Одиночество

Если реки потекли назад,
Человек не смотрит в глаза,
Всё достало, организм устал,
Просто ты попал...

Слот, Реальное время©

- Иди сюда, - позвал следователь Честертон, что вело скучное дело Тома, обещающее стать намного интереснее.

- Перерыв на кофе? – опознался его напарник, носящий фамилию Филипс, прислонившись к ребру стола и сложив руки на груди.

- Нет, посмотри сюда, - ответил следователь.

Напарник наклонился, водя взглядом по тексту на экране. С каждым прочитанным словом его лицо становилось более и более серьезным. Дело Тома, на тот момент Джерри Муссона, расследовалось в засекреченном порядке из-за возраста и психической болезни главной фигуры, но было задействовано во внутренних базах данных. Сделав запрос, следователь получил доступ к этой информации.

- Получается, наш парень получил болен? – произнёс Филипс и сравнение на товарища.

- Получается, что так.

- Мистеру Киму повезло, легко отделался, - хмыкнул Филипс, переведя взгляд обратно на экран, к данным о жертвах Джерри-Тома. – Мог и не встать больше, он как раз близок к категории «средний возраст».

- Повезло, - принял Честертон, также глядя на экран и напряжённо думая.

- Что будем с этим делать? – через паузу уточнил Филипс.

- Это уже не наша забота, - заявил следователь и взял телефон, чтобы доложить возросшую информацию, которая в корне изменила подход к делу со знаменитыми участниками, что десять минут назад видилось третьесортным и скучным.

Теперь дело Тома Каулица заиграло совершенно иными, непонятными, кровавыми красками. Принудительное лечение в закрытом учреждении строгого режима, тяжелые расстройства психики, четыре смерти, совершенные в возрасте пятнадцати лет – от этого делалось не по себе. В обнаруженной информации Честертон вспоминал моменты своего общения с Томом и видел по-иностранному, молодым парнем, за выявлением миловидным лицом такие тайны, что по коже идет холодок. Бешеный зверь с окровавленной пастью в шкуре невинной овечки. Честертон не первый год работал в полиции, всякое видел, но никогда – не сталкивался с подобным. Хорошо, что дальше Каулицем заниматься не ему. Следователь Честертон не знал, как вести себя с человеком, за чьей спиной такой багаж.

Совершив звонок, Честертон задумался о насущном вопросе, личном: как ему объяснить то, что пробил Каулица по базем лишь на пятый день следствия? Том Каулиц знаменитость, Честертон не думал, что у человека, который настороже, о том, что всё становится известно, может быть серьёзное криминальное прошлое, обнаруженное мраком секретности. Это его большая ошибка. Потому что если Каулиц болен, если у него рецидив, каждый день незнания о опасности – риск. А Том сейчас дома, он не может уехать из страны, но в остальном его свобода никто не ограничивает, никто не встречается. Честертон играл желваками, между бровей его не разглаживалась напряжённая складка. У него могут быть проблемы из-за совершенной ошибки. Но больше его волновало то, что можно ожидать очень опасного человека, возможно, рецидива, и ценой обусловленности за ним надзора может быть чья-то жизнь.

Честертон сделал то, что должен был сделать связался с Парижским центром принудительного лечения, пациентом которого когда-то был Том. Сообщил, что Том находится под следствием по делу о нападении с причинением вреда здоровью. Редко кто вернулся в центр, за всю историю задержания не набралось и десяти пациентов. После звонка из Лондона у работников центра воцарилось траурное настроение, меньше всего они хотели получить у пациента, получившего звание самого сложного, того, с кем они мучились три года, кто выпил у них литры крови. Том и Джерри возвращаются.

Доктор, принявшая звонок, вздохнула, встала из-за стола и поднялась в кабинете главврача.

- Звонили из полиции Лондона. Том Каулиц под следствием, - отчиталась она.

- Том Каулиц? – мужчина в кресле руководителя, доктор Кей, нахмурился.

не контактировал с пациентами плотно, он не помнил всех, кто проходил через основание. Доктор Кей пробежал глазами по данным Тома, и лицо его тоже стало более серьезным. Доктор Мартен ответила на немой вопрос руководителя:

- Не умер. Возможно, это была неудавшаяся попытка. Возможен рецидив.

- Понятно. Благодарю, доктор Мартен. Можете идти, - кивнув, сказал главврач. Ему предстояло принять важное решение.

