У меня сын примерно твой ровесник. Я говорила? Такой раздолбай. Я его с детства берегла, не нагружала. Наверное, потому и раздолбай, - посмеялась она с собственных слов.

Как ни понимал, что так нельзя, Том не устоял перед сладким предложением ничего не делать. Сняв опостылевшие перчатки, в которых за два часа взмокали руки, он сел на скамейку и вытянул ноги. Но через сорок минут заставил себя честно встать и взяться за метлу:

- Спасибо, Татьяна. Мне стало лучше.

По выходным Том начал ходить на рынок, чтобы купить самые свежие продукты. Почему нет? Экономить не нужно, только в разумных пределах, чтобы не растранжирить быстро имеющийся капитал, бежать больше некуда. Безумный бег длиной в год резко оборвался, и продолжить его нет никакой возможности, мешает наложенная судом эфемерная цепь на ноге, не отпускающая с места. На ближайший год всё известно наперёд, потому нет смысла продолжать попытки жить в прежнем ритме, можно расслабиться и плыть по течению, в свободное время, когда отоспишься после трудовой недели, делать что-то, чего по разным причинам не делал раньше.

Сегодня Тому удалось найти на рынке отличную оленину, которую приготовил с соусом из красного лука и сладких мандаринов и употребил в одиночестве, не торопясь, не отвлекаясь ни на что, поскольку телевизора на кухне не было, а включать что-то на телефоне поленился. Учился готовить для себя. Ещё на второй неделе в Париже сходил к Эйфелевой башне. А в начале следующего месяца, что уже совсем скоро, запланировал поход в Лувр. Не от большого желания посетить знаменитейший музей, а просто так, потому, что он здесь, есть возможность и делать особо нечего, когда не падаешь от усталости. Спокойная, строго упорядоченная не им, а рабочим расписанием жизнь погружала сознание в лёгкую дрёму, её нужно было разбавлять чем-то для переключения и удовольствия.

Том заправил за ухо вьющуюся прядь. Волосы уже отросли по уши, мешали во время работы – ни в хвост, ни в пучок пока не соберёшь. Через два дня Том сходил в парикмахерскую и сделал самую обычную короткую стрижку, не имеющую ничего общего с модельными причёсками. В ближайший год ему не для кого и не для чего быть более красивым. С новой стрижкой Том стал похож на себя с рекламы Эстеллы С., которую замазали белым на его глазах. Только взгляд ныне более взрослый, серьёзный.

*Виктимная личность – человек, совокупностью физических, психических и социальных черт непреднамеренно привлекающий агрессию со стороны других людей.