Одиночество

На землю... Спустись на землю,
Пока не поздно, протри глаза...
Вокруг тебя одни враги,
И дела не с той ноги. Или бей, или беги.
Пока ты живой, но это так - случайность,
За всё придётся платить.
Реальность!..

Слот, Real time©

Том удивился, узнав, что Ив Сен Лоран принадлежит другому модному дому, а именно Гуччи. Ведущий дизайнер Сен Лорана, который также участвовал в создании коллекций Гуччи, пожелал лично познакомиться с тем, кто будет представлять новую линию одежды лицом и мастерством фотографа, с тем, о ком только слышал осенью, но не видел. Его терзали сомнения, что Том справится, он слишком молод. Но после личного знакомства дизайнер изменил своё мнение. Том показался ему очень интересным молодым человеком с большими перспективами. Очень большими перспективами, о которых хотелось узнать больше.

Ведущим дизайнером Сен Лорана был мужчина с необычным именем Риттер, немец по национальности, во внешности которого явно угадывалась примесь азиатской крови, он обладал натуральными иссиня-чёрными волосами и тёмными глазами, в одежде также отдавал предпочтение исключительно тёмным оттенкам, что никак не сказывалось на разнообразии создаваемых им коллекций. Сперва у Тома от него был холодок по коже, но постепенно привык, напоминал себе о Миранде и том, что многие творческие люди немного странные. Риттер вёл себя обычно, выглядел тоже, разве что более с иголочки, чем простые люди, но отчего-то рядом с ним Том чувствовал себя неуютно. Но запрещал себе это ощущение, потому что раз дизайнер пожелал общаться, надо общаться, у них впереди серьёзная работа. И ведущий дизайнер Сен Лорана – значимый человек в модном мире, они все друг друга знают, это знакомство может быть полезным, потому соглашался на общение.

Риттер крепко за него взялся, назначал встречи, хотя до назначенных дат работы оставалось два месяца. Том принимал его условия, проявлял участие и заинтересованность, даже тогда, когда хотел домой и не говорить о работе. Они гуляли по вечернему декабрьскому Лондону, Риттер рассказывал что-то, а Том отвлёкся, задумался, что почему-то несправедливо забыл об Армани. Надо исправить эту оплошность, потому что Оскар любит Армани тоже.

- Том, мне помолчать? – осведомился Риттер, заметив, что собеседник не с ним.

- Нет, продолжайте. Извините, я задумался.

- О чём? – поинтересовался мужчина.

- О том, где и как провести Новый год, - солгал Том о наиболее насущном варианте.

- У вас до сих пор нет планов на праздник?

До нового года оставалось всего две недели, все нормальные люди давно знали, как его встретят. Потому изумление и непонимание Риттером Тома было вполне обосновано, в его мире всё подлежало заблаговременному планированию и строгому учёту, сказывалась немецкая педантичность, давно ставшая стереотипом, но справедливая для многих.

- Нет, - отвечал Том, не прилагая никаких усилий для сочинения лжи, так как это незначительная ложь, лёгкая, ничего не значащая в перспективе. – Я не люблю заранее строить планы на праздники, многое может измениться, например, настроение.

- Так можно остаться вовсе без праздника.

- Не беспокойтесь, Риттер, я не останусь, - с лёгкой улыбкой на губах сказал Том. - А если и случится так, я могу провести праздник в одиночестве и не буду от этого страдать.

- Вы тоже не любите шумные вечеринки?

- Вы тоже? – удивился в ответ Том, взглянув на собеседника.

- Не могу сказать, что я категорично не люблю вечеринки, но иногда на праздники мне хочется побыть в одиночестве, - объяснил свою позицию Риттер.

- У меня в чём-то похожая ситуация. Только я всё-таки предпочитаю быть среди людей, но могу проводить время и в одиночестве, - в свою очередь поведал Том и в этом не солгал.