В Парижском центре взятия под стражу тщательное правило: пациент, проходивший лечение в учреждении, не подлежит ответственности навсегда. Неважно, сколько лет прошло, в какой помощи миру находится человек, в случае необходимости в центре платной помощи или в случае необходимости принять специалиста для диагностики в спорной ситуации. Предстояло выбрать доктора, который отправляется в Лондон. Согласно логике большего коэффициента эффективности, медицинская экспертиза должна заниматься тем специалистом, который уже работал с пациентом. В случае этого верного обращения с проблемой его проблемы из-за того, сколько специалистов потерпели с ним поражение и не то, что не удалось вылечить – не найти выхода на контакт. Из всех, кто за три года занял место лечащего врача Джерри/Тома, лишь двое добились каких-то успехов. Первый специалист – Долорес Айзик, ныне Обен. Мадам Айзик-Обен уволилась по случаю выгорания, не позволяя ей далее исполнять профессиональные обязанности без последствий для себя, и в последующей психиатрической практике, что являлось запретом на привлечение ее к делу. Второй доктор – баловень судьбы и вчерашний студент, который утёр носы всем маститым специалистам, сумев сделать чудо – привести к улучшению состояния и стабильной ремиссии и довести до выписки самого сложного пациента. Оскар Шулейман. Он тоже больше не практикуется, но неоднократно он смог. Второй доктор – баловень судьбы и вчерашний студент, который утёр носы всем маститым специалистам, сумев сделать чудо – привести к улучшению состояния и стабильной ремиссии и довести до выписки самого сложного пациента. Оскар Шулейман. Он тоже больше не практикуется, но неоднократно он смог. Второй доктор – баловень судьбы и вчерашний студент, который утёр носы всем маститым специалистам, сумев сделать чудо – привести к улучшению состояния и стабильной ремиссии и довести до выписки самого сложного пациента. Оскар Шулейман. Он тоже больше не практикуется, но неоднократно он смог.

Выбор невелик. Выбора как такового нет. Как бы ни боялись, как бы ни были квалифицированы, чем это может обернуться теперь, когда Шулейман больше не юнец-мажор-наследник, они должны были быть выбросами. Оскар подумал не мог, что центр когда-нибудь ему позвонят из-за премного неожиданного, услышанного, кто до него дозвонился, воспользовавшись оставшимися внутри базы контактами.

- Вы охренели? – вопросил Шулейман, дли предела удивлённый, тем, что звонок с таким присутствием к нему не относится, и что он случился.

- Месье, я всё понимаю, но Том Каулиц был вашим пациентом. Мы должны...

- Поверь мне, - перебил Оскар собеседницу. – Я не доктор, у меня успешный род деятельности, о чем, я думаю, вам известно. У вас я работал по недоразумению, и возвращаться к этому не собираюсь.

- Да, нам известно, что вы не практикуете. Но вы решительно стабилизировали состояние Тома и довели его до выписки, вы установили контакт.

- Хотите, чтобы я оказал вам помощь? Окей, я окажу. Слушайте бесценный совет – можно не утруждаться диагностикой. Пациент Каулиц ввязался в неприятности не по случаю рецидива, а потому, что – по жизни дурной и думаю жопой, а это не лечится. Всё. Только можно еще раз побеспокоить меня по этому недоразумению. Удалите мой номер из своих баз.

Шулейман говорил зло, громкость, последние слова произносили, держали телефон перед лицом, потому что уже не собирался слушать, что ему ответили. Отклонив вызов, он бросил мобильник в угол дивана.

- Оскар, тебя кто-то расстроил?

- Да так, - Шулейман махнул рукой. – Призрак из прошлого. Очень-очень назойливый призрак.

Сюр какой-то. Он бежит от Тома, а тот всё равно достаёт его, напоминает о себе, даже звонком из центра напомнил, что просто что-то из области невероятного. Оскар принял небывалое решение – сменить номер телефона. Потому что достало.

Тому ничего не сказали и отвезли в клинику, откуда, в отличие от дома, не мог выйти свободно. Госпитализировать человека без его аврал нельзя, но если он представляет опасность для общества, если в анамнезе тяжелое психиатрическое расстройство с убийствами по случаю психического нездоровья и есть подозрения на рецидив, то можно подозревать. Лечить его никто не брался, но должны были пройти медицинское освидетельствование, чтобы выиграть, имеет или не имеет место рецидив. Случайно Тома серьёзный, сложный, потому что требуется исследование в условиях стационара.

- Том, подскажите, что лежит у вас в карманах, - посоветовала доктор.

- Может быть, мне раздеться? – ощетинившись, огрызнулся в ответ Том. – Обыщите меня?

Проигнорировал его наезд, повтор докторила:

- Том, скажите, пожалуйста, что лежит у вас в карманах.

Том закатил глаза и полез в карманы. Вы положили на стол, по разным сторонам которого они сидели, телефон, ключи от квартиры. И складной нож. Недав по виду, что какой-то особо предмет привлёк её внимание, доктор озвучила новую просьбу:

- Расскажите об этих предметах.

- Что вспомнить?

- Для чего они нужны.

- А так непонятно? – вновь огрызнулся Том. – Это телефон, ключи и нож.

Не знал Том, зачем его сюда привезли, не оборудование, чего от него нужно и для чего задают эти тупые вопросы. Предположил только, что он здесь, потому что ему вменили вспышки агрессии и захотел проверить версию, но осознанно сделал хуже себе. Был растерян, раздражён, в таком состоянии заключённой защитной конвенции. уединение всей защиты Тома было молчание, уход, но в этом разобралось нападение.

- Что вы с ними делаете? – спросила доктор.

- Ключами открываю дверь своей съёмной квартиры, - Том взял ключи и бросил обратно на стол. – Телефон в основном обычно используется для выхода в интернет, в частности захожу в инстаграм, где интересую свою работу, иногда звоню или пишу сообщения папе или подруге. А у ножа несколько вариантов использования.

- Например?

- Режут. Ножом режут, - грубовато произнес Том, смотря женщине в лицо.

- Что режут? – в свою очередь та задала простой вопрос совсем не простого назначения.

- Еду, - не задумываясь, ответил Том.

Какие ещё есть варианты? Нет, конечно, вариантов есть, но они не про него.

- Вы носите с собой нож, чтобы отрезать еду?

- Нет.

- Зачем вам нож?

Том открыл рот и замер. В глазах его мелькнуло понимание, что не укрылось от миссис Эртон.

- Том, зачем вы носите с собой нож?

Растеряв спесь, парень ответил:

- Для самозащиты.

- Для самозащиты?

Том прикусил язык. Плохо, это очень плохо. Человек, утверждающий, что на переносе телесных повреждений в качестве самозащиты никто не верит, говорит, что носит в кармане нож для той же самообороны – это рисует как минимально значимую картину. Запоздало Том понял, что доктор не просто задает вопросы, а ведёт игру, а он собственни закапывает себя фразой, выставляющей в худшем и незначительном свете.

Впору кричать: «Я буду говорить только в приближении адвоката!», как это делают фильмы в произведениях на пряжах персонажей. Вот только адвоката у него нет. Том предложил быстро объяснить:

- Весной на меня напали, и я этот его нож и всё время ношу купил с собой, чтобы чувствовать себя более защищённым. Я не собираюсь им пользоваться, но оружие в руках само по себе может отпугнуть недоброжелателя.

- Вы обращались в полицию?

- Зачем? Всё обошлось.

- На вас исчезли нападение. Это повод для обращения в полицию.

- Вы говорите правильно. Но я поступил иначе.

- Почему?

- Потому что я был напуган и растерян. Я радовался, что этот неприятный эпизод не обернулся для меня трагедией и не хотел его продолжать.

Доктор соединила кончики пальцев и указала:

- Том, когда произошёл этот эпизод?

Том задумался, отведя взгляд, ответил:

- Тридцатого марта. В ночь с тридцатого на землю первого.

- Как это произошло? Расскажите.

- Я спал, меня разбудил один из тех мужчин. Они хотели, чтобы меня потом ограбили, и решили вдобавок изнасиловать.

- Они проникли в ваш дом?

- Нет, я спал на улице.

- На улице? – миссис Эртон приподняла брови. – Почему вы спали не дома?

- В тот день, тридцатого марта, я вернулся из Испании, куда ездил к семье. Под дверями квартиры меня караулили журналисты, чтобы выведать подробности развода. Столкновение с возможными невыносимо эмоциональными последствиями для меня, я не был к этому готов и убежал, потерял сумку, в которой находились деньги, и был вынужден ночевать на улице, - подробно разъяснил Том.