После того, как понял, что до Нового года они с Оскаром уже вряд ли встретятся, слишком мало времени оставалось и никаких событий до этой даты, которые могли бы свести, Тому стало всё равно на праздник. В принципе, он провёл без праздника так много праздников, что привык к одиночеству в какие-то важные дни, давно прошло то время, когда страдал из-за того, что никого нет рядом, никто не поздравил и некому поздравить. Праздник – это всего лишь день, которому принято придавать большое значение, он не обязательно бывает особенным, зато счастливым праздником может стать любой обычный день.

- Ты можешь присоединиться к моей новогодней вечеринке, - предложил Риттер.

- Спасибо, за приглашение, буду иметь тебя в виду. Но, наверное, я проведу праздник с семьёй.

Риттер кивнул и сказал:

- Позвони, если передумаешь. Скажу, где будет вечеринка и во сколько начнётся. Число гостей ограничено, но для тебя лишнее место найду.

- Да, я занимаю немного места, - неудачно пошутил Том.

В свою очередь Риттер обвёл его взглядом и сказал серьёзно:

- Твоя изящность большая редкость и ценный подарок природы. Благодаря этому ты до сих пор можешь показывать оба пола.

- Не скажу, что хотел бы быть крупным и мускулистым, но иногда моё телосложение и моя внешность доставляют мне неудобства.

- Например? – спросил Риттер, с пытливым интересом глядя на парня.

- Моя внешность привлекает всяких мужчин с недобрыми намерениями. Мне так кажется.

- Твоя внешность привлекает гораздо больше людей, - не согласился с парнем Риттер и как бы невзначай обнял за талию.

Тому было неприятно прикосновение, но он стерпел, промолчал, потому что, опять же, в модной среде, среди фотографов и дизайнеров, подобным образом ведёт себя большинство: бесстыдно вторгаются в личное пространство, дотрагиваются, обнимают, целуют, забывая спросить разрешения на контакт. Хорошо, что куртка дутая, сильно притупляет ощущения.

- Мы пришли, здесь я живу, - сказал Том, когда они остановились около подъезда.

Окинув взглядом дом, Риттер спросил, по факту напросился:

- Пригласишь в гости?

Том пожал плечами:

- Заходите.

Открыв подъездную дверь, он первым зашёл внутрь. На лифте поднялись на нужный этаж. Том поискал по карманам ключи и вставил в замок. Переступив порог квартиры вслед за парнем, Риттер огляделся и поинтересовался:

- Предпочитаешь аскетизм?

- Вроде того, - ответил Том, разматывая объёмный вязаный шарф.

А на самом деле всё иначе, не так мало ему надо для комфорта, как полагал, живя в лучших условиях. В тёмной трёхкомнатной квартире на окраине Тому было тесно, иногда вплоть до чувства, что задыхается в ней, стены маленькой замкнутой бетонной коробки давят. Привыкнув к огромным апартаментам Оскара, в которых можно часами гулять без чувства, что ходишь по кругу, в обычных квартирах Том ощущал себя заключенным в клетку, в которой не разогнуться в полный рост, отчего все мышцы болят. Но снимать более просторное и роскошное жильё, что уже мог себе позволить, не хотел. Был уверен, что скоро вернётся в шикарные апартаменты в центре Ниццы.

Сняв верхнюю одежду и разувшись, Том обратился к гостю:

- Хочешь чая или кофе?

- Кофе, без сахара.

За парнем Риттер прошёл на кухню, сел за стол и наблюдал, как тот ставит чашки, заправляет кофе-машину, завораживая доведёнными до автоматизма движениями тонких рук. А Том вспоминал, как много раз он готовил кофе в доме Оскара, Оскару. Бесчисленное количество раз, начиная от того, когда в далёкие восемнадцать, для него, дикого мальчика, навороченная массивная кофе-машина была диковинным зверем, к которому не знал, как подступиться, на какие кнопки жать. И заканчивая... Когда был последний раз? Не вспомнить, потому что это такое обыденное повседневное действие, на которое не обращаешь внимания. Безысходным фатализмом пропитано то, что никто на свете не знает, что однажды он делает что-то в последний раз.

Но у него не было последнего раза. Последний кофе для двоих в далёком-далёком будущем, через полвека как минимум. Том нажал на кнопку, добавил в свой кофе молока, когда аппарат наполнил чашки, и поставил кружки на стол. Сел рядом с гостем и сразу сделал малюсенький глоток всё равно обжигающего кофе.

- Горячо, - прокомментировал Том свои ощущения, облизнув губы кончиком обваренного языка, обнял ладонями белую чашку.

- Торопишься?

- Когда дело касается еды – я всегда тороплюсь, - Том улыбнулся.

- Никогда бы не подумал, что ты любишь поесть.

- Но это правда. Я могу за раз съесть много и через полчаса снова поесть.

- Я наоборот предпочитаю вставать из-за стола с лёгким чувством голода.

Том покачал головой:

- Мне этого не понять. Если я не поем, я всё равно поем.

- Это мило. Хороший аппетит у человека создаёт чувство уюта.

- Может быть, - Том пожал плечами, не зная, как ещё прокомментировать слова мужчины.

До Риттера его аппетит комментировал только Оскар и это были не комплименты. Хотя эта мысль не очень справедлива, Оскар только вначале пинал его за неуёмный аппетит, а потом сам был рад, чтобы он ел.

- Том, ты не хочешь попробовать себя в дизайне одежды? – спросил Риттер. – У тебя развито творческое мышление и видение прекрасного, есть все задатки.

- Не думаю, что у меня может получиться, - тактично возразил Том. – В фотографии я только беру что-то уже готовое и создаю из этого композицию, совершенно другое дело создавать что-то с нуля, тут одним видением прекрасного не обойдёшься. К тому же моя сестра дизайнер, я не хочу создавать ей дополнительную конкуренцию в своём лице. Это было бы некрасиво, потому что для Оили быть дизайнером - это мечта с детства, дело всей жизни, а для меня в лучшем случае ещё один способ заявить о себе и дополнительный источник дохода.

- Сестре повезло с тобой. У меня с сестрой совершенно другие отношения.

- У вас не очень хорошие отношения?

- Нет, в детстве и юности мы были очень близки, мы погодки, разница меньше года, потому росли практически как близнецы. Уши знала, что я мечтаю создавать одежду, и зачем-то назло мне тоже подалась в дизайн. На первых порах она добилась успеха, а я остался ни с чем, в её тени.

- А сейчас? – спросил Том. – Я ничего не слышал об Уши Ким. Или у неё другая фамилия?

- Фамилия та же. Но не прошло и пяти лет успеха, как Уши подсела на тяжёлые наркотики и совсем скололась, поэтому ты о ней ничего не слышал. Сейчас она медленно умирает.

В ярком выражении шока Том округлил глаза:

- Вы не пытаетесь ей помочь?

- Зачем? – совершенно спокойно произнёс в ответ мужчина. – Не нужно спасать того, кто этого не хочет. От моей сестры уже ничего не осталось, только гниющее тело с остатками примитивного разума.

Том не мог переварить его позицию, не мог понять. Тряхнул головой.

- Наверное, это не моё дело, но я считаю, что так нельзя. Нельзя отворачиваться от близких, какими бы они ни были. Я сам был на месте того, от кого отвернулись, и знаю, насколько это больно и страшно, и был на месте того, кого поддержали вопреки всему.

- Ты справился, когда от тебя отвернулись, значит, захотел, - бескомпромиссно заключил Риттер. – Всё дело в желании. Думаешь, мы не пытались помочь? Пытались. Но Уши посылала нас и говорила, что хочет так жить, однажды она разбила маме голову, когда мама со слезами пыталась уговорить её лечиться. Наркотики – это болезнь гораздо более глубокая, чем физическая зависимость, это определённый склад психики.