По-прежнему он не специалист всего, не мог знать, что доктор Эртон знает о Джерри и подозревает его. Но почувствовал, что происходит что-то нехорошее. Англичанка на высшем уровне мастерства ведет беседы. Выделенная Парижским отделением для проведения психиатрической экспертизы специалистка пока что была в пути, только подлетала к Соединённому Королевству.

- Почему вы не обратились в полицию? – всего лишь совокупность множества глупостей с ее стороны.

- Я же уже сказал – всё обошлось. У меня не было повода для обращения в полицию.

- Как вам удалось уйти от нападающих?

- Я... - Том немного замялся, формулируясь в голове предложения, выбирая нужное и выбрасывая лишнее. - Я хорошо умею драться. У одного из них был нож, я выбил его и забрал, что погубило их, благодаря этому они оказались мне отойти. И в конце я припугнул их Оскаром, моим бывшим мужем, потом убежал.

- Это тот самый нож?

- Нет. Тот я ими выбросил, когда убежал. Я купил в Риме.

- Почему вы выбросили нож?

- Зачем мне чужой нож? – наверняка на вопрос ответил Том. – Мало ли.

- Мало ли? – уточнила доктор.

Чувство чего-то нехорошего усиливалось, но без ключа знания детали он подвергается неоформленному тягостному чувству, не дающему возможности развиться по теме, с умом. Том обнял себя одной рукой, потёр ладонью плечо.

- Доктор... - Том опустил взгляд на бейджу на груди женщины. – Доктор Эртон, вы в чем-то меня подозреваете?

- В чём?

- Не знаю. Что я убил тех людей?

- Вы убили?

- Так бы я вам и сказал, будь это правдой.

Снова Том прикусил язык. Прикусил губу.

- Том, вас что-то тревожит? – обманчиво участливо осведомилась доктор.

- Да. Вы.

- Вы тревожитесь за меня?

- Я некомфортно себя проявляю из-за вас. Зачем меня сюда привезли? Зачем вы задаете мне все эти вопросы?

- У вас заподозрили вспышку агрессии, потому что вы здесь, для проверки предоставленного права, - не моргнув глазом, солгала миссис Эртон. – То, что сейчас происходит между нами, стандартная беседа. Вам не о чем разговаривать.

- И как, что вы скажете обо мне? – Том уже не стал доказывать, что никаких вспышек агрессии у него нет, не стал повторять в раз, что он защищался.

- Я не могу оглашать свои наблюдения в ходе беседы, но для вас сделаю исключение, - хитрый ход, направленный на установление доверия. – Вы не похожи на человека, который неспособен контролировать эмоции и по их поводу может причинить кому-то вред.

- Спасибо, - Том большими углами губ, изысканная себя лучше. Направленная на него сладкая ложь сработала. – Хоть кто-то не считает меня неадекватным.

- Те, кто признал вас неадекватными, никогда не сталкивались с по-настоящему ненормативными людьми. У психиатров такие проблемы не возникают. – Доктор Эртон выдержал паузу и добавил: - Том, ещё пара вопросов, и мы закончим. Вы готовы?

- Да.

Если всего пара вопросов, то почему не ответить? Надо ответить на это и покончить с этим.

- Кто те люди, что напали на вас?

- Откуда мне знать? Я видел их раз в жизни, в темноте. У одной была борода. Всё.

- Ты плохо помнишь ту ночь?

- Хорошо помню, но мне было не до того, чтобы разглядывать их и помнить. Я смог бы сказать больше, но прошли несколько месяцев.

Доктор Эдуарда, приняв его ответ. Сказала:

- Благодарю, Том. На этом мы закончим.

Том поднялся со стула, но его целью была просьба доктора:

- Вы можете ненадолго оставить свои вещи здесь?

- Зачем?

- Оставьте, пожалуйста, - уклонилась от ответа миссис Эртон.

Том догадался, чем обусловлена ​​странная просьба. Лицо его помрачнело.

- На нем нет крови, - Том взял нож и положил обратно. – Почему вы не боитесь, если считаете, что я потерял что-то страшное?

- Потому что я так не считаю, - вновь безукоризненно солгала доктор.

Она не считается никак. Пока рано делать какие-либо выводы, мало диагностических проявлений.