Жестокий он человек. Чувство дискомфорта, которое испытывал с ним, приобрело для Тома конкретную причину. Повернувшись к Риттеру, Том подпёр кулаком висок и сказал ему в глаза:

- Однажды я пырнул ножом брата. Что скажете?

- Скажу, что никогда бы не подумал, что ты на такое способен, - ответил тот, оглядывая парня.

- А я способен. И не только на это.

Резко отодвинув стул, Том встал из-за стола и отошёл к окну, обнял себя за локти. Тема отказа от члена семьи вызывала в нём до дрожи сильный отклик. И не думал, что так накроет от несправедливости за незнакомую женщину, которая сама выбрала путь разрушения. Риттер тоже поднялся из-за стола, подошёл к парню, мягко положил ладонь на худое напряжённое плечо.

- Том, прошу прощения, если мой рассказ тебя обидел. Я так и думал, что не нужно этого говорить.

Том протяжно вдохнул, сверля взглядом оконное стекло, в котором отражалась комната, и ответил:

- Неважно, что я чувствую. Важно, что ты бросил сестру, и другой у тебя уже никогда не будет. Она умрёт, всё. Наверное, ей тоже страшно умирать, даже если она не может остановиться.

Риттер повернул парня к себе, коснулся ладонью щеки, сухой и горячей из-за старых, не пролитых слёз мальчика, которого предали родные, что собрались комом в груди, но не дошли до глаз.

- Том, если я постараюсь всё исправить, тебе станет легче? – произнёс мужчина.

Том моргнул: да. Риттер мог пообещать что угодно, Том всё равно не проверит. Как и сказал, он считал, что от его когда-то родной сестры осталась лишь оболочка с тараканьим сознанием, и спасать это существо не видел смысла. Риттер приблизился и коснулся губами губ Тома, вовлёк в поцелуй. Том медленно, без энтузиазма ответил, трепеща ресницами. Риттер застал его врасплох, в момент растерянности, нежностью, участием и теплом контакта влез под кожу, воспользовавшись уязвимостью смятенной души.

Но Том очнулся, отстранил от себя мужчину, отошёл вбок:

- Вам будет лучше уйти, - он намеренно перешёл на «вы», подчёркивая дистанцию между ними.

Ушёл в спальню, рассчитывая, что напросившийся гость покинет квартиру, а дверь он закроет потом. Риттер последовал за ним, обнял со спины, повернул к себе, попытался снова поцеловать. Том отвернул лицо, не предпринимая пока попыток вырваться из объятий.

- Риттер, вам лучше уйти, - повторил Том.

- Один поцелуй, и я уйду.

Том обречённо вздохнул и закрыл глаза, позволяя себя поцеловать. В последние недели он проводил время с Риттером слишком часто и устал, слишком устал, чтобы спорить. Пусть целует и уходит, на поцелуй Том не отвечал. Но Риттер поступил иначе, опрокинул его на кровать, и Том раскрыл глаза:

- Что вы делаете?

- Разве тебе не нравится? – произнёс Риттер, забираясь руками под тонкий свитер Тома.

Ладони у него были на удивление жесткие для человека искусства. Том непроизвольно втянул живот от почти интимного прикосновения к уязвимому месту, лишившемуся защиты одежды.

- Мне не...

Договорить Том не успел, его заткнули поцелуем, в котором не мог нормально вдохнуть, только мычал возмущённо, крутясь в сковывающих объятиях навалившегося на него мужчины.

- Думаешь, я не понимаю, почему ты соглашался на все встречи? Ломаешься? Хочешь поиграть? – говорил Риттер, задирая на Томе свитер. – Давай поиграем, меня это тоже заводит...

- Отпусти!

Том ударил Риттера ладонью по плечу, но тот отбил его руку, прижал предплечьем. Больно, передавил запястье. Том тормозил от растерянности, от неспособности поверить, что этот человек, не какой-то маргинал, а талантливый, именитый дизайнер, грубо домогается его и не обращает внимания, что переходит черту, за которой насилие, думает, что всё добровольно, что он играет. Не мог поверить, что этот человек движется к тому, чтобы взять его силой. Но поверить пришлось.

- Отпусти!

Том взывал к мужчине, просил оставить его в покое, сопротивлялся, крутился. Но он потерял главное – выигрышную позицию. Когда ты лежишь на спине, придавленный сверху весом другого, более крупного человека, возможности манёвров сокращаются до минимума и вместе с этим уменьшаются шансы вырваться. Том не мог поднять и отвести руку для удара, не мог ударить ногой достаточно сильно, чтобы это дало результат, потому что ноги разведены, а между ними потенциальный насильник, не слышащий слова «нет», не верящий ему.

Сердце колотится в грудину, паника, бессилие. Кое-как дотянувшись до ночника, Том ударил им Риттера по голове. И второй раз ударил, когда тот замер и покачнулся. От второго удара мужчина скатился на пол и не поднялся. Том сел, тяжело дыша, с заходящимся сердцем смотря туда, куда упал неудавшийся насильник.

- Риттер?

Том поставил ночник, встал с кровати. Дизайнер не отзывался, лежал лицом вниз, на полу около его головы можно было разглядеть капли крови. Том зажал рот ладонью. Что он наделал, он что, убил его? Том не решился проверить у Риттера признаки жизни и не придумал ничего лучше, чем сбежать. Схватив с вешалки куртку, он спешно покинул квартиру. Потому что то, что там, в спальне, могло всё перечеркнуть, могло перечеркнуть его жизнь.

Полночи Том провёл на улице, в растерянности, в оглушении, кишащем сложными мыслями, в диком напряжении, от которого сжимал руки в замке до белого цвета и онемения пальцев. Перчатки не взял, руки мёрзли. Спасающий от зимы тёплый шарф тоже остался дома, холодный влажный воздух облизывал лицо, обтекал шею, ища лазейку за шиворот, и Том хохлился и прятал нос в воротнике куртке. На вторую половину ночи, зовущуюся ранним утренним часом, заселился в отель, чтобы вконец не окоченеть и хоть немного поспать.

Утром Том вернул ключ-карту на ресепшен и вернулся домой. Дверь в квартиру была приоткрыта. Вчера захлопнул её. Или нет? Не мог вспомнить, в такой спешке скрывался с места вынужденной самообороны, ставшей преступлением. С опаской, дыша тихо-тихо, Том переступил порог квартиры. Прислушивался настороженно, не раздевшись, пошёл в спальню. На полу около кровати Риттера не было, как и в комнате и в квартире, только почерневшие капли запёкшейся крови да смятое покрывало говорили о том, что он здесь был.

Ушёл. Значит, живой и способен самостоятельно передвигаться, обошлось. Наконец-то Том смог выдохнуть, прикрыл глаза, ощущая, как расслабляются мышцы, отчего опустились плечи и тело ослабло. Всё в порядке, он не убил дизайнера, страшная беда миновала. Только о сотрудничестве с Сен-Лораном теперь придётся забыть. Хотя, может быть, и нет. Риттер едва ли захочет, чтобы о случившемся узнали, стало быть, сделает вид, что ничего не произошло, и не будет вставлять палки в колёса.

Том принял душ, чтобы смыть с себя осадок страшных вечера и ночи, и лёг спать, поскольку в отеле проспал не больше трёх часов. Но в полдень его разбудил звонок в дверь. С большой неохотой Том выбрался из-под тёплого одеяла, натянул домашние штаны и майку и пошёл открывать.

- Добрый день, сержант Брайнт, - представился мужчина в форме, что стоял справа, и с суровым лицом спросил: - Вы Томас Каулиц?

- Том, - машинально поправил парень, переводя удивлённый и непонимающий взгляд с одного полицейского на другого. – Да, это я.