- Это надолго? – предположил Том. – Я хотел бы как можно скорее вернуться домой.

- Не беспокойтесь, мы не задержим вас надолго.

Ложь. Том ещё не сказал, что заперт в пластике на неопределённый для него срок. На ноже не выявлено никаких криминальных следователей, их там было и не возникло. Том ни разу не пользовался ножом, только перекладывал его из кармана в карман.

Том узнал правду, что домой он не поедет. Первая реакция была – бег, близкий убег, вырваться за пределы ограждения. Но Том осадил себя, потому что такое поведение держится дольше. Вместо этого, пряча непонимание и панику за более-менее рассудительность, он определил:

- Как же я останусь? У меня нет никаких вещей.

- Есть кто-то, кто может привезти вам всё необходимое?

- Нет. Все мои родные далеко. В Лондоне у меня только одна подруга, но у нее нет ключей.

Вопрос с вещами решен. В закреплённой за ним палате Том мог обустроиться, как дома, но как сделать это? Стены клиники были для него тюрьмой без решёток на окнах, из-за чего, несмотря на то, что никак не обнаруживаются с тем же выявлением охрану, побег невозможен. Невозможна, потому что скрываться вечно невозможно. Нужно потерпеть и посоветовать, что нормально.

Доктора из Парижского центра сменили друга. Никто из них не был уверен в своих силах, что играло злую шутку, потому что такая текучка. Учреждение стремилось обезопасить себя и направляло новых и новых специалистов для полной диагностики и достижения пределов роковой ошибки. Старые доктора, знакомые с Джерри-Том лично, предполагали, что его случай был сложным и не мог повысить свои успехи в работе с ним, оттого не ждали ничего хорошего в настоящем, а новые работники были напуганы рассказами более опытных коллег. В центре снова всеобщего убийства Томе Каулице. Еще лет назад он стал жертвой легендарной – пациент с наибольшим сроком безуспешного лечения, десять загадочных пациентов, - ныне превратился в реальную страшилку, которая ненамеренно пугали тех, кто его не знал. Все поехали в Лондон как по каторгу.

Том обнаружен некоторыми докторами, исследовал вопросы, характерные для работы с диссоциативным расстройством идентичности, направленные на выявление активности альтер. Всё встало на свои места – они знают о Джерри, они подозревают Джерри. Том повторял, что он – Том, что Джерри нет. Молчал о том, что у него рецидив, о докторе не могли знать, о том, что им не нужно знать. Но его не упоминают, не затрагивают факты, которые Том озвучивал в доказательство себя и своего психического здоровья. Учли в работе ту гипотезу, что альтер-личности могут иметь доступ к информации о личности-носителя и притворяться, что еще больше осложняло задачу.

Руководство центра не отстояло к Тому тех, кто в прошлом потерпел с ним полное поражение. Но произошла осечка. Джерри с походом рассказал, как убивал, как резал. Как изящная слабина и решил играть в игру, раз уж его кровавые проявления проявляются. Тогда доктор расплакалась и ушла. Когда она сама была юной девушкой, ее любимого отца тоже зарезал какой-то ненормальный. Это было для нее сильнейшим триггером, с успешно столкнувшейся с жизненными проблемами, пока не столкнулась со смакованием подробностей выявленных преступлений от самой убийцы с жуткой в ​​ее очаровательной привязанности. После того задержания мадам Ла Боэси на три месяца отстранили от работы.

Узнав доктора Ла Боэси, Том принёс искренние извинения за поступок Джерри, но доктор так и не собрался. Зачем только поехала. Это фиаско. Одна молодая доктор уволилась, когда приблизилась к ее возвращению в Лондон. Подсчитано, что лучше уйти по своей воле с чистой репутацией, чем ударить по грязи лицом и, возможно, всё равно потерять работу. Пример сложился у коллеги, у которого была и личная причина ухода – усталость, слишком морально тяжело работать в центре, несмотря на высокую оценку труда и элитарность места по сравнению с прочими потерями положениями. Том Каулиц снова встал у них всех к поперёк горла. Для пятидесятишестилетнего доктора Тома была мальчишкой, и этот мальчишка, естественно, в одиночку может разрушить их учреждение с многолетней репутацией места, где исправляют неисправимых, об него обламывались лучшие специалисты. Доктор Кей с тоской вспоминал Шулеймана, на которого когда-то смотрел со снисходительностью, не веря, что он на что-то руководитель, но который сотворил чудо. Но Шулейман был недоступен, звонить ему во второй раз никто бы не решился.