Не мог понять, даже предположить не мог, почему к нему пожаловала полиция. В этой квартире он живёт законно, по договору, срок визы истечёт только в апреле, тогда же её нужно будет продлить, никаких правонарушений не совершал. Второй полицейский, назвавшийся инспектором Янгом, раскрыл причину их раннего для Тома визита:

- Вы задержаны по обвинению в нападении на мистера Риттера Кима.

У Тома округлились глаза.

- Что? – воскликнул он. – Это ошибка, я не нападал на него!

- Ошибка или нет – разберётся следствие, - холодно ответил инспектор Янг. – Вам нужно время, чтобы переодеться?

Том ещё раз перевёл напряжённый взгляд с одного служителя закона на другого и машинально отступил назад, подальше от порога и от незваных гостей.

- Мне не нужно время. Я никуда не пойду.

- Мистер Каулиц, у нас есть законные основания для вашего ареста. Если вы не пойдёте с нами добровольно, нам придётся применить силу, - не дрогнув ни единым мускулом, объяснил всё тот же инспектор.

- Но это ошибка... - растерянно проговорил Том, большими глазами смотря на мужчин.

Не нападал он, не нападал! Он защищался! Что происходит? Тому ничего не объясняли, их дело только предъявить обвинение и доставить обвиняемого в участок. Том спорил, повторял, что не виноват, и отказывался покидать квартиру, но ему повторили, что в случае сопротивления его помимо желания выведут к ожидающей у подъезда машине. Уточнили, что второе предупреждение – последнее, на третий раз они имеют право и обязательство не просить. Тому ничего не оставалось, как повиноваться. Попросив пять минут, чтобы переодеться, он ушёл вглубь квартиры, оставив дверь открытой настежь. Полицейские честно ждали с внешней стороны порога, не предпринимая попыток пройти в квартиру, на что у них не было права, за исключением случаев активного сопротивления, при которых невозможно задержать человека, не нарушив границы его жилища.

Вернувшись к полицейским, Том надел куртку и обулся, положил в карман телефон и бумажник. Не верил, что всё серьёзно, думал, что скоро поедет обратно на такси, потому с собой нужны деньги.

- Вытяните руки.

Том выгнул брови, удивлённый непонятной просьбой сержанта. Но увидел наручники, мотнул головой, отшатнулся. Какие наручники?! Не преступник он, не преступник!

- Сэр, прошу, не оказывайте сопротивление, - произнёс инспектор, проявляя большое терпение.

Том поджал дрогнувшие губы, попросил в ответ:

- Не надо наручников. Я публичная личность, я не хочу, чтобы меня видели в наручниках.

К его просьбе остались глухи, на запястьях застегнули стальные браслеты. Том пошёл с полицейскими, но не переставал повторять, что его задержание – ошибка, что он ничего не сделал, он защищался, потому что Риттер пытался его изнасиловать.

- Сэр, поберегите слова для следствия, - официально порекомендовал сержант.

Том закрыл рот. Понял, что сейчас его не послушают, не слышат. Под взглядами немногочисленных, но очень любопытных зевак его вывели на улицу, усадили в машину. Том тупо смотрел на свои скованные руки, не веря, что происходящее реально. Охватило сильнейшее, студящее кровь дежа-вю. Но внутри продолжала пульсировать светлая, немного наивная вера, что это лишь неприятный эпизод, а не начало большой беды. Что расскажет, как было дело, и они с полицией разойдутся с миром, потому что его вины нет, не может быть виноват тот, кто защищался от жестоких действий, если только ты не превысил допустимую самооборону и не убил, чего он не сделал.

В участке Том рассказал о вчерашнем вечере, о том, как мистер Ким домогался его, как не слышал отказа и просьб отпустить и применял силу. Но Риттер поведал полиции совершенно иную версию. Не только жестоким человеком он был, но и очень честолюбивым и решил отомстить за отказ и унижение, которым для него стала травма головы. Риттер сказал, что он по приглашению Тома зашёл к нему в гости, они по-дружески проводили время, обсуждали рабочие вопросы, но в какой-то момент поспорили, и мистер Каулиц нанёс ему два удара лампой по голове, которые уже были зафиксированы медицинской экспертизой. Даже мотив Риттер придумал: он нелестно высказался о творчестве младшей сестры Тома, Оили Роттронрейверрик, что послужило началом спора, окончившегося членовредительством. От шока Том открыл рот, когда следователь пересказал ему эту бессовестно лживую версию. Он сорвался на крик, доказывая, что это неправда, так возмутила несправедливая, гнусная ложь человека, который хотел его изнасиловать.

Вечером того же дня Тома отпустили домой под подписку о невыезде. При выключенном свете он сидел на краю кровати, попросту оглушённый всем, что на него свалилось, но продолжал верить, что справедливость восторжествует, ведь правда на его стороне. Да, он ударил, но – у него был для того весомый, оправдывающий применение насилия повод.

Следствие никому не верит на слово, оно ищет доказательства, чтобы выяснить правду. Но улики были не на стороне Тома. Травмы Риттера зафиксировали, они полностью согласовывались с его версией, а на теле Тома не было никаких повреждений, которые могли свидетельствовать о схватке, в ходе которой он был вынужден защищаться тем, что попалось под руку. Нежная кожа, на которой легко проступали кровоподтёки, в этот раз подвела. У Тома остался всего один синяк на запястье, чего крайне мало для подтверждения совершённого над ним насилия, разорванную одежду Том тоже не мог предъявить, её не было.

В его квартире нашли тот самый ночник и кровь мистера Кима на полу. Видео с камер наблюдения подтвердило, что никто никого не принуждал, Том добровольно впустил Риттера в подъезд и впоследствии в квартиру. Старушка-соседка, которой вечно всё интересно, поведала полиции, что да, сосед её в тот день приводил домой какого-то ухоженного мужчину, они громко разговаривали, а потом раздался грохот и всё стихло. И вообще, странный парень этот её сосед, нелюдимый, регулярной работы нет, исчезает куда-то. У старушки уже начиналась деменция, но об этом никто не знал, в том числе она сама, и выглядела она нормальной, убедительной, потому у полиции не было причин не поверить её словам.

- В тот вечер меня не было дома, - отвечала полиции другая соседка, молодая брюнетка. – Что я могу сказать о Томе Каулице? – Она задумалась. – Не знаю. Я слышала, что он знаменитый фотограф, работает с Гуччи, Баленсиага и прочими, но мне кажется странным, что при этом он живёт здесь. Мы никогда не разговаривали. Когда мы встречались в коридоре, Том проходил мимо и никогда не здоровался.

Полицейский кивал и записывал. Ещё одна соседка, что живёт этажам ниже, сказала, что тоже слышала какой-то грохот и то ли крики, то ли разговор на повышенных тонах. О смысле нечаянно услышанного ничего сказать она не могла, ничего было не разобрать. Никто не рассказал, как всё случилось на самом деле, потому что никто не знал; никто не сказал, что Том кричал: «Отпусти!», потому что никто не слышал, что скрывалось за повышенным голосом.

Том ходил в полицейский участок как на работу, качал головой, отказывался верить. Его сделали без вины виноватым. Всё было против него. А у него в доказательство своей невиновности были только слова, которые не аргумент.

- Мне надо было позволить ему меня изнасиловать, чтобы предъявить доказательства?! – психанув в конце концов, Том ударил кулаком по столу следователя.

Тот с невозмутимым видом поправил сдвинувшиеся от удара бумаги и сказал:

- Мистер Каулиц, то, как вы себя ведёте, подтверждает, что вспышки гнева вам не чужды и в этом состоянии вы способны применить силу.

Остудило. Том разжал кулак, убрал руку со стола.

- Я не нападал на Риттера, - в тысячный раз повторил он. – Я защищался.

- Мистер Каулиц, - следователь подался вперёд, облокотился на стол и сплёл пальцы в замок. – Вам не кажется странным, что на вас ни царапинки, если вы жертвы?

Том покачал головой, всё это его уже измучило.