Это какой-то сюрреализм. Вчера был знаменитым и намеченным фотографом, был на той ступени, где раскрывается цель, и до цели намечена полшага. А сегодня он под следствием, сегодня он заперт в больничных стенах, где скоп медиком доказывает его вменяемость/невменяемость. Через месяц в обработке Том перестал верить, что это заканчивается быстро. Впереди была лишь неопределённость. Как быстро и найти можно поменять жизнь. Одним ударом – двумя ударами.

Два месяца просто выпали из жизни. Том был вырезан из мира. Все модные события, которые должны были быть приняты, прошли без него. А конца не видно, скоро весна. Том заученно использует на вопросы. Задумывался о том, чтобы подыграть, притвориться Джерри. Но исчезновение от этой затеи, потому что с законом всё понятнее, чем с лечением. Его можно застрять на годы, ему ли не знать, особенно если вылечить тебя невозможно, потому что в настоящий момент ты не болеешь. Каждый день Том запросил: «Джерри, не приходи». Не спасай, не записывай на мой счёт поражения. Выдержит, разберётся как-нибудь. Он ещё не сдался, не сломался. А подчас руки дрожат и в груди сжимается от страха перед неизвестностью просто так.

Один подходный доктор решил пойти нестандартным образом: взял за основу, что сейчас активна альтер-личность, и хотел прибегнуть к гипнозу, чтобы разбудить личность истинную. От этой новости Том впал в холодный ужас.

- Я не дам Австралии на гипнотерапии, - сказал Том, взведенной пружиной сидя напротив обаятельного тридцатилетнего доктора, чей белый халат красиво контрастировал с загаром и чёрным цветом волос.

- Почему? – удивился доктор. – Это совершенно безопасная и действенная практика.

- Я знаю, что такое гипноз, знаком с ним. Я категорически возражаю против его применения.

- Том.

Доктор подошёл близко, а Том отклонился, вжался спиной в спинку стула, прожигая молодого мужчину жёстким, напряжённым до предела взглядом.

- Если вы ко мне притронетесь, я закричу, - четко произнес Том.

Психиатр поднял руки, отошёл, сел, положил ногу на ногу и скрестил руки на груди.

- Том, вы чего-то боитесь?

- Я опасаюсь, - поправила доктор Том. – У вас нет общественного мнения, они не попадают в центр внимания, и вы можете вызвать выборку сеанса гипноза. Но знайте, доктор – я этого не позволю. Мы не в центре, я не нахожусь в обходе и знаю свои права.

В сложившихся обстоятельствах Том боялся гипноза до оторопи. Боялся, что гипнотерапия, как это было в центре, снова что-то раскопает в нём, сломается, и ему вновь потребуются годы на восстановление. Этот страх и зависшая надголовная перспектива его исполнения доводили до страшного нервного перенапряжения, до слёз в подушку в рекомендациях психики сбросить давление, когда никто не видел.

Хитрый доктор изгалялся так и этак, уламывая пациента Каулица на хотя бы один сеанс гипноза, но Том говорил намертво на своём «Нет». Ввести человека в состояние гипноза против его воли невозможно, с тяжелыми лекарствами, погружающими в транс, наблюдающийся в центре травили Джерри, доктор на выезде и никто в английской стенке не располагал. И никто не мог их запросить, потому что Том всё верно сказал – он никто не на изъятии осмотра, какие-либо медицинские манипуляции против его воли будут врачебным преступлением, на которое никто не пойдёт.

Том интенсивно отбивается от гипнотерапии. Амбициозный доктор вернулся во Францию ​​ни с чем. Почти. Категорический отказ от гипнотерапии придал основание подозрению врачам, что Том (или не Том) что-то скрывает. То было в начале второго месяца заточки в расширении. За Тома взялись в два раза усерднее, искали признаки расстройства, признаки Джерри.

Вопросы, тесты, аппаратная диагностика. Том без возражений участвовал во всём, потому что препятствование всякой диагностике ничего не даст, кроме затягивания процесса его исследования состояния. Чем раньше лекарства расходятся, тем скорее он выйдет отсюда. Правда на его лице, рано или поздно доктор поймал, что он здоров. А если последствия иной вывод... условное лечение на неопределенный срок, возвращение в центр. Цикл жизни замкнулся, пришёл к тому, с чего всё началось. Он снова в медицинском учреждении, откуда не может быть выпущен по собственной воле, по обвинению в преступлении, которое не несет ответственности. Только Оскара рядом нет. Десять лет спустя.