- Риттер не бил меня, потому что я не сопротивлялся.

- Вас пытались изнасиловать, но вы не сопротивлялись? – следователь задал логичный уточняющий вопрос, и Том почувствовал, будто его назвали лжецом.

- Я не сопротивлялся со всей силы, потому что не верил, что он это сделает. Риттер думал, что я отказываю в качестве игры, - объяснил Том, под пристальным взглядом следователя ощущая на себе зловонную плёнку лжи, которой нет.

- А вы отказывали искренне? – следователь ему не верил, но вёл свою игру.

- Да, я уже много раз говорил – я ясно дал понять, что не хочу этого, и попросил его уйти, но он не послушал и пошёл за мной в спальню, где продолжил приставать.

Этот разговор в разных вариациях повторялся из раза в раз, но не приносил плодов. У Тома возникало чувство, что он бьётся о глухую стену, что мир перевернулся с ног на голову и ополчился против него. Забыл уже, каково это: когда тебе не верят, а ты говоришь правду. В последний раз так случилось в Финляндии в канун Рождества, когда мама поверила не ему. С тех пор бывало наоборот: он лгал, забыв стыд и совесть, а его каждому слову верили. Паршивее этого – быть без вины виноватым, оговорённым – немного есть чувств. Лучше уж быть бесчестным искусным лжецом, чем честным человеком, словам которого не верят.

Том ходил, опустив голову, натягивая на лицо капюшон. Конечно же, общественность узнала о происшествии между ним и дизайнером Дома Ив Сен Лоран Риттером Кимом, голодные до чужих неприятностей журналисты караулили у полицейского участка и под домом. Сначала развод с Оскаром Шулейманом, покрытый мраком тайны, потом головокружительный успех, а теперь уголовное дело о нападении на другую заметную персону модной индустрии – это пахло сенсацией. В последний год мистер Том Каулиц давал работникам печатного слова немало работы, они его любили, настолько любили, что стаей стервятников готовы были заклевать до костей и не подавиться.

Риттером пресса тоже интересовалась, но он с журналистами общался, он ведь жертва в этой ситуации, усиливал свою версию. Как учил Джерри – у кого больше связей с миром, тот и реален. Тот и прав. Том не успел первым сделать ход, теперь всё, что он может сказать, будет жалкими оправданиями.

«Некрасиво говорить человеку, что его близкий родственник обделён талантом, - говорил Риттер на записи интервью. – Но как человек, который не первый год создаёт костюмы, я имею некоторое право судить. Я не знал, что Тома настолько задевает тема семьи, это не повод лезть в драку».

Том захлопнул крышку ноутбука, кривя губы, будто откусил чего-то неимоверно горького, что теперь осело на языке. Гадко. Тошно. Паршиво. У этого человека ни совести, ни чести, а он, Том, для всех неуравновешенный агрессор. Почему его все хотят, а в итоге он от этого страдает? Тома тошнило от этой мысли, от чужого вожделения, врывающегося в его жизнь без спроса, чтобы её подорвать.

Ни слова правды, правда вывернута наизнанку и расписана не его показаниями. Всё серьёзно, как бы вначале Том ни верил, что обойдётся, окажется ошибкой. На двоих у них с Джерри десяток убийств, за которые никто не ответил по закону, так неужели его осудят и посадят за самозащиту? Это что, бумеранг, карма, ирония судьбы? Живя в безнаказанности, за исключением того, что в подростковые годы Джерри попался, за непрошибаемой каменной стеной, Том привык к тому, что закон его не видит, что наказания ни за что ему быть не может. Но обстоятельства изменились.

Оскар не поможет. Том пробовал позвонить, но блок не пропускал вызов. Просил позвонить следователя, говорил, что Оскар за него поручится, но следователь не скрывал, что просьба его смешна, и выполнять её он не будет. Не обязан. Мистер Том Каулиц совершеннолетний, дееспособный человек, который самостоятельно несёт ответственность за свои действия.