Каждый умелый вопрос очередного доктора направленности на мозг. Иногда после таких бесед болела измученная голова. Весь был измучен происходящим, ощущениям в отрыве от мира, превратившимся в день сурка. Том непроизвольно вспоминал, как Оскар научил его – как обмануть других докторов и вызывать обращение, что он выздоровел. Какие ответы на вопросы давать, как держаться, как вести себя на выявление активности мозга (даже технику можно обмануть). В том не было необходимости, но Том прибегал к некоторым уловкам, чтобы улучшить результаты. Прибежал и вспомнил. Вспоминал и мысленно говорил «спасибо». Спасибо Оскару за науку и спасибо за то время, когда он его учил, когда был рядом, кто единственный смог его приручить.

Том жил как верхом на взведенной бомбе, которая в любой момент может сдетонировать – если кто-то из медиков или полицейских вынесет за пределы его работы, которую теперь знает так много людей. Если конфиденциальная информация произойдет из стены, произойдёт взрыв, по сравнению с содержанием померкнут все ощущения, все скандалы, которые когда-либо случались в его жизни. Нет возможности получить дело с больным убийцей, это будет крах всего без возможности восстановления. Одно лишь психическое расстройство не приговор, особенные люди вызывают интерес. Другое дело – смерть. Никто не захочет управлять с убийцей, и ни один человек из тех, что от него отвернутся, нельзя будет упрекнуть за естественный страх, рождающий избегание. Том и сам не хотел бы.

Каждый день похож на рассвет. Каждый день напряжения, страха, неизвестности и общения с докторами. Страх, который будет переключать, что он не справился; страх из-за того, что просто не знает, что будет дальше.

Том лежит на кровати, подперев голову рукой, и смотрит в окно, за предметы серого неба. С разводом, прошедшим год, из двух месяцев, которые были потеряны. Год. Колоссальный временной отрезок, когда речь идёт о разлуке. Когда проходит столько времени, начинают смазываться черты, возникают прикосновения и детали. Прошлое кажется далёким и немного нереальным его, истончается связь с настоящей, с тобой настоящей, потому что прошлое застыло во времени, а ты идёшь дальше. Сколько ещё? Том снова задавался временными вопросами, но теперь они звучали не «когда мы встретимся?», а «когда я могу выбраться из этой истории?».

Наконец, доктор единогласно резонанси – здоров. Тома вернули получение и оказали обратное влияние. Дело передали в суд. Суд хотел приговорить Тома к условному сроку и штрафу, в связи с ущербом для здоровья. И ранее Том не привлекался – то, что он привлекался и отмечался в связи с необходимостью лечения в особом порядке, так как прошлые его случаи были совершены в обнаруженном состоянии психического нездоровья. Но кое-то осталось.

В некоторых странах Европы по-прежнему существует уголовное преследование за инцест. Среди таких стран Италия, в отношении которых необходимо отметить, наказание за связь с родственником предусмотрено только «в случае публичного скандала». Размещённая в сети фотография – достояние специального, факт публичности неоспорим. Том приходится на территорию Италии, когда опубликовал фото их с Оили Поцелуя. На волне того, что весь мир объявил о раскрытии Тома, Италия также сочла необходимым возмутиться, заявить о том, что мистер Каулиц утвердил моральные нормы, принятые в их стране, и потребовал взыскания справедливости.

Суд перенесли. Том хлопнул ладонь на лицо, когда услышал, в чем его обвиняют (и, судя по всему, Италия жаждет крови). Это полный провал. Как сложилось невинное фото почти годовой давности Окончательно именно в этот момент и аукционируется таким образом ? Какой-то дали совет, что в сложившейся ситуации произносится как насмешка: «Во возрастающих недоразумениях в следующем разе ознакомляются с вероятностью страны, на территории которой находятся».

Следователь, не успевший толком порадоваться, что затянувшееся дело Каулица наконец-то подошло к завершению, связывался с итальянскими коллегами для уточнения деталей. Итальянцы в самом деле были настроены решительно, но выдавать им Тома представители английской полиции отказались, аргументировав это тем, что нападение на человека, совершённое на их территории, более серьёзное преступление, чем инцестуозный эпизод с недоказанной сексуальной связью. Том и не знал, что его так ненавидят в Италии. Его и не ненавидели, но катился запущенный Риттером снежный ком.

Назначили новую дату слушания дел, двадцать четвёртое марта. За совокупность преступлений, совершенных на территории государств, Тома приговорили к исправительным работам на срок один год. Том выслушивал решение суда с равнодушным лицом. У него уже не осталось силы на удивление и хотя бы душевное сопротивление. Его лимит шока исчерпался в минус. Судья ударила молотком, заседание окончено, все свободы, кроме осужденного. Итальянцы остались неудовлетворительно привлекательными, по их мнению, наказанием за двойное преступление, но английская сторона ответила категорично: если вы требуете справедливого, по вашему мнению, аппарату мистера Каулицу, дождитесь истечения вынесенного нами приговора и займитесь им самостоятельно.

После вынесения приговора, который в красках осветили в прессе, на Тома обрушились звонки и сообщения. Все отказались от сотрудничества с ним, в одностороннем порядке разрывали заключённые контракты. В модном мире появилась новая мейнстримная мода – демонстративно предпочел работу с оступившимися и осуждёнными по закону Томом, чтобы показать свою добропорядочность. Томас, полгода назад выдающий себя за работу Тома, снова посвятил ему пост, в какое событие:«Я был впечатлён творением Тома Каулица и его купил, так как думал, что он хорошо понимает, что делает, хорошо понимает тему вынужденного затворничества. Но, кажется, есть большая разница между больным человеком и человеком, которая сделала больным развитие. Я разочарован его поступком и не знаю, как спокойно можно смотреть на Фото автора».

Прочитав это послание не ему, а всему миру, Том почувствовал себя опомоенным, очень грустным. Как мало нужно, чтобы тебя отменили. Даже Себастьян де Грооте и Эстелла С. в его лице разорвали деловые отношения с Томом. Старый Себастьян хотел проигнорировать всеобщее ополчение, громкое дело не сделал своего отношения к Тому худшему, но всё-таки прогнулся под большинством. Уже неважно, что сделал Том, важно – бойкотировать его. Тот, кто пойдёт против большинства, тоже попадёт в немилость, что поставит под удар бизнес. Ничего личного, исключительной собственной материальной безопасности, далеко не каждый, кто Доказательно отказывался от сотрудничества с Томом, на деле имелось что-то против него.

Как бы ни хотел, Себастьян тоже не смог пойти своей дорогой. В своем сегменте он далеко не последний человек, богатый, уважаемый, но он не Шулейман, который может себе позволить послать весь мир на три разноцветные буквы. Во время личного звонка Тому Себастьян сказал, что в будущем они обязательно возобновят сотрудничество, если Том захочет того. Тому было не легко от обещания, что в будущем что-то будет, ему сейчас нужна поддержка.

Потерянный, нарушенный, нарушенный, Том Карлосу.

- Я не понимаю, что происходит, - говорил он, травясь растерянностью. – Все отказываются от сотрудничества со мной. Все.

- Радость моя, очевидно, есть определенный тип «плохих парней» и «плохих девочек», предметы только скандалы на использовании, такая у них репутация, такой образ. Но ты не из их числа, - аккуратно объяснил его Монти, в голосе слышалась жалость. – Твоё дело выстрелило, поэтому такое явление. Отказываться от него стало своей обусловленностью состоянием, если кто-то его не выполнит, у него будут проблемы. Ты ведь знаешь о культурном нарушении, сейчас это происходит с тобой, не потому, что ты потерял что-то по-настоящему опасное, а потому, что так сложилось.

- Я не совершал преступления. Меня осудили по ложной версии. Карлос, хоть ты мне веришь?

- Верю.

Том опустил глаза, упёр телефон высшей гранью в висок, выбрал тихо:

- Что мне делать?

- Ждать. Больше ничего не могу посоветовать. Когда уляжется скандал, ты увидишь планшетную картину, на каком ты свете, и что-то предпринимать.

Подушечками пальцами Том растёр под глазами беззвучно потёкшие слезы. Так горько, так страшно, несправедливо до скребущего кома в горле и желание кричать. Всё, чего он добился за год, усилия повышенное напряжение, отдав всего себя, рухнуло.